Памятник Тишине

      Через девять дней был рожден серебряный кинжал.       От жара кузнечной печи у Ивана краснели щеки и слезились глаза; потребность постоянно общаться с городским кузнецом принесла в его лексикон несколько расхожих китайских фраз, долгие часы работы над ковкой мягкого металла обращали в свинец его ноги; но когда спустя столько часов мучений и труда он впервые взял в руки серебряный кинжал, его душу вдруг охватил такой восторг, что он ощутил железную готовность пережить все это еще раз.       Но впереди ждали совсем иные испытания.       Лил дождь. Встретившись утром с Ваном Яо, Ваня отправился с ним в дом того парня, кого китаец подозревал. Первую половину пути оба молчали; Иван был взволнован письмом, которое несколько дней назад принес белый гонец, и в котором один его знакомый передавал недвусмысленный вопрос императора о том, не перепутал ли Ваня случайно командировку с отпуском.       Расследование действительно растянулось уже на несколько месяцев, и в горы постепенно приходила осень, окрашивавшая деревья садов в рубиновый алый. Ваня понимал, что нужно дать хоть какой-то отчет о проделанной работе, однако не мог и представить, что написать.       Не рассказывать же о поисках демона, верно?       Больше всего на свете он не хотел, чтобы его напряжение заметил Ван Яо и начал суету; впрочем, кажется, того тоже вдруг начали занимать какие-то проблемы, благодаря которым он молчал вот уже полчаса.       И стоило Ване подумать об этом, как Ван Яо поднял к нему свое лицо, вдруг ставшее удивительно взрослым и серьезным, сделал глубокий вдох и поинтересовался:       — Ваня… ты когда-нибудь думал о вечной жизни?       Иван растерялся.       — О вечной жизни? Нет, никогда, а что?       — Просто, — натянуто посмеялся Яо. — Ты бы хотел обрести бессмертие?       — Нет, не думаю. Не хотелось бы дряхлеть!       — Ты не понял, — возразил Ван Яо, и капелька дождевой воды упала ему на ресницы, будто слеза. — Я говорю, разумеется, о вечной молодости.       — Тоже не слишком заманчивое предложение, — поделился Ваня. — Мне кажется, бессмертный человек — бездомный человек.       Ван Яо остановился.       — Бездомный? Почему? Ведь бессмертный может накопить много денег и купить себе какой угодно дом!       Ваня вскинул брови, удивляясь, что Ван Яо не понимает таких простых вещей.       — Но «бездомный человек» — это вовсе не тот, кому негде жить! Это человек, у которого нет… как бы сказать… дома в широком смысле! Места, где его ждут.       Ван глядел печально и пронзительно.       — А что… у тебя есть такое место?       — Где-то есть. А у тебя?       Ван Яо понурил голову.       — А у меня… А у меня ноги промокли, идем уже.       Пожав плечами, Ваня поспешил за ним, не понимая, чего ради был нужен этот разговор; а Яо, не оборачиваясь и не останавливаясь, шел впереди, думая о чем-то личном и двигаясь так быстро, что скоро ему стало не хватать дыхания, а ряды домов обратились в высокие скалы.       Ваня огляделся.       — Ван Яо, где, говоришь, живет твой китаец?       Ван вскрикнул и обернулся.       — Ой, Ваня, я… я задумался…       Иван взглянул на него, поразмыслил, погладил подбородок, и, сделав глубокий вдох, подошел к Яо вплотную.       — Что тебя гнетет?       — А тебя?       — Меня? Ничего!       — Не лги, я же вижу.       Ваня опустил взор.       — Мой император ждет каких-то новостей.       — Так что же?       — Мне нечего ему передать.       — Разве ж нечего? Ведь ты так сильно продвинулся в расследовании!       Иван вздохнул.       — Куда продвинулся? Я так ничего и не знаю.       — Как, ничего? Ведь мы же нашли подозреваемого! Напиши об этом!       — Ван Яо, понимаешь…       — Напиши, хуже не будет.       Ваня покачал головой, покусал губу, потоптался на месте; но, взвесив все за и против, решил, что и в самом деле стоит сообщить правителю, что дело хотя бы не стоит на месте. Ведь он же и в самом деле не бездельничает!       — Ну, хорошо, — изрек он наконец. — А что насчет тебя, Ван Яо?       — Меня?       — Ну. Что тебя гнетет?       Яо стоял и напряженно крутил золотой перстень вокруг пальца.       — Да я просто думаю о всяких глупых вещах, это не стоит обсуждения.       — Если ты об этом думаешь, то я с радостью это обсужу.       — Тебе не будет интересно.       — Если это волнует тебя, то и я заинтересуюсь.       Яо поднял взор.       — Почему?       А Ваня вдруг почувствовал небывалое смущение, застенчиво улыбнулся, отведя взгляд, и, юля, произнес:       — Ну потому что, ну ты же понимаешь, ну…       И, как ни странно, Ван Яо понял.       — Неужели?       — Да как-то вот да.       — Я очень рад.       — Да, я, ну, как бы, в общем и целом, короче, тоже…       Губы Вана Яо растянулись в улыбке, он посмеялся в кулак и произнес уверенно и бойко:       — Вань, а у меня ботинки хлюпают! Пойдем домой, а то я простыну.       И Ваня обрадовался этому предложению.       — Пойдем, а то и правда простынешь! Подождет этот демон.       Придя домой, Ваня проводил Яо до спальни и стал усиленно искать причину не уходить к себе; а Ван Яо, будто снова без лишних слов поняв его, разлегся на подушках и завел разговор.       — В последнее время я задумываюсь… Где мой дом?       Ваня услышал в этих словах приглашение и сперва сел, а затем и лег на постель.       — Так что ты там говорил о доме?       Ван Яо сложил руки на своем животе и взглянул в потолок.       — Периодически меня охватывают тяжелые думы на этот счет. У меня нет ни родителей, ни близких друзей, никого. Я живу у случайных любовников, кочую из города в город, стоит мне им надоесть… В общей сложности я, наверное, жил у пятнадцати разных мужчин, и…       Ваня подумал про себя о том, каким нелестным эпитетом можно наградить человека с подобным образом жизни, но не стал озвучивать свои мысли.       — А тебе бы хотелось где-то осесть?       — Да… Думаю, да. Я уже устал зарабатывать себе на ночлег своим телом.       Иван не удержал тяжелый вздох. Его любовь, горячая, терпкая его любовь находила оправдание любому поведению Вана Яо, оборачивала в его пользу любой проступок и любую ошибку; и, глядя на его профиль и печальные желтые глаза, Иван видел перед собой вовсе не уставшую от своего образа жизни шлюху, а ангела, павшего жертвой людской похоти.       Впрочем, одно другому не сильно мешало.       — Ну, — Ваня вытянул ноги и спрятал их под одеяло. — Думаю, тебе понравится моя квартира. Из окон видна Нева.       — Нева? — переспросил удивленно Ван Яо. — Ты что, собираешься увезти меня в Петербург?       Ваня тепло улыбнулся и взял Яо за руку.       — Конечно. Потому что…       Яо знал, почему, но спокойнее ему от этого не становилось.       — Ваня… Я не поеду.       — В смысле? — опешил Ваня. — Почему не поедешь? Ты же сказал, что хочешь обрести дом! Ван Яо, я не собираюсь оставлять тебя здесь!       Китаец вздохнул, сел и опустил тяжелую голову на плечо Ване, сжимая его ладонь.       — Я знаю, почему ты этого хочешь; но ты не понимаешь, Ваня, я там буду лишний. Меня там никто не примет. У тебя от меня будут одни проблемы.       — Ну и пусть будут проблемы, господи, мне ведь главное, чтобы ты был рядом! Ты представь: дождливое утро, мы кутаемся в шубы, бежим вдоль реки, едим пышки, глядим на небо, что опирается на шпиль, и…       — Это все прекрасно, Ваня, но этого не будет. Когда мы поймаем демона, ты уедешь домой, а я останусь здесь. У нас не может быть общего будущего, мы не можем остаться вместе.       — Почему?       Яо не ответил, но на лице его была запечатлена тяжелая печаль; Ваня порывался было разозлиться и уйти, но любовь, камнем улегшаяся на сердце, не позволила ему и сдвинуться с места.       — Ван Яо…       Яо крепче прижался к нему, кружа голову одним своим присутствием; пересилил, завалил и навис сверху.       — Но то время, что нам отмерено, мы проведем хорошо. Так, чтобы тебе было, что вспомнить, когда будешь глядеть на Неву.       Ваня засмущался и покраснел, занервничал, чувствуя, как прикосновения теплых рук Яо заставляют кровь бурлить в его жилах, и Яо, видя это смущение, с улыбкой поинтересовался:       — Боишься меня?       Но Ваня, охваченный восторгом, возбуждением и любовной эйфорией, опустил руки на его пояс:       — Я тебя не боюсь. Я тебя люблю.       И Яо, на чьих щеках от этих слов тоже проступил восторженный румянец, прошептал:       — И я тебя… Не боюсь.       И, как свидетельство заключения этого тайного, недолговечного, но счастливого союза, их губы соприкоснулись в мимолетном, горячем, полном страсти поцелуе.       Руки Вани скользили по укутанному в шелка телу Вана Яо, губы его беспорядочно касались напудренного лица; он чувствовал, как безумно колотится в груди сердце, как странный, приятный страх покалывает кожу, и как от близости столь горячо любимого человека идет кругом голова.       Пальцы Яо проникли за воротник Ваниного кафтана, нащупали огрубевшую кожу шрамов, но он решил отложить расспросы на потом, а Ваня был ему за это благодарен; откинув подальше пояс китайского платья, Ваня проник ладонями под его полы, ощупывая нательное белье, гладя живот и спину; а Яо, расправившись с рубашкой, припал губами к широким плечам Ивана, обжигая их нетерпеливыми поцелуями.       Борьба с одеждой заняла еще некоторое время, ведь для обоих влюбленных устройство костюма партнера было малознакомо; но в итоге человеческое упорство победило упрямство тканей, Ваня вытащил из волос Вана Яо шпильку и с наслаждением зарылся в них пальцами, задыхаясь от восторга.       И совершил самую страшную ошибку, воскликнув:       — Как красиво!       Яо, еще не зная, как пожалеет об этом, оторвался от поцелуев и ответил:       — Спасибо… Ты тоже прекрасен.       А Ваня прижал прядь черных волос к губам:       — Я хочу поцеловать тебя везде!       И все было потеряно: Ван Яо чуть отстранился от него и закрылся руками.       — Только не трогай мою спину.       — Спину? — моргнул Ваня, а потом вспомнил.- Ах, да… У тебя там шрам… Ну, и что такого? У меня вон тоже шрамы, — он провел пальцами по шее. — Но ты же ее так сладко целовал…       — Не сравнивай! — возмутился Яо. — Твои шрамы тонкие! А мой — огромный…       — Да брось, — Иван тоже сел и скользнул пальцами по спине Яо, ощупывая сухую корку шрама. — Вовсе не огромный.       — Сказал тебе — не трогай! — Ван Яо оттолкнул руку Вани от себя и подхватил одеяло, чтобы завернуться в него.       Возбуждение снизошло на нет, уступив место жалости; глядя на то, каким потерянным и напуганным было лицо Вана Яо в этот момент, Ваня и думать забыл о столь желанном недавно соитии и опустил руки на плечи Вана, желая теперь его пожалеть и поддержать.       — Ну, ну, Ван Яо, не бойся, — он за плечи притянул Яо к себе и прижал его голову к своей груди. — Откуда у тебя этот шрам?       Яо смягчился и прижался к нему, обняв руками за пояс.       — Я не хочу говорить. Для меня это слишком болезненные воспоминания, Ваня. Я бы хотел, чтобы его не было.       — Ну, а мне все равно, есть он или нет. Ты у меня и со шрамом замечательный. А мою шею изрезали ошейником. Знаешь, такой собачий, с шипами наружу? Так вот. Один нехороший человек надел мне его шипами внутрь. Я чуть не умер!       — Как ужасно!       — Да, но именно после этого случая я и захотел стать офицером. Наказывать таких вот пид… нехороших людей!       Ван Яо засмеялся и закинул ноги на Ванины колени, устраиваясь поудобнее.       — А расскажи мне больше о своем детстве?       Ваня откинулся спиной на стену и завел рассказ.       Увлекательные перипетии Ваниной жизни оказались настолько захватывающими как для рассказчика, так и для слушателя, что лишь просветлевшее за окном небо смогло напомнить им о времени; кликнув слуг, Яо выяснил, что уже давным-давно настало утро, и понял, что они проговорили всю ночь.       — Надо же, — ответил Иван. — Выходит, что мы проболтали почти десять часов… А я совсем не чувствую усталости!       Но, несмотря на это его убеждение, стоило лишь его голове коснуться подушки, как Ваня забылся сном; Ван Яо с готовностью занялся тем же, и несколько часов они провели в сладкой дреме, друг подле друга, на этот раз лицом к лицу, сплетя пальцы рук и чувствуя непривычное и незнакомое тепло где-то глубоко в своих сердцах.       Ваня, не привыкший спать днем, проснулся первым. Он все еще держал Яо за руку, и при этом на его руке по-прежнему была перчатка; он хотел было стянуть ее, но подумал, что это может разбудить Яо, и отказался от этой идеи, остался лежать спокойно и неподвижно и молча глядеть на лицо возлюбленного; а за окном вдруг неожиданно растянулась пелена серых туч, и выглянуло желтое солнце. Его робкий полуденный свет залил лицо Вана Яо, остался блеском на его черных волосах и трепещущих во сне ресницах, и Ваню вдруг обуяло настолько сильное, настолько всепоглощающее чувство любви, нежности и страсти, что, обо всем на свете позабыв, он поддался этому порыву, отпустил руку спящего и сжал его в объятиях, прижал к себе, да так крепко, что в теле Вана едва не затрещали кости, а глаза немедленно удивленно раскрылись.       — Ах!       А Ваня, будто не заметив, что тот уже не спит, продолжил держать его в руках, обнимать и осыпать поцелуями его плечи; а едва показавшееся солнце уже снова скрылось за дождевыми облаками, но Иван не сумел это заметить, ведь весь мир, вся вселенная для него теперь была сосредоточена в одном человеке, в чью жизнь он так вероломно ворвался и чье спокойствие так неожиданно отобрал.       Яо охнул — в столь тесных объятиях было сложно дышать — и осторожно похлопал Ивана по спине.       — Отпусти, больно…       И лишь после этого Ваня разжал руки, но затем сразу же обнял Яо вновь, просто уже не так тесно.       — Доброе тебе утро, Ван Яо.       Они лежали друг напротив друга, расслабив свои тела и избавившись от всякого напряжения; их припухшие от сна глаза были почти неподвижны, глядели только друг на друга, их чуть помятые лица были так близко, что каждый чувствовал дыхание другого; руки были переплетены, туловища прижаты так тесно, что сердца, казалось, стали биться в унисон, и этот момент полного уединения, единения и любовной эйфории был так долог и сладок, что у Вани начала кружиться голова и закололо в носу, но он все равно не двинулся, не отвел взора и не отпустил Вана Яо от себя.       А к вечеру они все же стали любовниками.