Памятник Тишине

      Оказавшись лицом к лицу с древним злом, Ваня едва не лишился чувств.       В его жизни было мало страхов. Да, няня пугала его мрачными сказками о проказливых домовых и леших, но Ваня быстро вышел из того возраста, когда рассказы старухи могли действительно напугать, а больше ничего в мире он не боялся. Допрашивая того психопата, что убивал кудрявых юношей, глядя в его безумные глаза и слушая удивительно расчетливые речи, Иван совсем не чувствовал страха; пожимая руку самой смерти и играя с ней в догонялки во время ловли других преступников, Ваня не ощущал даже учащение ритма своего сердцебиения; и те чувства, что он испытывал во время расследования убийств в маленьком китайском горном городке, тоже сложно было назвать страхом в абсолютном смысле; но вот то, что Ваня пережил, увидев впервые в жизни демона, было действительно страхом, тем самым страхом, от которого холодеет в животе, пропадает голос, ломается разум, и чья власть с незапамятных времен управляет поступками и мыслями лысых обезьян.       От страха подкосились Ванины ноги и он упал коленями на твердые камни, закрылся руками, но даже через них чувствовал пристальный взгляд желтых глаз; он хотел отползти и спрятаться где-нибудь в стороне, но мог лишь скользить ногами по мокрым скалам, еще больше раздирая колени.       Голос демона был далекий и стрекочущий, словно ночная цикада научилась говорить:       — Ваня…       Ивана била дрожь.       — Уйди! Поди прочь! Изыди, чудовище!       — Ваня…       Ступая медленно и плавно, будто павлин, демон приблизился к Ване и наклонил к нему свое белое, покрытое похожей на мятую мокрую бумагу коркой лицо; уперся длинными и тонкими белыми руками с черными пальцами в колени; открыл широкую, безобразную пасть с черными тонюсенькими губами и мелкими белыми зубками за ними, и произнес, дрожащим и робким голоском:       — Ваня, не бойся… Я тебя не…       — Уходи! Оставь меня! Ради бога, уходи, умоляю, господи!..       Уродливое лицо демона украсила гримаса огорчения.       — Ваня, я совсем не…       Иван робко поднял на чудовище взгляд, но затем снова закрыл лицо руками.       — Уходи! Верни мне Вана Яо! Верни его! Моего Вана Яо!       — Но я — и есть твой Ван Яо! — стрекочущий голос резал уши, а угловатые плечи под когда-то изящными золотыми одеждами дернулись вверх, словно у сломанной марионетки. — Это я, Ваня, и я так тебя люблю!       — Не смей обманывать меня! — начинал злиться Ваня. — Ван Яо был совсем другим! Он любил людей и детишек, он всем делал добро… Он был ангелом, добрым, чистым и наивным!       Демон опустил длинные, похожие на перья ресницы.       — Я… Я люблю людей…       — Ты их ешь!       — Иначе я умру! Ведь можно любить птиц и обедать при этом куриным супом!       — Не сравнивай людей и куриц, дрянь! — вспылил Иван. — Ты мерзкий обманщик!       Ван Яо жалобно всхлипнул.       — Да… Да, верно, я мерзкий, я обманщик! Но я раскаиваюсь! Я правда раскаиваюсь, Ваня, я так больше не хочу! Ты все переставил с ног на голову, всю мою жизнь…       Иван взглянул на его чудовищную физиономию и не стал отводить глаза.       — Отпусти меня отсюда… Я уйду и никому не расскажу, что это был ты…       — Нельзя! Ведь тебя хотят казнить!       — Не тебе, грязный душегуб, переживать об этом!       Демон отпрянул, тоненько вскрикнул и закрыл лицо рукавом, из последних сил сдерживая слезы.       — Ваня, я тебя…       — А я тебя нет! Я люблю Вана Яо, того Вана Яо, что носит в карманах конфеты для детей и рискует своей жизнью ради каких-то там шахтеров! А ты… Ты… Выходит, просто хотел подлизаться ко мне? Показать свою мужественность? Ты отвратительный!.. Ты лжец и убийца!       — Я спас их, потому что волновался!       — Волновался, что нечего будет есть?       — Ваня, прошу тебя, перестань! — Яо зарыдал. — Я этого не хотел! Я так не хотел! Я и подумать не мог, что ты…       Ваня поднялся на ноги, отчего разбитые колени пронзила боль, и махнул рукой в сторону скал:       — Выпусти меня!..       Но тут его осенило.       — Стой! Нет, ты обманываешь! Никакой ты не Ван Яо! Я трогал Вана Яо повсюду, даже в самых тайных местах! Я бы почувствовал!.. В первую бы ночь уже бы почувствовал!       Плачущий демон, не прекращая прятать за рукавом лицо, робко приблизился к Ване и коснулся черными когтистыми пальцами его ладони.       — Люди так сильно облегчили демонам работу, когда стали носить перчатки, не снимая… со мной ты забывал о них…       — Не с тобой, а с Ваном Яо.       Демон стянул с ладони Вани перчатку и осторожно коснулся одним пальцем его кожи, и от этого касания по всему телу Ивана словно прошел заряд тока, и, вскрикнув, он отпрянул.       — Ах!       — Прости меня!       — Поди прочь! Сгинь! Исчезни!       — Ваня, я тебя умоляю! Я же тебя любил… Я правда тебя любил и люблю! Ты мне нужен, Ваня, я без тебя не смогу!       — А мне не нужно мерзкое чудовище!       Ван Яо замолчал, вздохнул, и тонкие черные губы его дрожали, трепетали ресницы, а затем, подняв снова взор на Ивана, он сказал громко и уверенно:       — Я заставил тебя изготовить серебряный кинжал. Я не врал тебе тогда. Он убивает демонов.       Ваня достал оружие и взглянул сначала на него, а потом на Вана Яо.       — Что ты…       — Я прожил две тысячи лет! — демон раскинул руки. — Я обманывал и убивал детей, губил их судьбы и семьи; я засыпал каждую ночь, чтобы наутро снова творить зло, и я думал, я правда думал что так и должно быть, что это — то, ради чего я существую! Но теперь… теперь мне больше не будет жизни… Без тебя… Любовь моя...       Какое-то подозрительное чувство кольнуло сердце Вани.       — Ван Яо, эй…       — Ваня, — говорил демон, роняя черные, блестящие слезы. — Я люблю тебя, Ваня. Мне больше нет жизни без тебя. Убей…       — Ты шутишь?!       — Ты прибыл сюда для этого! Прибыл, чтобы остановить убийцу! Так вот он я, с чистосердечным! — Ван Яо стал развязывать пояс и скидывать платье, обнажать остроугольное и тонкое тело, покрытое грязно-желтой кожей. — Убей меня, это твоя работа!       Ваня глядел на острую его грудь и вздернутые плечи, на которых были едва заметны следы Ваниных поцелуев, и чувствовал как что-то странное, болезненное и в то же время приятное охватывает его грешную душу.       Ван Яо повернулся спиной, показав длинный, пульсирующий шрам.       — Если перережешь мне горло — оно зарастет… Чтобы убить меня, нужно разрезать этот шрам. Давай же! Ты сможешь потом отдать мой человеческий труп, и легко докажешь мою вину!       Зажмурив глаза, Ван Яо ждал, когда лезвие серебряного кинжала вонзится в его плоть; но вместо этого услышал звук удара чего-то о камни, и, обернувшись, увидел, что Ваня отбросил свое оружие, а следом бросил на землю и остатки чеснока.       — Ванечка, ну зачем ты…       — Я тоже люблю тебя, Ван Яо, — ответил Ваня с напускным спокойствием и горькой улыбкой. — Я не могу быть с душегубом, но и убить тебя я не способен! Попроси кого-нибудь другого.       — Неужели я настолько тебе не приятен, что не заслуживаю смерти от твоей руки?       — Да, Ван Яо. Настолько.       Развернувшись и опустив печально голову, Ваня побрел к скалам, надеясь найти все же выход из этой западни, намереваясь вернуться домой, собрать свои вещи и скорее уехать; но тут вдруг земля ушла у него из-под ног, а щеку пронзила боль.       И он услышал крик:       — Дзи Хуа! Нет!       И увидел искаженно злобой лицо Хонда Кику над собой.       Оскалившись и нахмурившись, Хонда Кику,что все это время был молчаливым зрителем разыгравшейся драмы, глядел прямо в глаза Ивана, и тот, протянув руку, потрогал его щеку, и снова ощутил разряд тока, прошедший по плоти.       Силы будто покинули его, он уронил руку на твердые камни, вздохнул и зарыдал было, чувствуя, как неотвратимо рушатся все его мечты и планы, но тут Кику ударил его, и пришлось вскочить, чтобы хотя бы защититься.       — Отстань от меня!       — Я тебя убью!       — Дзи Хуа, прошу тебя!       Уворачиваясь от его ударов, Ваня пытался отступать к тому месту, где когда-то был выход, но скоро его спина прижалась к скале, а расселина так и не появилась.       Хонда Кику остановился с видом победителя и занес руку:       — Конец тебе, детектив!       В последнее мгновение Ваня бросил взгляд на Вана Яо — тот стоял чуть в стороне, прижав черные пальцы к лицу и наклонив рогатую голову, а плечи его мелко дрожали, будто чудовище плакало; и на секунду сердце Вани заполнилось сочувствием, нежностью и той самой любовью, что столько ночей подряд кружила голову и распаляла тело; а затем в его грудь проникла рука Хонда Кику.       Ваня вскрикнул.       Холодная, склизкая, она прошла сквозь кости и коснулась его сердца, и Иван задохнулся от этого странного, неправильного чувства холода там, где его точно быть не должно, куда не должно проникать ничто из внешнего мира, и ноги его обмякли, стали ватными, а Хонда Кику вскрикнул, вытащил свою руку и отпрянул, будто обжегшись.       — Ты! Кто дал тебе амулет?       Ваня взглянул на его руку, покрытую глубокими язвами и перемолотую, будто пожеванную челюстями цербера, а затем схватился за узел Вана Яо на своей груди.       — Амулет… Эта… Эта мелочь?       Хонда Кику увидел узел, его глаза сверкнули, а взгляд уставился в Яо; тот поднял свое лицо от ладоней и ответил не менее тяжелым взглядом.       — Я не дам ему умереть.       — Если бы я убил его, все было бы позади.       — Ничего бы не было позади! У меня уже не может быть никакого позади! Для меня все кончено, Дзи Хуа, я уже никогда не буду твоим братом.       Ваня прижимал руку к груди и пытался отдышаться, избавиться от мерзкого ощущения холодных и скользких пальцев на сердце.       Хонда Кику смежил веки.       — И через тысячу лет, и через тысячу слез… Ты будешь моим братом. С тех пор, как ты поцеловал меня, ты будешь моим братом.       Ваня немного пришел в себя, привстал и крикнул, так громко, что сам этого испугался:       — Эй! Эй, ты человек дождя, верно? Как это с тобой произошло? Ты тоже был… нормальным?       С небес хлынул ливень; его крупные капли разбивались о черные волосы и серые плечи Хонда Кику, очерчивали его бледное лицо, текли за шиворот; высунув язык, он поймал на него несколько капель, затем спрятал, сглотнул, вздохнул и скрестил руки на груди. Ваня томился в ожидании.       — Вот что, — наконец, подал голос Хонда Кику. — Давным-давно, кажется, пару сотен лет назад, жил на берегах Японии простой рыбак, что был влюблен в прекрасную гейшу. Продавая рыбу, недоедая и нося обноски, рыбак копил деньги, чтобы оплатить с красавицей всего один разговор; и так пролетели долгие годы. Наконец, истощенный, изможденный, он собрал нужную сумму и явился к своей возлюбленной, и признался ей в своих чувствах; но она отвергла его, посмеялась над ним, и по приказу ее у рыбака отобрали все деньги и выбросили на улицу, где никому не было дела до его худощавого тела, распластанного по дороге.       — И как же рыбак умер?       — Как он умер? О, он не умирал. Он просто лежал и спрашивал себя, снова и снова, и снова, и снова: почему так, за что с ним так, чем заслужил он это, почему всем все равно и никто не подойдет к нему? И с серого неба лил серый дождь, и серые люди проходили с серыми минами мимо, а рыбак все лежал и лежал; и в предрассветный час, когда на несколько минут опустели оживленные улицы квартала красных фонарей, рыбак вдруг почувствовал, как самый злой в мире золотой свет ласкает его лицо.       — Что?       — И, оглядевшись, он вдруг увидел позади себя человека, укутанного в золотое свечение, как в палантин; и были у этого человека глаза желтые, что полуденное солнце, лицо прекрасное, словно у самой обаятельной гейши, а взор добрый и мягкий, нежный; и присел незнакомец возле несчастного рыбака, и спросил медовым голосом: желает ли он отомстить? А рыбак мог думать лишь о том, как тепло было свечение, окружавшее незнакомца, как хорошо было его платье, как черны локоны и желты глаза, и сколько зла, неподдельного, чистого зла заключалось во всем этом великолепии. Злом было пропитано его животворящее тепло, злом сияли глаза, злом была пропитана добрая улыбка; и весь он, от широких рукавов до золотых туфель, был злой, злой, словно все то, что есть в мире злого, отдало по частичке себя его золотой душе.       И сказал рыбак, что хочет.       А огненный феникс склонился над ним, коснулся губами его губ, и тело рыбака вдруг стало будто сделано из пуха, стало легким, мягким, и все пропиталось дождем; а сердце рыбака вдруг охватила ненависть, члены сковал холод, и в следующую секунду замерла кровь в его жилах, замер в легких последний вдох, небывалая сила охватила пальцы; и сказал золотой человек, что отныне рыбака зовут Дзи Хуа, и что с этих пор они с золотым человеком братья.       Ваня недвижимо сидел и осмыслял услышанное.       — Так значит, Ван Яо, — он наконец заговорил и взглянул на чудовище, все еще печально стоявшее в стороне, словно могильный памятник в чистом поле. — Может создавать других демонов?       — Это потому, что он очень древний. Чем мы древнее, тем мы сильнее.       — Не говори «мы»! Вы не одинаковые.       С трудом поднявшись на ноги, Ваня, пошатываясь, побрел к Вану Яо. Тот не поднимал головы, и завитые рога были направлены прямо на Ивана; плечи были опущены, взор устремлен в пол, тонкие губы дрожали; вымокший под ливнем, он казался жалким, маленьким, худым, дистрофичным; его крохотные теперь ручонки лежали на животе, черные пальцы были переплетены; одежда отяжелела, повисла некрасивым мешком, цвета поблекли; и был он отвратителен, жалок, и, казалось, даже запах его теперь кислый, отдающий гнилью и застоялой кровью, и от всего этого уродства, от всей его природной мерзости и мелкости отвратительно было даже ему самому.       Ваня остановился и сжал это отталкивающее видом и сутью существо в объятиях, пылко прижал к своей еще теплой груди.       Ван Яо вскрикнул.       — Как!       — Я не могу любить тебя за твою внешность — уж прости, но ты та еще страхолюдина, — Ваня взглянул в его лицо и подушечкой большого пальца погладил выпирающий из растянутого рта желтый зуб. — Я не могу любить тебя за то, кто ты есть, ведь ты сгубил стольких людей, — он погладил его впалую щеку, и кожа была похожа на ощупь на кору дерева; затем провел рукой по вытянутой шее, по впалой ключице, проникая пальцами под прилипшие к грубой коже шелка, и, наконец, договорил, не удержав тяжелого вздоха:       — Но есть в тебе, Ван Яо, что-то… За что я не могу тебя не любить.       Демона душили слезы.       — Зачем ты гладишь меня, тебе же больно.       Иван повел плечом и снова прошелся пальцами по плечу Вана Яо, чувствуя себя так, словно гладил электрический генератор.       — Удивительно, но мне как-то все равно.       — Что с нами будет дальше?       — Ты спрашиваешь меня? Я не представляю. Но мне это все равно, Яо, я пойду куда угодно — лишь бы идти с тобой.       Они стояли друг напротив друга, и одной рукой Ваня крепко прижимал Яо к себе, а другой ласкал его лицо, волосы и плечи, терпя боль; Хонда Кику стоял позади и сверлил их горячим взором, не зная, что делать, как все решить, а кругом были горы, горы, и долина, в которой они стояли, была такой же безвыходной, как и ситуация, в которую всех троих завела любовь.       Наконец, Яо осторожно оттолкнул его от себя и отошел.       — Ван Яо?       — Если ты не убьешь меня, я заставлю другого человека это сделать. Я испугаю его, обману, и…       — Ван Яо, — Ваня сжал кулаки. — Это ли то, чего ты на самом деле хочешь?       — Это единственное, чего я желаю.       Увидев, что Ваня идет к нему, Хонда Кику невольно попятился и приготовился защищаться, но не пришлось; нагнувшись, Иван поднял серебряный кинжал, вернулся, встал напротив Яо, распахнул кафтан и бросил красный узел к ногам демона.       Тот глядел устало и отрешенно, не понимая.       — Что ты делаешь?       — Я отказался убить тебя не потому, что недостаточно люблю, — Ваня развязал ворот своей рубахи и открыл грудь. — Не потому, что ты этого недостоин. Дело в другом. В том, Ван Яо, что если я убью тебя, то это все равно, как если бы я совершил самоубийство. И…       Схватив Яо за руку, Ваня прижал его когтистую ладонь к своей груди, к еще бившемуся там, в глубине, сердцу; а лезвие серебряного кинжала прижалось к спине Яо.       Тот попытался отстраниться.       — Нет, я не смогу!       — Неужели я настолько тебе неприятен, что не заслуживаю смерти от твоей руки?       Хонда Кику был напуган, и потому молчал; Ваня пытливо смотрел на Яо и ждал ответа, Ван Яо взволнованно смотрел на Ваню и плакал; высокие, холодные горы наблюдали за ними, окружали, пленяли их; холодное дыхание их безжизненных каменных тел было, казалось, готово встретить смерть, и они собрались здесь, не как судьи, но как плакальщики, и были словно заранее одеты в серый блестящий траур.       Ваня на секунду огляделся, украдкой вздыхая, а затем снова устремил взор в золотые, теплые, любимые глаза чудовища, и успел подумать, что рожки-то очень милые, да и губки, в общем-то, ничего, после чего почувствовал нежное тепло глубоко в своей груди.       И серебряный кинжал разрезал плоть демона, две тысячи лет орудовавшего на этой земле.       Падая, Ваня успел услышать отчаянный крик Яо и почувствовать кольнувшее сердце горе, услышать отголоски беглых шагов Хонда Кику, и, наконец, упасть, содрогаясь от распространявшегося по телу чувства пустоты, черноты и тяжести.       А затем настала тишина.