Феникс и журавль

Магнуса все еще колотит. Они отпустили всех гостей, поняли, что, кажется, грядет совсем не счастливый конец для большинства из живущих, а точнее для всех жителей Нижнего мира, но… Это не то, что сейчас заставляло его так себя чувствовать. Возможно, просто еще не дошло до сознания. Потому что мыслями маг был в том моменте, когда успел в последнюю секунду. Когда еще, появись парочка дополнительных ступеней на лестнице, и опоздал бы. Мертвые не возвращаются. Потому что мыслями в том моменте, когда собственное сердце замерло, легкие прекратили принимать воздух. В том моменте, когда его нефилим шагнул назад с выражением вины, покорности и принятия. Сожаления. И это выбивает настолько, что даже не получается безмятежно улыбнуться и выпроводить всех прочь, к тому же, никто и не спешит, слишком занятые обсуждением, все они. Магнус выдыхает тихо и скрывается за стеклянными дверьми на балкон, тут же делая их непрозрачными и темными, как и все мысли, роящиеся в голове, опирается локтями на холодный камень, смотря на проносящиеся внизу машины. Он бы мог спасти, если бы Лайтвуд решил прыгнуть отсюда. С крыши же… Магнус сам бы пришел к Валентину, вложил Меч ему в руки и напоролся на него. — Магнус? Даже не оборачивается, только едва заметно передергивает плечами и обхватывает себя руками. — Мы что-нибудь придумаем, Валентин не сможет ничего сделать. Идем, нам нужна твоя помощь. — Помощь? О, посмотрите, им нужна моя помощь! Вы слышали?! — он немного свешивается вниз и старается докричаться до людей внизу, но безрезультатно, а потом откидывается назад и смеется совсем не жизнерадостно. — Ты совсем не понимаешь, да? Он оборачивается, все еще обнимая себя, защищаясь, но видит на таком красивом лице лишь полное непонимание и обеспокоенность. И это будто режет изнутри, будто нож прорывается изнутри, уничтожая все сразу. Скручивает, заставляя задыхаться до слез перед глазами, хватать воздух с жадностью, и все равно не чувствовать себя лучше. — Ты чертов эгоист, Алек Лайтвуд! Чертов. Эгоист, — подходит ближе, вполне ощутимо ударяя ладонью (потому что даже так не сможет навредить по-настоящему) по груди, а затем цепляется за пиджак, притягивая к себе ближе, утыкаясь лбом в ранее пострадавшее место, слушая дикое биение сердца. Живого сердца. Бьющегося. — Ты собирался умереть, оставить свою семью. Оставить меня. Как ты мог, черт возьми, Александр?! Как ты мог? — обреченным, сорванным шепотом куда-то в приятную ткань пиджака. Невольно всплывают воспоминания, как всего день назад теплое дыхание ложилось на мягкую кожу, удивительно чистую от шрамов на этом участке, с конечным завитком руны совсем рядом, которой было столь упоительно касаться. И это могло стать последним воспоминанием. Почти стало. — Пусти меня, — даже не поднимая головы, наоборот свешивая ниже, жмурясь, стараясь заставить себя собраться с мыслями. И ни черта не выходило, кончики пальцев все еще подрагивали, будто искрящаяся магия на них ощущала вес чужого тела и не могла с ним справиться. Будто Магнус упустил. — Я не держу. Ложь. Широкие ладони покоятся на пояснице, пробравшись под одежду, сжимают кожу до ярких отпечатков, не давая и на сантиметр отодвинуться прочь. — Прости. Я не думал, что будет так трудно, но все эти слова, эта ненависть… И я просто… Я… Мне жаль. — Никто не ненавидит тебя. Никто не винит тебя. Почему же ты такой глупый, Александр? Не смей покидать меня, не в ближайшие пятьдесят лет. Не покидай. Не уходи. Ты нужен. Я люблю тебя. Будь рядом, ведь не справлюсь иначе. — Обещаю.