Колючка в сердце

Мы с Леркой валялись поперек неузенькой Диминой кровати и «колбасились», я — от пошедшей «не в туда» двойной дозы псих-таблеток, Валера — после основательной дороги дури. Дима отсутствовал уже третьи сутки, умотав по загадочным для нас и известным лишь ему жутко важным трубопроводно-газовым делам, Наташа заболела, прислуга свалила, оставив ужин в духовке, и никто за нами, бестолковинами, не приглядывал. Ну и по фигу, мы сами неплохо справлялись… Даже чего-то поели вроде, прежде чем «убиться». Блондин, пристроив вихрастую голову мне на живот, что-то сбивчиво и маловнятно рассказывал из собственного «веселого» прошлого, а я осоловело пялился на темнеющий на его скуле «фонарь», перебирал пальцами чужие светлые слегка вьющиеся волосы, кайфуя от их мягкости и шелковистости, и упорно не «въезжал». Но Лерка не обижался — основательно в «улете» парень не «въезжал», что я не «въезжаю». И нам было очень хорошо вместе: эдакая парочка обдолбков, короче, и неизвестно, кто трезвее. Из распахнутого окна веяло весенними ароматами пробудившейся природы: вчера у ограды распустилась черемуха. Мы купались в волшебном запахе маленьких снежно-белых цветочков и «тащились», каждый по-своему. Ну и мечтали, разумеется, тоже — каждый о своем. А потом Лерка вдруг прервал нескончаемый монолог и спросил, приподнимаясь на локте: — Ёж, а, Ёж? Хочешь — отсосу? Я ничего не понял, но на всякий случай ответил «да». И тут же оказался прижат к постели и заголен ниже пояса — все-таки блондин был профессионалом. Миг, и его влажные горячие губы сомкнулись вокруг моего члена, нежно обхватывая и втягивая в горячую глубину. Я не стал останавливать парня, потому что по-прежнему не врубался в происходящее. Зато когда врубился… Не поверите, тогда я попытался оттолкнуть Лерку. Хоть то, что он делал, и было божественно приятно. Лерка не отталкивался и продолжал, даже завякал нечто мычаще-недовольное — рот-то у парня был занят — и я принялся лупить его раскрытыми ладонями по макушке, требуя немедленно прекратить. Побои возымели эффект: пусть и не сразу, но блондин сообразил, что подвергающееся оральным ласкам тело — то бишь мое — ведет себя несоответственно ситуации. Выпустив из жаркого плена мою уже успевшую встать торчком, мокрую от слюны плоть, парень отстранился и непонимающе воззрился поверх налившейся кровью головки. — Ты чего? — мявкнул он. — Не нравится, что ли? Или брезгуешь? Похоже, обиделся… Ох, напрасно! Без Валериных губ, без тяжести его рук на бедрах стало пусто и холодно, жутко хотелось продолжения. Но было нельзя. Мои замутненные химией мозги это знали точно. — Лер, — залепетал я, стыдливо прикрываясь и пытаясь уползти в сторону. — Лер, не надо… Ведь ты — мой друг… — И что? — в ответ поинтересовался блондин, по-прежнему нацеливаясь на мой возбужденный пах. У него тоже все стояло колом, оттопыривая спереди боксеры, по ткани расплывалось влажное пятно выступившей смазки. — А то! — я согнал пытающиеся разбежаться мысли в некое подобие кучи. — Друзья друзьям не отсасывают! Лерка подпер кулаком щеку и озадачился. — Почему? — вопросил он, округляя рот пунцовой припухшей буковкой «о». У блондина были очень красивые, чувственные, блядские губы, и он их так вкусно облизывал… Но он был другом. Подавив разочарованный стон в зародыше, я, наконец, справился с вышедшей из повиновения плотью, запихнул ее, упрямо рвущуюся к подвигам, в треники, сел и пояснил: — Если друг отсосал другу, то они больше не друзья, а любовники. А ты… — я запнулся. — Ты любишь Диму. Только не отпирайся — я же вижу, КАК ты на него смотришь… И прожженная шлюха Лерка смутился. Опустив ресницы, парень некоторое время размышлял о том, что я ему сказал, а потом коротко кивнул. — Ты прав, — проговорил он. — Я люблю Диму. Встал и удрал в ванну. А я малость подождал — и тупо поперся следом. Лерка стоял у двери, уткнувшись лицом в скрещенные предплечья, и плакал: горько и отчаянно. По его щекам катились слезы, скапливались на подбородке и срывались вниз, разбиваясь о белоснежный кафель мелкими брызгами. Я обнял ревущего в тридцать три ручья старшего друга за талию, прижался носом к его вздрагивающей от сдерживаемых рыданий напряженной спине, и мы замерли, боясь пошевелиться и разрушить нечто, связавшее нас покрепче самого крышесносного траха. Нам хотелось стоять так вечно.