Колючка в сердце

Поспал я от силы часа четыре и проснулся с мигренью. Сердце продолжало ныть, и винить в этом было некого — сам, добровольно, вчера напсиховался. Ладно, полежу — и полегчает, вот, сейчас лекарства еще Ёжка принесет… Стоп. Не принесет малыш ни хрена, он наверняка пока дрыхнет пьяным сном. Придётся прислугу вызывать. А под дверью уже маячил Славин. Секьюрити не улыбался и вид имел почти похоронный. Просочился в спальню, встал у изножия постели и уставился из-под бровей — насупленно-сердитый, усталый. — Доброго вам утречка, хозяин, — промолвил. Начало и заинтересовало, и озадачило — прежде Антон меня хозяином не величал никогда. Осуждает за мальчишек? Весьма возможно. И решил донести собственное мнение самым простым и доступным способом. Молодец: одно слово — и понятно. Хороший мужик, умный, правильный… Но хозяин-то всё-таки я. Ну ладно, ладно, не хозяин, работодатель. Головная боль настроения не улучшала, но Антон — не Лерка с Ёжиком, на него не наорёшь и ремешком не отхлещешь, потому как разозлиться может и уйти. Уволиться то бишь, и останусь я без главы службы безопасности. Пришлось сдержаться и ограничиться ответным взглядиком, типа — чего приперся, друг, и без тебя тошновато??? Секьюрити демонстративно поджал губы. — Дмитрий Константинович, — сказал он очень холодно, тщательно выделяя окончание отчества, перекатываясь с пятки на носок и обратно, — я просто хотел напомнить — вы так и не решили ничего с пушером. Оставить его еще в подвале посидеть или пускай мои парни бетон размешают? Ох, бля, наркоторговец, забыл! Плохо, упущение. Не сейчас, попозже, сначала с мальчишками разберусь. — Пускай сидит, — распорядился добрый я, взмахнув рукой, — воды ему отнесите, но не кормить, пускай голодом помается. Славин кивнул и едва заметно приподнял уголки рта, выражая согласие: без сомнения, на пустой желудок кается лучше — вдруг проникнется и осознает — вздохнул, покатал стопы, и неожиданно выдал — ура, а то я уже ждать устал: — Дмитрий Константинович… — опять это четкое «инович»! — А хотите совет на будущее? — Валяй, — разрешил я. Секьюрити замялся. — Вы бы уделяли Лере и Сергею побольше внимания. Мальчишки без вас теряются, тыкаются носами, ищут — и находят мусор. Вы — их сила и опора, и вы — им нужны. О-о-о, Господи. Да сам уже въехал. Где ты неделю назад был, ёлки зеленые! Сердце ныло, ныло… Серёжка появился тенью, выскользнул из-за спины Славина, странно перекосив плечики, двигаясь с заметным усилием, преодолевая боль, бледненький, с запекшимися в кровавые корочки губами, воняющий перегаром, приблизился, пряча глаза за ресницами, неловко опустился на колени и протянул на раскрытой ладошке мои таблетки. Склонил личико, прошептал: — Дмитрий Константиныч… Ваши… Его голосок жалко прервался. Подросток боялся почти до обморока и всё равно пришел и принес лекарства, как делал это каждое утро на протяжении нескольких месяцев. Нет, не так — раньше он залетал веселой встрепанной кометой, падал рядышком на кровать, целовал, куда получится, и звонко провозглашал: «Дима! Пилюльки жрать, пожалуйста»! А потом по одной складывал их мне в рот, а я нежно прикусывал его тонкие пальчики зубами и смеялся. Лучше бы прислугу попросил, не мучил бы и без того настрадавшегося, готового ежесекундно рухнуть в туман ребенка, а так — заставил унижаться. Эх, Дима-Дима, когда ты уже соизволишь включить мозги? — Ёжик, — окликнул я шугающегося любого звука мальчишку, пододвигаясь на подушках. — Да, Дмитрий Константиныч… — прошелестело в ответ покорное. Я постарался попросить как можно мягче, стараясь не напугать окончательно: — Встанешь и ляжешь ко мне? Ежонок вздрогнул, коротко, мутновато взглянул, и поднялся с трудом — я услышал очень тихий, задавленный стон — присунулся бочком поверх одеяла, отворачиваясь, по-прежнему продолжая держать таблетки в ладони, замер, едва дыша. Полы его халата распахнулись, обнажив — девчонке б такую красотень — стройные, исполосованные багровыми следами длинные ноги с изящными коленками. Я поблагодарил ладошку легким пожатием, аккуратно собрал пилюльки с юной кожи — а ручонки ледяные совсем, замерзло детко — и закинул на язык, привычно сглотнул. — Спасибо, — проговорил, ласково погладив подростка по скуле и укрывая своей частью одеяла — хотел по боку сначала и не стал, иди знай, где там ремень-то отметился, больно сделаю. Ежонок напрягся и попытался отползти. — Я… воду… прости… — забормотал, теряясь. Я лишь поплотнее подпихнул под него одеяло: — Не надо воду, котёнок, лучше погрейся. Серёжинька покосился недоверчиво, куснул уже и без того сжеванную в мясо губку и остался лежать — напряженный, сотрясаемый мелким ознобом. Подчинился воле хозяина. Опять бля! — Ёжик… — Да?.. — дрожит, дрожит голосочек. — Ты хотел бы уйти или остаться? Густые пушистые ресницы удивленно распахнулись, и мальчишка впервые с момента появления в спальне глянул прямо и осмысленно. — Только честно. Обещаю — не рассержусь. Зрачки в зрачки. Ежонок смотрел долго, будто бы чего-то искал на дне моих глаз или в душе, потом прикрылся веками, порозовел скулами и коротко ответил: — Уйти. И я не стал его удерживать. Спросил в удаляющуюся халатную перекошенную спинку: — Может, врача? Подросток словно споткнулся, тормознул, обернулся медленно, стараясь не потревожить израненную кожу. Пошатнулся, схватился за дверной косяк, удерживая равновесие, приподнял бровь — и покачал головой. — Не нужно, — отказал отрешенно-мрачно, как отрезал, — мы с Леркой сами. Глухо закашлялся в кулак, перевел дыхание — и исчез. Уполз, точнее, цепляясь за стены. Что с ним такое, он же почти падает! Не так уж я сильно его и избил, в конце концов… Я прислушивался к удаляющимся неверным шагам, охваченный тревогой. Ныло в груди сердце, предчувствуя надвигающуюся близкую беду. Срочно позвонить Алине, пусть осмотрит мальчиков. Ну и попадет мне от нее за обоих, твою мать… — Уже набираю, — фыркнул до сих пор находившийся в спальне Славин, — вот прямо немедленно. Замечательный у меня главный секьюрити, сам всё понимает, без указки… Ребятишки заперлись в комнате и упорно не открывали, к завтраку тоже не спустились. На стуки отвечал Лерка, твердил странным, зажатым голосом — нормально, они просто неважно себя чувствуют, не голодны и придут попозже. Я велел Славину отстать от мальчиков, а еду принести и оставить у порога — наверняка бедняжки просто хотят побыть одни — зачем ломать замок понапрасну? Антон Семеныч не стал спорить, попрощался и отбыл по своим делам. Алина приехала к обеду — была занята на операции, и сразу же рванула к Ёжкиной спальне. Валера открыл ей немедленно с отчаянным возгласом: — Алина Константинна! Уговорите его! И втянул внутрь, щелкнул замком. А еще через полчаса во двор дома уже заруливала скорая. Моя сестра никого не уговаривала — просто наорала на блонди, на задыхающегося, заходящегося белой пеной, кашляющего на подушках синего губами Ежа и вызвала бригаду медиков. Решительная женщина. Короче, Серёжку забрали в больницу. Не в психушку, просто в больницу. Сразу прямиком в реанимацию. С отёком лёгких и острой сердечной недостаточностью. А мы с Леркой остались в хате — свихиваться в неизвестности. Нас Алина не пустила следом ехать.