Часть 2
6 августа 2016 г., 19:36
Проходит еще несколько унылых дней, но наша группа каким-то образом стала сплоченней. Мы ступили на первые акры каменоломни, и Кетриккен не может скрывать охватившее ее волнение и нетерпение — это последняя точка, отмеченная на карте, значит, где-то поблизости должен быть ее муж. Потеряв всякий интерес к рутинным делам, она часто прохаживается недалеко от нашего лагеря, разглядывая одинокие статуи загадочных зверей, словно они могут дать ей какую-то подсказку. Старлинг сопровождает ее повсюду. Мне же приходится приглядывать за Фитцем: увлеченный зовом Скилла, он еще несколько раз уходил и впоследствии не мог вспомнить, как и когда это произошло. Первый раз мы нашли его застывшим посреди старой торговой площади со счастливой улыбкой на лице. Но второй раз он повернул назад, к дороге, и Кеттл грозит ему пальцем:
— Соберись! Мы прошли такой путь, и ты хочешь все погубить? Раз не можешь контролировать свои мысли и желания, сиди в палатке и носа не высовывай! А ты, — она переводит свой проницательный взгляд на меня: — следи за ним. И займи его пустую голову чем-нибудь, чтобы не было соблазна проверить, далеко ли от нас солдаты Регала!
Фитц рассеянно мне улыбается, и я берусь за работу. Это мое призвание! Я развлекаю его, как монаршую особу: пантомимами, плясками, фокусами. Надеваю на себя заляпанный фартук Кеттл и топчусь вдоль стен шатра, гремя посудой и охая. Беру арфу Старлинг и пою похабную песенку про волка, джеппа и кролика. Я учу его жонглировать камушками, заставляю сплести мне сложную косу, мы быстро-быстро кружимся вокруг своей оси, расставив руки, чтобы упасть и на пару секунд замереть, испытывая потрясающее чувство головокружения. Фитц с хохотом садится на шпагат, чем безмерно удивляет меня, и я поспешно вытаскиваю его из палатки, чтобы проверить, а сможет ли он сделать «журавля» и «голубя».
К ужину мы возвращаемся, довольные и запыхавшиеся. Кетриккен, Кеттл и Старлинг ждут нас у костра, на котором весело шкварчит добытое Ночным Волком мясо. У Фитца в волосах маленькие листики, а у меня на штанине дыра от неудачного падения с дерева. Я рассказываю Кеттл, чем занимал Фитца все это время, и она одобрительно кивает, вручая нам ведерко с водой для мытья рук. Я затыкаюсь только тогда, когда перед моим носом оказывается кусок горячего ароматного розового мяса. Рот тут же наполняется слюной.
Когда мой желудок наполовину полон и я могу отвлечься от животного поглощения пищи, начинаю обращать внимание на остальное. Фитц, ранее сидевший возле меня так близко, что мы соприкасались бедрами, немного отодвигается, и я чувствую нехватку чужого тепла очень остро.
— Так ты говоришь, вы хорошо провели день?
По наступившей тишине понимаю, что Старлинг обращается ко мне. Она расслаблено сидит напротив, оседлав обрубок бревна, и греет руки, протянув их к огню. В отсвете языков пламени видно, как неестественно смотрятся ее неправильно сросшиеся пальцы. Два пальца согнуты, как когти у птицы, и немного повернуты в сторону.
— Да, нам было весело, — я улыбаюсь так широко, как только могу, прекрасно зная, что мой веселый настрой только злит эту ревнивую курицу.
— Могли бы помочь нам собрать дров для костра и принести воды. Королеве не пристало заботиться о наших удобствах одной, — упрекает она.
На Фитца тут же накатывает волна стыда, и он кидается помогать Кеттл с посудой. Но она отгоняет его и приказывает не суетиться.
— Без тебя справимся. А ты, Старлинг, не подначивай. Прежде чем упрекать других, оценила бы свою работу. Я что-то не увидела достаточного количества водяного кресса у себя в кошелке. Поди опять глазела на статуи и сочиняла стихи.
Старлинг оскорбленно отворачивается.
Когда приходит время чаепития, на Кетриккен нападает меланхолия.
— Я так хочу увидеть Верити. Обнять его и поцеловать. И чтобы он простил меня за то, что бросила его поиски раньше. Мы бы были уже дома в это время. И, кто знает, возможно, с его поддержкой мне бы удалось сохранить нашего сына.
Глаза Кетриккен блестят от непролитых слез. Старлинг тут же берет ее за плечи и утешает, пока она смотрит на пляшущие языки пламени и видит в них Верити.
Я знаю, что Фитц чувствует себя виноватым в том, что он до недавнего времени сохранял хрупкую связь с Верити, хотя и с помощью Скилла. Словно он завладел чем-то, что должно принадлежать его Королеве. Но мне кажется, что тут нет никакой ошибки. Изменяющий достоин любой поддержки, какую только можно ему дать, только так он сможет совершить то, что предначертано. А мысли и чувства других людей… что они такое рядом с Изменяющим? Они не значат ничего и пользы от них нет.
Кеттл выпроваживает нас обратно в палатку, обеспечивая своей Королеве немного уединения. Мы, не сговариваясь, готовимся ко сну: умываемся и по очереди выскальзываем в прорезь шатра, чтобы справить нужду. Расправив одеяла, ложимся и с наслаждением вытягиваем ноги, освобожденные от обуви. Мы уже засыпали несколько раз вместе в одно время, и все те разы проваливались в сон, словно в глубокий обморок, едва пригревшись друг о друга.
Но сегодня сон не приходит, и я развлекаю себя тем, что наблюдаю за Фитцем. Он лежит, закинув руки за голову и прикрыв глаза. Густые ресницы отбрасывают тень на щеки. Легкая щетина на скулах и подбородке скрадывает несколько неприглядных шрамов, и я вспоминаю то время, когда его лицо еще не было тронуто жестокостью. Он был так красив, словно породистый жеребец в стойле Баррича, и в каждой черточке лица я мог рассмотреть множество людей и их историй. Злую усмешку королевы Дезире. Волевой подбородок Верити. Нахмуренный лоб короля Шрюда. Даже надменно выгнутая бровь каким-то образом роднила его с Регалом.
Сейчас у него лицо другого человека, прошедшего через ад, но если бы мое мнение учитывалось, я бы оставил все, как есть. Фитц повзрослел. Он утратил некую детскую непосредственность и чрезмерное любопытство. Взамен на поверхность всплыло нечто хищное, необузданное, заострившее его черты лица и стиснувшее губы в упрямстве.
Я любуюсь им.
Скольжу взглядом от лица к груди и дальше, охватывая его всего, и меня затапливает волнение.
Я хочу прикоснуться к нему, внезапно приходит понимание. Хочется повторить пальцами и ладонью весь тот путь, что проделали мои глаза, чтобы убедиться, что Фитц теплый, живой и на самом деле такой рельефный и сильный, каким и выглядит.
Приподнимаюсь и зависаю над ним, стараясь не дышать. Для любого другого взгляда Фитц неподвижен, и нет в этом ничего волнующего: человек просто отдыхает после долгого дня на ногах. Но я вижу и зависшую грудную клетку на вдохе, которая через секунду-две опускается обратно, как будто что-то во сне застало его врасплох, и метающиеся зрачки под веками. Иногда он еле заметно подергивает ногой, словно выравнивает курс сновидения, и затем глубоко-глубоко удовлетворенно вздыхает. Эти маленькие движения слепком отпечатываются у меня в сознании, их хочется бесконечно пересматривать, как любимые иллюстрации книг в королевской библиотеке. Фитц каким-то хитрым образом дразнит меня, ничего особенного при этом не делая, отмечаю я с удивлением. И еще у меня пересыхает во рту.
Не проходит много времени, как внизу живота начинает разливаться тянущая и зудящая боль, и я, не отдавая себе отчета в том, что делаю, упираюсь одной рукой в одеяло возле локтя Фитца, а другую поспешно кладу себе между ног.
Становится еще хуже. Сильные поглаживания не приносят облегчения, а вид неподвижного Фитца начинает вызывать раздражение. Я яростно мну свой пах, сжав зубы, чтобы не пуститься в скулеж, и ощупываю Изменяющего взглядом, его тонкие кисти рук, беззащитную шею, приоткрытые губы. Мне хочется растормошить его, чтобы он отбросил свое равнодушие и увидел, наконец, как он меня мучает. Мне хочется, чтобы он снова посмотрел на меня так, как тогда, у озера. Мне хочется прекратить это, но я не могу остановиться.
Наверное, тот интенсивный взгляд, которым я окидываю Фитца, пробивается сквозь сон в сознание и будит его. С секунду его прищуренные с дремы глаза вглядываются в меня — склонившегося над ним слишком близко и тяжело дышащего, прежде чем он подскакивает, как ужаленный.
— Что ты делаешь?!
— Прости, Фитц, — я облизываю губы, готовый вот-вот завыть от отчаянья. — Я не могу ничего с собой поделать… Я не знаю, что со мной… Помоги мне!
Фитц коротко ругается и оглядывается к выходу из шатра. Через плотную ткань доносятся отголоски разговора, но я настолько сосредоточен на пульсации крови в ушах, что не замечаю ничего. Мне кажется, что если бы сюда зашел сам Регал в окружении золотых плащей, ему бы пришлось подождать.
Фитц отодвигается от меня, на его лице читается ошеломление пополам с другой непонятной эмоцией, которую я не в силах сейчас определить. Но он не сводит с меня своего тёмного взгляда, и это заводит меня в стократ сильнее. Что-то вспыхивает во мне, и ритм моих движений меняется. Уходит боль и неприятное зудящее чувство, требовавшее почесаться. Я вхожу в четкий рваный ритм, натирая грубый шов с внутренней стороны штанин и пытаясь раздвинуть ноги как можно шире. Или наоборот, сдвинуть их и ощутить тесноту. Я не знаю, чего мне хочется больше, и это сводит меня с ума.
— Фитц, о, Фитц, — шепчу я, и мой голос кажется мне чужим и безумным, — Ооо…
— Милостливая Эда! — Фитц вцепляется в одеяла, его глаза не отрываются от руки, снующей у меня между ног. Он выглядит таким напряженным и испуганным. Почти сбитым с толку. Но только почти. Я знаю, что Фитц — человек действия, он всегда быстро ориентируется в любых непонятных ситуациях. И он не разочаровывает меня и в этот раз.
Фитц кидает последний взгляд к выходу, туда, где в каких-то метрах от нас сидят Кетриккен, Старлинг и Кеттл, и на его лице появляется решимость.
Я даже не замечаю, как он обходит меня и останавливается сзади.
— Подожди, — он опускается на колени, отводит мои непослушные пальцы в сторону и хватается за завязки на моих штанах. Я слышу его горячее дыхание у меня за плечом и не могу отказать себе в удовольствии откинуться назад, прислонившись к чужой теплой груди.
А потом его рука сильно и уверенно обхватывает мой член и начинает скользить вверх-вниз в идеально выверенном, как будто привычном ритме.
Я не кричу только потому, что он зажимает мне рот, но какие-то жалкие поскуливания все равно прорываются сквозь пальцы.
— Не ори, — он горячо дышит мне в ухо. — Тебя могут услышать.
Я извиняющее облизываю языком его ладонь и пальцы, и он шипит. Полуспущенные штаны и белье начинают мешаться, и нам приходится приостановиться, чтобы Фитц смог полностью спустить их мне до колен. Затем он вновь прижимается ко мне, так близко, что я могу чувствовать его твердость обнаженными ягодицами. Мне некуда деть руки, у меня нет опоры, и я завожу их назад, сгорая от желания принять участие в этом безумстве. Я обхватываю его талию, притягивая его еще ближе, почти трясь об него, раскинув ноги так широко, как только может позволить стреножившее мои колени белье.
Мне очень хорошо. Мое сердце парит, а тело охватывает жар и трепет. Фитц направляет меня и придерживает, но ощущения сильней, чем когда я покачиваюсь, стоя на канате над пропастью. Ни одно отсутствие страховки теперь не подарит мне эту сладость момента скольжения на грани. Это ощущение полета.
Я стараюсь не упустить ни одного момента, ловя вскидывающимися вверх бедрами накатывающее удовольствие, и слежу за всем широко открытыми глазами. Под руками Фитца все скользко хлюпает. Контраст между его загорелыми руками и моим белым телом такой удивительный, что я не могу оторвать взгляд от разворачивающегося между моими коленями зрелища.
Несмотря на спешку, движения Фитца не однообразны. Он находит время для того, чтобы дразняще помассировать головку и, проведя пальцами по стволу, опуститься ниже, грубо сжав яички. Эта короткая передышка дает мне возможность глотнуть воздух, прежде чем мы снова пускаемся в бешеную гонку за учащенным сердцебиением и натягивающейся тетивой лука сладостным напряжением.
В какой-то момент я понимаю, что Фитц тоже наслаждается тем, что происходит. Уткнувшись липким лбом мне в плечо, он подтягивает меня повыше, буквально насаживая копчиком на свой вставший член, и загнанно дышит. Меня охватывает желание сделать ему еще приятней, и я бесстыдно трусь ягодицами, чтобы толчки приходились ровно по центру. Меня раздирает от беспомощного экстаза, я не знаю, в какую сторону мне толкаться: вперед, плавясь в умелых руках Фитца, или назад, натыкаясь на очевидное доказательство обоюдного желания.
А потом этого трения, жара и напряжения в теле неожиданно становится слишком много, и я бурно изливаюсь, выгибая спину и откинув голову. Из горла вылетает какой-то булькающий звук, и я неконтролируемо дрожу, потрясенный тем, что называют оргазмом. Фитц замедляется, и теперь только оглаживает мой мокрый и стремительно теряющий твердость член и внутреннюю сторону бедер, но ощущения для меня все равно такие сильные, словно Фитц прикасается к едва зажившей ране. Из глаз брызгают слезы, и я ловлю их слабыми руками, прижимая к лицу. Мне требуется еще минута, чтобы успокоиться, и Фитц все это время держит меня, что-то ласково нашептывает и гладит вдоль тела, словно испуганную лошадь.
К сожалению, наше время истекает. Фитц только и успевает накинуть на меня одеяло, прежде чем женщины гуськом входят в шатер. В свете одной свечи мало что можно разглядеть, и они наверняка думают, что я окоченел от холода — я дрожу, по нос завернутый в плед и сжавшийся в комочек.
Но воздух в шатре густой и пропахший сексом. Фитцем, поправляю я себя. Его пот и мускус забивают ноздри, и я втягиваю этот запах, теперь способный заметить и оценить что-то, кроме своих переживаний.
— Фитц, — голос Кетриккен непривычно неуверенный. — Твой волк странно себя ведет… Мы думаем, у него какая-то лихорадка. — Она широко приоткрывает ткань шатра, чтобы все смогли увидеть, как Ночной Волк, обхватив передними лапами ствол поваленного дерева, совершает с ним яростный акт совокупления.
У меня вырывается глупый смешок. Старлинг кидает на меня осуждающий, колкий взгляд.
— Я посмотрю, — хрипло, но очень спокойно отвечает Фитц и выходит, пряча глаза.
Я решаю дождаться его возвращения, но его нет слишком долго, и засыпаю в одиночестве.
ШФ ШФ ШФ
А на следующий день мы находим Верити. Долгожданная встреча омрачается тем, что мужчина почти никого не узнает и стоит, рассеянно улыбаясь и поглаживая статую дракона, наполовину высеченного из камня. Он совсем не похож на того Верити, которого я знал, этот худой старик со сверкающими и запавшими глазами. Фитц также держится поодаль, не веря своим глазам, но чуть было не кинувшаяся в объятие серебряных рук Кеттрикен развевает наши сомнения. Сердце не лжет. Перед нами Его Величество Верити Видящий. Несколько часов мы ходим кругами, растерянные и огорченные. Не знаю, что каждый из нас надеялся увидеть. Наверное, нам не доставало определенности. Даже найдя его труп, мы бы чувствовали большее спокойствие, чем сейчас. Но Верити, отказывающийся есть и хоть на минуту оторваться от каменной глыбы, не перестающий скрести по ней тупым мечом, вселяет в нас чувство страха и обреченности. А если он так и не придет в себя? Что нам делать? Как мы можем вернуть его домой — таким? И стоили ли эфемерные элдерлинги таких жертв? Даже умудренная годами Кеттл молчит. Оставив Верити заботам женщин, мы с Фитцем теперь предоставлены сами себе. Теперь не нужно никуда идти, можно выспаться впрок и охотиться, сколько угодно. Ночной Волк тут же пользуется такой свободой, однако в каменистой глуши мало дичи, и ему приходится убегать на значительное расстояние, в горы. Фитц без его присутствия кажется совсем потерянным. Он ни разу не проронил ни слова о том, как разочарован, но это ощущается даже за милю. — Ты знал, что так будет? — в меня впивается его тяжелый усталый взгляд. «Нет» — хочется мне тут же ответить, но я знаю, что это будет ложью. Я знаю много развилок, по которым события будут течь в ту или другую сторону, и только увидев Верити, понял, какой именно дорогой мы все время шли. Фитц выжидающе смотрит. — Покупая семена пшеницы, фермер знает, что посеет. Но он не может быть уверен в том, какой на вкус выйдет хлеб. Фитц взвешивает мой ответ и медленно кивает. — Чего бы я сейчас не отдал, чтобы съесть кусок хлеба, — признается он, глядя в горизонт. Я соглашаюсь с ним, удивляясь, как быстро меняются приоритеты в тяжких условиях. Во дворце Бакка была доблестная война, азарт борьбы за власть, возвышенная любовь. Тут, в горах, есть лишь голод, холод и жажда секса. Мы не обсуждаем то, что произошло с нами в шатре. Зато другие по-разному проявляют свое беспокойство. Наутро, выпутавшись из гнезда одеял, я получаю от Кеттл пучок свежесорванных побегов тысячелетника, покрытых росой. Мое недоумение ясно читается на лице, и Кеттл раздраженно прищелкивает языком. Старлинг в свою очередь забирает у меня свою арфу и сухо сообщает, что чинить ее не нужно — у меня и так много забот. Я только пожимаю плечами, но не могу не заметить, как меня пристально разглядывают. Кетриккен, которая с самого начала была против моего с ними путешествия, не сводит с меня задумчивого взгляда. Я показываю пучок тысячелетника Фитцу, и он мрачнеет. — Это трава от нежелательной беременности, — коротко поясняет он и надолго замолкает. Очевидно, с тысячелетником связана какая-то грустная история. — Мне с ней чай заваривать, что ли? — вопрошаю я, и Фитц переводит на меня свой донельзя удивленный взгляд. — Нет. Зачем тебе?.. — Но зачем тогда Кеттл мне ее дала? — Она думает, что ты женщина, — криво улыбается Фитц. — Они ведь не слабоумные. Женщины вообще очень остры на глаз, когда дело касается любовных похождений. Ни одна знатная парочка Шести Герцогств не могла сохранить свои отношения в секрете. Мгновение я обдумываю эту мысль. — Они странные. — Кто? — Женщины. Фитц глубоко вздыхает. — Не могу не согласиться. — Почему мне обязательно быть женщиной, чтобы спать с тобой? — спрашиваю я. До последнего момента я не осознавал, что меня волнует этот вопрос. — Почему мужчина не может лечь с мужчиной? — Мы вообще не должны были делать это, — резко заявляет Фитц, и мое лицо вытягивается. Ах да, Молли… — И все-таки? Почему? — Фитц знает, что мои знания об окружающих людях несколько… искажены или неполны. У моего народа не было большинства людских обычаев. Возможно, были другие, но я покинул их слишком рано, чтобы знать. — Это случается. Но очень редко. Такие союзы обречены. Они не могут дать потомство, и связь эта противоестественна. Она не предусмотрена природой. — Как твой Уит, — вставляю я, и Фитц замолкает. — Да, — горько говорит он. — Как мой Уит. Где-то вдалеке, словно в ответ на наши мысли, слышится вой, вполне возможно — Ночного Волка. Фитц вскидывает голову вверх и прислушивается так, словно слышит музыку. В этом есть свое очарование, и я с нежностью оглаживаю взглядом его кадык, закинутый подбородок и закрытые веки. Мы стоим так, пока вой не стихает. — Они не должны знать, что ты мужчина. Позволим им думать так, как им кажется.ШФШФШФ
Через два дня и две ночи мы, кажется, свыкаемся со своим положением и снова сидим вместе у костра. Теперь наши трапезы долгие и неспешные: пока над костром доходит туша животного, мы пьем мелкими глотками горячую воду, чтобы, по словам Кеттл, разогреть желудок. Затем с церемониальной вежливостью делим мясо, кто какую часть предпочитает. За кострец всегда развивается нешуточная борьба, и выигрывает ее, конечно, Кетриккен. Верити, кажется, действительно впечатлен тем, что его жена может позаботиться о себе, и покорно ест все, что она кладет ему в тарелку. Едва мы доедаем первую порцию, он срывается с места — спешит к своему дракону, но Кетриккен мягко, но крепко придерживает супруга и напоминает о чае. Держать его вдали от статуи оказывается не такой уж простой задачей, но с каждым разом у Кетриккен получается все лучше. Когда остальные наслаждаются чаем из лесной малины, я, ловя косые взгляды, мну листики тысячелетника и заливаю их кипятком. Фитц делает движение, как будто хочет меня остановить, но я все же делаю глоток. Горько и терпко. Не знаю, чего я ждал, но вкус мне не нравится, и пить я его больше не буду. Нас окружает множество статуй. Древние и покрытые мхом, они меньше всего походят на заснувших и ждущих пробуждения элдерлингов. Но искусность, с которой вырезаны мышцы кожаных крыльев, гладкость клыков из пасти и детализация вплоть до каждой луски, вызывает трепет. Мы с Фитцем обходим каждую, размышляя, можно ли вызволить их из многолетней спячки. — Иногда мне кажется, что я чувствую их, — говорит Фитц, закрыв на минуту глаза и прислушавшись. — Или мне просто хочется так думать? — Даже если и так, мы не знаем, что может их разбудить. — Я взбираюсь на статую с девушкой-наездницей, рот которой искажен в мучительном крике. Она производит довольно-таки отталкивающее впечатление, но мне уж очень хочется посмотреть на вид со спины такого монстра. Поерзав на холодном камне и выпрямившись в мысленном седле, я окидываю открывшуюся передо мной площадку взглядом. — Дорогу королю Вайздому, повелителю элдерлингов, несущего смерть недругам Королевства Шести Герцогств! — мой крик эхом отдается по каменоломне. — Шут! — Фитц хватает меня за стопу и тянет, вынуждая слезть. — Прекрати орать! Нас могут услышать солдаты Регала! — Расступитесь, смертные! Пришел час расплаты! — я хохочу, закинув голову. Мне не хватает перезвона бубенцов на колпаке, чтобы прибавить своему смеху драматичности. Фитц ловко забирается повыше, поставив стопы в каменные складки мощных крыльев дракона, и обхватывает мою талию в тесное кольцо. Он рывком стягивает меня с постамента, и мы чудом не разбиваем головы, летя вниз сплетенным клубком из рук и ног. Сидя у подножия статуи, Фитц потирает ушибленное плечо, я же, упав на мягкое, не сильно пострадал — ноет только вывернутая стопа. — Что на тебя нашло? У Фитца на лбу свежая ссадина. — Не знаю, — я пожимаю плечами, улыбаясь, — мы давно не веселились, тебе так не кажется? — Нет повода, — бурчит Фитц и, кажется, только сейчас замечает, что мы сидим слишком близко друг к другу. Я практически полулежу на нем, прислонившись к боку и перекинув ногу через его бедро. Наверное, он замечает перемену в моем взгляде, так как замирает, и мышцы его деревенеют. Тёмные глаза пристально следят за каждым моим движением. Я медленно дотягиваюсь до его лба легким прикосновением губ. — Быстрее заживет, — шепчу я, ощущая его запах, древесный, немного терпкий и свеже-соленый, как будто он только что искупался в море. Проходит секунда, другая, и он расслабляется. Плечи его безвольно падают, скинув с себя невидимый груз, хмурая складка на лбу разглаживается, отпустив тревожные мысли, и он принимает ласку, полуприкрыв глаза. Я целую его еще раз, в лоб, в переносицу, оставляю цепочку невесомых поцелуев по всему лицу, намеренно не касаясь губ, и спускаюсь к подбородку. Мы с Фитцем одного роста, но так получалось, что его гордо вздернутая нижняя часть лица всегда дразнила меня больше, чем вызов в голосе или смешинка в глазах. Я с наслаждением прикусываю этот упрямый подбородок и слышу захлебывающийся вздох. Затем прослеживаю языком бороздки шрамов, аккуратно и уверенно, и Фитц вздрагивает. Он притягивает меня к себя, заставляя усесться на его бедра, а спиной прислоняется к статуе. Пространства между нами становится все меньше, когда мы начинаем лихорадочно поглаживать друг друга, путаясь в складках одежды. Дыхание срывается с легким свистом, и мы так же, как и пару дней назад в палатке, спешим, хотя ничто не указывает на то, что нас прервут или потревожат. Фитц расстегивает мне рубашку и впервые припадает к коже поцелуем. Я вытягиваю шею, желая дать ему как можно больше пространства для маневров, и вытягиваю руки, опираясь ими на ребристый камень. И этот контраст: полыхающий жар губ и языка Фитца, осыпающий мою шею ожогами-поцелуями, и леденящий кончики пальцев холод — пробирает меня до костей. Фитц изучает мое тело, ощупывая и оглаживая всего, и когда его ладони оказываются на моих ягодицах, я издаю потрясенный вздох. Я хорошо помню, как ощущается чужая плоть, притиснутая к этой части тела, ответную дрожь желания, заставлявшую что-то отчаянно пульсировать внутри, так, словно чего-то не хватает. Я начинаю издавать хныкающие звуки как раз в тот момент, когда горячие руки проскальзывают под эластичную ткань штанов и обхватывают прохладные ягодицы. Фитц сжимает их и притискивает меня к себе, так, что мы в полной мере ощущаем каменное возбуждение друг друга. — Как ты можешь быть таким… как ты только можешь… — с какой-то глухой злобой бормочет Фитц и зарывается лицом в мою шею, покрывая влажными, жгучими поцелуями. Он притягивает меня еще ближе, и мне становится трудно дышать. Сердце вот-вот выскочит из груди, а в паху так больно, что это уже не приносит удовольствия. Я хочу что-то сделать, что-то, чтобы ослабить эту сжимающую кольцами муку, но Фитц неожиданно вцепляется в мои длинные волосы и дергает, отвлекая. Его вторая рука все еще у меня в штанах и творит немыслимые, восхитительные и бесстыдные вещи. Я и не предполагал, что может быть так хорошо. В какой-то момент Фитц останавливается и приказывает мне напряженным, словно рык, голосом: — Слезай. Его грудь тяжело вздымается, на щеках — яркий румянец, а зрачок затопил и словно слился с радужкой, превратив его глаза в черные, глубокие колодцы, которые затягивают меня и заставляют повиноваться на уровне животного инстинкта. Я медленно, очень медленно, слезаю с его колен, стараясь лишний раз не касаться его горящими от возбуждения частями тела, и все это время не отвожу ответного взгляда, словно под гипнозом. Когда-то нас учили повелевать змеями, и я напевал для них тягучие, на один мотив, мелодии, и они следовали за ритмом своими скользкими гибкими телами. Фитцу не нужно петь для меня, чтобы я пожирал его взглядом и выполнил любое его желание. Достаточно одного слова. Я спрыгиваю на землю, и моя макушка оказывается немного ниже его груди. Он смотрит на меня свысока, словно в насмешку, с расслабленно раздвинутыми ногами и взлохмаченными волосами. Его рот приоткрыт в полуулыбке, так, что выступает приглянувшийся мне хищный резец, и меня колотит от дрожи предвкушения и притяжения: я знаю, что сейчас он думает, что сделает со мной. И, о Эда, я готов на все, чего бы он ни пожелал. Он ослабляет завязки на топорщившихся спереди штанах и высвобождает свой член, подрагивающий, с розовой блестящей головкой. Во рту пересыхает. Фитц не торопится, и в воздухе раздается наше тяжелое дыхание. Может показаться, что это и есть его молчаливый вопрос и благородное предложение в одном флаконе: хочешь — делай, что нужно, нет — можешь уйти, я тебя не удерживаю. Но я уже давно попал в его силки и не грежу о свободе. И ему об этом известно. Я склоняюсь над ним и втягиваю в себя его член. Это не просто. В юности я глотал много всякой дряни: шпаги и шарики, фрукты, драгоценные кольца, и, может быть, уверенность в собственных силах и желание похвастаться толкает меня на то, чтобы сразу взять глубоко. Но не получается. Во рту сухо, и соленоватой смазки, сочащейся из члена, недостаточно, чтобы дело пошло на лад. В горле першит, и я замираю, надеясь переждать удушливый спазм. Фитц понимает мои затруднения и снимает меня с члена, потянув за волосы. Я заметил, что ему понравилось заплетать мне косу, но знание того, что объектом его восхищения являются именно мои волосы, приятно греет. Затем он склоняется и целует меня, разомкнув языком мои слипшиеся губы. Он уверенно оглаживает меня внутри, и из моей головы улетучиваются все мысли. Я словно пью из чистого родника, утоляя жажду, настолько необходимыми, упоительными и облегчающими кажутся его уста. Он вливает в меня силу, свою страсть, и я, изголодавшийся и ослабевший, слепо тянусь за этим изобилующим источником. Он отстраняется с оглушительно влажным звуком и издает удовлетворенный полувздох-полусмешок. Мои губы горят, и я могу поклясться, какое зрелище предстало перед Фитцем: чувствительные губы распухли и заалели, походя на влажный бутон цветка. Я провожу по непривычной припухлости языком, следя за восхищенным взглядом Фитца, дразню его многообещающей улыбкой. И, подмигнув, снова беру его в рот, на этот раз уверенный, что все получится. Поначалу он старается не мешать мне, всего лишь придерживая растрепавшуюся косу, но потом, не в силах контролировать свои порывы, сжимает пальцы и притягивает меня ближе к паху, стремясь двигаться как можно дальше, глубже и быстрее. Я придерживаю его за бедра — не хочу спешить. Скольжу языком вокруг головки, всасываю всю плоть, с силой сжимая колечко губ, прикусываю кожу у основания. Мне кажется, что в Фитце нет ни одного изъяна, так правильно и хорошо ощущается его член в моем рту. Мне хочется облизать его всего, и я на минуту зарываюсь в пах, смачивая слюной впадинки внутренней стороны бедра, облизывая мошонку и все, до чего могу дотянуться. Я исследую его тело с тем восторгом, с которым завоеватель осматривает свои владения, и хриплые вздохи и одинокие вскрики подстегивают меня делать это еще тщательнее. Вскоре по тому, как Фитц шипит сквозь зубы, я понимаю, что такие ласки его уже больше раздражают, чем распаляют, и я вновь всасываю его член, взяв быстрый темп. Фитц все еще держит меня за волосы, но теперь позволяет действовать одному: он откидывает голову и стонет от удовольствия протяжным, глубоким голосом, от которого у меня встают дыбом волоски на шее и сжимается-откликается что-то в груди. Последний лихорадочный рывок, вцепившиеся в волосы судорожной хваткой руки, и он выплескивает в меня свое семя. Понимание случившегося накатывает на него сразу же, и он отталкивает меня, все еще подрагивая, расслабленный и удовлетворенный. Во рту солоно и немного терпко. Немного попало мне на лицо, и я собираю остатки ладонью и слизываю все дочиста. Взгляд Фитца немного ошалелый, как будто он не может свыкнуться с мыслью, что мне понравилось. Он зачем-то отводит глаза, когда я поправляю ослабевшие завязки на своих штанах, прокашливается и спрашивает: — Зачем ты… зачем ты пил этот чай из тысячелетника? — Я же должен был создать видимость, что я женщина, — я подтягиваюсь на неверных руках и со вздохом сажусь назад на постамент рядом с Фитцем. Голос немного осип, но я знаю, что это временно. — Теперь у них нет сомнений в том, чем мы занимаемся, когда остаемся наедине, ты это понимаешь? Я пожимаю плечами. — Разве тебя это беспокоит? — Они думают, что я изменяю Молли. После того, что я говорил о нашей с ней любви, о любви к нашей дочери… Я выгляжу, как последний подлец. — А разве это не так? — Я смело встречаю его хмурый взгляд. — Это ничего не значит, шут, — отрезает он. — Я же не беру тебя в жены или… — он кривится, испытывая негодование от того, что не может подобрать слова. — Возможно, это какое-то притяжение, которое возникает между Пророком и Изменяющим? Наверняка в свитках Кеттл о таком говорится, она ведь не раз упоминала о нас, как о чем-то неотделимом друг от друга. Что-то вроде необходимости друг в друге, очень сильной необходимости. Знаешь, тот год, что я провел без тебя, показался мне полным тоски. Мне казалось, что у меня больше нет в жизни никаких целей, я как слепой, не знал, в какую сторону двигаться, пока Верити не вбил в меня приказ явиться к нему своим Скиллом. Может… может, этому есть какое-то разумное объяснение? — Вполне возможно. — Если мою любовь к нему можно обозвать как-то по-другому, я не против — не важно, как это звучит. Меня только огорчает, что Фитцу так тревожно из-за этого. Смогу ли я когда-нибудь заставить его не обращать внимания на то, что о нем скажут другие? Фитц родился бастардом и жил в кругу королевской семьи, и с тех пор всегда неосознанно искал одобрения, не уверенный в том, какую роль он играет при дворе. — И не пей больше тот чай, — врывается он в мои мысли. — Не знаю, как он действует на мужчин, но его свойства достаточно сильны, чтобы причинить вред твоему организму. — Как прикажет мой король, — я дурашливо склоняю голову и получаю заслуженный тычок под ребра. Мы немного сидим в уютной тишине, затем Фитц подымается. — Идем поищем Ночного Волка. Мне кажется, он тут, неподалеку. Оскверняет одного из здешних элдерлингов.ШФ ШФ ШФ
С тех пор моя потребность в Фитце как будто возросла в ужасающей прогрессии. Мне уже недостаточно просто видеть его, наблюдать за ним и слушать его голос. Я хочу прикасаться к нему, чувствовать тепло его тела и ощущать крепкие объятия в ответ. Фитц старается держать себя со мной отстраненно, но моя настойчивость, с которой плющ овивает дерево, дает плоды: мне удается сорвать несколько поцелуев и быстрых, лихорадочных ласк. Сразу после них настроение Фитца падает, и, хотя он уже не выплескивает на меня раздражение, его угрюмый вид вызывает во мне негодующее чувство. Почему он решил, что нам должно быть стыдно? За что? Я не понимал его, а все мои попытки разговорить его оказались тщетными. Жизнь наших попутчиков проходит в налаженном устойчивом ритме. Кетриккен пожелала переселиться в отдельный шатер, так как хнычущий по ночам Верити приносил немало беспокойства, требуя пустить его к дракону. Он все еще привыкал к тому, что нужно время от времени есть, пить и общаться. Немало удивило всех то, что Кеттл стала помогать Его Величеству, очевидно, поверив в его идею вытесать и оживить дракона. Осуждать ее и останавливать никто не собирался: Верити в своем красноречии всегда был очень убедителен, а теперь же его дракон стал единственным, о чем он мог говорить с бесконечной нежностью и воодушевлением. Кетриккен была недовольна, конечно. Но вид того, как ее супруг днями ползает у каменной статуи, причинял ей боль, и, оставляя его с Кеттл в такое время, она успокаивала себя тем, что тот был под присмотром. Старлинг все то время, когда не нужно было стряпать, собирать травы и чинить одежду, маялась со скуки. Вопрос возвращения домой повис в воздухе ощутимым клином, но все терпеливо ждали, пока это станет острой необходимостью. Мы не могли просто развернуться и уйти. Это бы означало наш проигрыш, окончательный и полный горечи, как чай из тысячелетника. В одну из немногих теплых ночей я замечаю Фитца, стремительно идущего к королевскому шатру. Я не могу противиться любопытству и желанию быть рядом, поэтому следую за ним. Из палатки не слышно ни слова разговоров, но раздается неясный, приглушенный плотной тканью шум. Осторожно приподняв край грубой заплатки, которую я довольно небрежно прицепил накануне, я заглядываю внутрь. В темноте видно мало, но мне удается различить движения там, где Кетриккен обустроила себе ложе. Шевелящийся комок полуобнаженных тел, шершавый звук смятого фатина и приглушенные стоны ударяют мне в голову, словно зимний снежок. Отдернув руку от ткани, я отшатываюсь и пячусь назад. Мне почему-то так страшно, словно в ту ночь в грозу, когда мы шли по наклону и боялись сделать неверный шаг. Под ногами хрустит ветка, и я срываюсь с места и бегу, чувствуя, как мурашки расходятся по моему телу, а перед глазами плывет туман. Когда слабость в коленях подкашивает мои ноги, я останавливаюсь и присаживаюсь возле дракона Верити. Поначалу незамеченный мной, Верити сидит тут же, согнув худую спину и обхватив руками ноги. Его седая голова лежит на коленях, а глаза печально смотрят вдаль. Его дракон почти готов. Последняя лапа уже обрела форму из глыбы, и лишь постамент удерживает нас от обманчивой мысли, что дракон вот-вот оттолкнется от земли и взлетит. Верити немного поворачивает голову и скашивает взгляд. В нем такая усталость, что только бывает у древних, измученных болезнями и печалями стариков, кости которых по неясной причине еще крепки, а сердце упрямо продолжает колотиться. Но напротив сидит не старик, это взгляд волка, временно посаженного в клетку и обездвиженного. Я потрясенно молчу. — Как ты меня нашел? — спрашивает Фитц чужим, хриплым и дребезжащим голосом. — Мне не нужно тебя искать, чтобы оказаться рядом, — я пожимаю плечами и придвигаюсь к нему ближе, уверенный в том, что Фитцу сейчас безумно холодно и одиноко. Он льнет ко мне, едва я обхватываю его плечи. Моя тревога улетучивается, и, как вода по реке, прибывает спокойствие. Меня затапливает понимание, что теперь уже все. Мы одолели все развилки, прошли сотни путей, перебирая их и взвешивая, словно товар на рынке, и выбрали тот единственный, что сулил конец для всего, кроме нас самих. Я столько раз видел этот миг в своих кошмарах. Я видел бури, сносящие целые поселения, кровь, заливающую песчаные пляжи, слышал крики и незатихающий, надрывный сухой плач, молящий о помощи неведомо кого. И посреди всего этого стоим мы — я и Фитц, и держимся за руки. Я не люблю свои пророчества. Они, как и я, любят пошутить. Мне невыносима мысль о том, что приходится выбирать: будущее для Шести Герцогств или для нас с Фитцем, и малодушно радуюсь тому, что выбирать — не мой удел. Почему невозможны оба варианта?! У того, кто дал Пророку и Изменяющему такую власть, должно быть хорошее чувство юмора. Да он сейчас рыдает от смеха, глядя на нас! Я крепче обнимаю Фитца, желая укрыть его от всего мира и подарить безмятежные минуты. Их будет ничтожно мало, но я знаю, что мы встретим все ненастья вместе, и эта уверенность придает мне храбрости попрощаться с прошлым и не лелеять в своем сердце глупые надежды. Больше нет Баккипа. Нет Великой Династии Видящих. Нет никаких элдерлингов и союзников, готовых рискнуть жизнью за наш дом, тоже нет. Есть я и есть Фитц, у нас все еще есть сегодняшний день. Вот, что я буду себе говорить отныне. — Что случилось? — спрашиваю я, мало интересуясь ответом, но мне необходимо, чтобы Фитц выговорился и выплеснул ту боль, что сейчас плещется в нем и не дает покоя. Фитц недолго молчит и рассказывает, скупо цедя слова, как будто ему все равно. Молли легла с Барричем, как жена с мужем. Они вовсе не ждут его возвращения, и, если так сложилось, ему лучше не искать их и жить в безопасности. Его дочь вырастет без его участия. Может, оно и к лучшему, потому что ему нечего дать девочке, и научить ее тоже нечему. Ценность профессии королевского убийцы в глазах маленькой девочки очень сомнительна. Я слушаю его сбивчивый рассказ, поглаживая кончиками пальцев по худому плечу, чувствуя, как он дрожит под своей рубашкой и тонким плащом. Вскоре он затрагивает болезненную для всех нас тему, и теперь видно, насколько мучило его это все время. — Я не знаю, зачем попросил его, — признается он. — Верити сказал, что почти закончил дракона, и я, не знаю… испугался? Он ведь сошел с ума! Вырезать из камня дракона и вдохнуть в него жизнь, только потому что в легенде сказано, что когда-то это удалось другому… Это же сказки! Нет никаких доказательств существования драконов, и Регал еще смеялся над нами… Ну как можно было поверить в такую чушь? — он качает головой и снова роняет ее в свои ладони. — Я был слишком восхищен этой легендой, мы были все ею восхищены. А Верити слишком самонадеян. Кетриккен ведь уже поняла это, правда? Она просто хочет вернуть мужа домой и ждет, пока он немного привыкнет к ней, чтобы выдержать дорогу назад. Ей уже наплевать на Баккип и на пиратов красных кораблей, лишь бы увести его отсюда. — Когда ты это понял? Что элдерлинги — всего лишь сказка? — ласково спрашиваю его. — Ты тоже так думаешь? — Это не мне решать. Фитц на мгновение теряется, ведь чувство бесполезности нашего путешествия давно преследует нас по пятам, но сегодня произошло кое-что, что окончательно убедило в этом Фитца. Поэтому Изменяющий вновь повернул линию судьбы в другую сторону. — Я попросил его показать мне Молли, — справившись с гневом, объясняет Фитц, — ведь я ее никогда не видел в своих снах. Верити долго упирался, но затем уступил, — он выдерживает паузу. Перед глазами наверняка мелькают картинки того, что он страстно желал стереть из памяти. — Я ведь думал, что он собирается покончить с собой, понимаешь? Все эти недомолвки про окончательное слияние с драконом, разговоры про то, что в нем уже ничего не осталось… Это был мой шанс… взглянуть на нее хоть раз перед тем, как найти в себе силы идти дальше. А он… вместо того, чтобы отдать всего себя дракону, или что бы он там ни собирался делать, он вдруг вспомнил о Кетриккен. Молли и Баррич напомнили ему о том, что у него есть жена, и что с ней он был счастлив. Он захотел провести с ней последнюю ночь и я оказал ему такую услугу. — Ты злишься на него, — замечаю я, и в непривычно зло прищуренных глазах Верити мелькают растерянность и удивление. — Злюсь? Я… да, я злюсь, — соглашается он, — Верити всегда был для меня примером для подражания. Я всегда хотел быть таким же храбрым, верным королевству и непоколебимым, как он. Он был сильнее всех, кого я знал, сильнее Баррича. Не было минуты, в которой я мог усомниться в правильности его решений. И в самый ответственный момент он всех нас подвел. Не по его вине… он многое пережил. Но когда он взял себе мое тело и радостно побежал к Кетриккен, я вдруг пожалел, что не сделал того же с самого начала. Мне следовало найти Молли и остаться с ней, как только я стал соображать и решать, что делать дальше. И не было бы всего этого, — он неопределенно машет рукой, скривившись. — А как же Ночной Волк? — тихо спрашиваю я. — Он бы меня понял. Однажды мне пришлось отпустить его к стае, чтобы он познал самого себя, и я думаю, он бы сделал то же самое по отношению ко мне. Мы молчим, пригревшись боками. Тонкий плащ Верити едва укрывает нас от резких порывов ветра, а постамент, на котором мы сидим, холоден, как лед. Но Фитц слишком устал, чтобы двигаться, чтобы разговаривать, и мы дожидаемся нашего короля и рассвета. — Ты же не оставишь меня, шут? — едва ворочая языком, спрашивает Фитц, когда дребезжание на горизонте вот-вот ослепит наши глаза и сгонит дрему. Ему необходимо услышать это. Он разбит и беспомощен, и мы как будто поменялись ролями: теперь я его центр вселенной, и во мне он видит точку опоры. — Никогда, Фитц. Теперь я всегда буду рядом.
