Heathens

Харли нервно заламывает пальцы, вгрызается белоснежными зубами в губы до крови, сдирает кожу ногтями, украшая тело красными линиями. Его нет двое суток, и нервы от напряжения лопаются, разрываются капиллярами на белках глаз. Квинн целыми днями ходит по комнате, убирается, вычищает всё до зеркального блеска, лишь бы отвлечься, измотать себя чем-то помимо ожидания. Она ненавидит свою беспомощность, этот быт, Джокера, который смазанной тенью покинул комнату, так и не вернувшись. Конечно же, с ним всё хорошо, превосходно даже. Нашёл себе жертву и веселится теперь, скаля зубы. Но волнение всё равно сжирает изнутри, обгладывает кости, подкидывает сотни нежелательных вариаций. Харли играет с лезвием ножа, пропуская его сквозь пальцы, и надеется, что с ним всё в порядке. Он возвращается на следующий день — взвинченный, злой, весь в пятнах чужой крови и электричестве безумия, — отталкивает от себя Харли, влетая в кабинет. Страх вшивается в её тело мелким ознобом и тремором. Харли заставляет себя дышать и сдвинуться с места — конечности не слушаются, скованы металлическими цепями паники. Стоит перед дверью в ломком бесстрашии, сжимая металлическую ручку, входит практически бесшумно, всматриваясь в обстановку. Джокер раскинулся ломаной звездой на полу, кидает ножи, даже не глядя на цели. Лезвие пролетает рядом с её плечом, прорезает кожу недлинной царапиной. — Пирожок? — говорит скомкано, едва различимо. Он приподнимается, поворачивает шарнирную голову в её сторону, скалится совершенно по-звериному. Глаза впали, кажутся чёрными провалами. Харли никогда не видела его таким: совсем озверевшим, в чумном безумии, когда вместо рваного смеха и моря веселья — депрессия, доводящая до суицида. Трясётся всем телом, знает, что один неверный шаг, и он накинется на неё, изобьёт до кровавой каши. — Что-то случилось? — с трудом произносит она; голос хрипит от нервов, соскакивает на фальцет. А он молчит, душит в себе то ли отчаяние, то ли истерику. — Пирожок? Джей дёргается, смотрит на неё, не мигая, улыбается широко. — Нет, Харли, ничего не случилось. Совершенно. Харли чувствует, как мышцы деревенеют, наливаются тяжестью, так что не двинуться. А он всё ближе и ближе. — Кроме того, что до твоих куриных мозгов никак не дойдёт, что меня бесит эта тупая кличка, — шипит он, плюются ядом, сжимает её щёки пальцами до красных пятен. — Ты знаешь, Бэтси оценил твою оригинальность. Харли дёргается и мысленно называет себя идиоткой. А Джокер бьёт наотмашь, лишает дыхания. Кожа горит, пропускает колючее электричество, и Квинн только и может, что вспыхнуть злобой, сжирать глазами обидчика, обещая отомстить и понимая в слепой отчаянности, что это не больше, чем слова. Харли не помнит, как распаляла его ещё больше своими высказываниями, как соскребала себя с пола после его ударов. В итоге просто сбежала, как только ему наскучило, слыша, как он догорает в собственной злости. Теперь вот шатается по ночному городу без оружия и с двадцаткой долларов в кармане. Точно идиотка. Прав Джей. Кости ноют, кажется, раскрошатся от неверного движения, но она упорно двигается по кривой улиц. Обида грызёт изнутри, скалит зубы, и Харли скрывается в одном из прокуренных клубов, приглаживая распущенные волосы. Алкоголь сшивает рваные раны, действует подобно анестетику, замедляет быстрое течение мыслей. Квинн танцует в рубленых всполохах цвета, окрашивающих её кожу в цветные пятна, прижимается к какому-то парню. В темноте не видно её разбитости и изъянов, красных белков глаз и мыслей о смерти на периферии. В темноте она может вновь почувствовать себя цельной, той самой Харли, которую так желает видеть её Создатель. А утром она боится возвращаться, тянет время как может, мнётся на пороге. В комнатах засохшие пятна крови и мёртвая тишина оглушает своей фатальной громкостью. Харли смотрит на свою подушку, не моргая, смеётся и плачет, качает головой. Золотые буквы кожаного ошейника переливаются в искусственном свете ламп. Извинения приняты.