Heathens

— Харлин Квинзель, как ваше самочувствие? Меня зовут Джейсон Гудман, и с этого дня я ваш психотерапевт. Считайте, что вы проходите реабилитацию. Харли усмехается, изучает его пристальным взглядом, мысленно разрезая на мелкие кусочки. Их разделяет лишь железный стол и её безумие, которое он хочет растворить в экспериментальных таблетках. — Видите ли, Харлин, у меня есть теория, что из любого сумасшедшего можно сделать совершенно нормального человека. И именно вы станете первой испытуемой, — продолжает он, смотря на неё горящими глазами истинного фанатика. Харли громко смеётся в ответ — до икоты, до непрекращающейся истерики. Слёзы очерчивает её лицо, смывают нанесённый грим, приводят в чувства. — Вы тоже так думаете? Делаю ставку, что он умрёт очень медленной смертью. О, доктор, вас ждёт много-много боли.

***

Он проводит с ней сеансы каждую среду, рассуждает долго о природе её болезни, пытается залезть в душу наигранным участием. Харли лишь препарирует его взглядом, порой срывается на визгливый смех, заставляющий его вздрагивать. Он множит её диагнозы на бумаге, бурча тихо симптомы, а она молчит, позволяя думать ему всё, что угодно. Доктор изучает её пристальным взглядом, как дикую зверушку в зоопарке, скалится странно. Он утверждает, что она страдает расстройством привычек и влечений, иными словами, болезненной любовью, что нужно вытравить из сердца, расчленить на мелкие кусочки. Харли мотает головой, обнажает белоснежные зубы в улыбке, оцарапывая поверхность стола сломанными ногтями, готовясь к нападению. Уже вскакивает с места, но двое санитаров подхватывают её под руки, впиваясь пальцами в кожу до синих следов, пока Гудман вводит иглу ей в вену, пускает в кровь отраву. Она брыкается, пытается ударить ногой врача, сорвавшись на крик. У Харли страх на грани паники. Физически ощутимая тревога сжирает напряжённые нервы, обугливает электричеством до чёрной сажи. Препарат подкашивает ноги и лишает ясности сознания. Харли чувствует как дрожат руки в треморе, а мысли становятся вязкими и тягучими, как кровь, стекающая из её носа. — Это поможет вам, мисс Квинзель, стать прежней, — с улыбкой напутствует ей Гудмен, и она из последних сил бьёт его ногой в рёбра.

***

Харли не в первый раз в Аркхеме. Не в первый раз её пытаются вылечить, мучая долгими разговорами и отпаивая белыми кругляшками таблеток, от которых перед глазами мелькают цветные картинки и становится ещё веселее. Но теперь над ней ставят эксперименты, уничтожают медленно, потрошат изнутри с видимым удовольствием. Она прикована к кровати не верёвками, а ударной дозой успокоительных. Доктор каждый день приносит ей книжки в мягких обложках, пытается вывести на разговор, радуется своим успехам, как маленький ребёнок. И плевать, что становятся только хуже; что Харли не может читать и выражаться ясно, потому что мысли рассеиваются и исчезают сразу же. Гнилая надежда всё ещё теплится в районе грудной клетки, изводит бессмысленным ожиданием, держит в относительном сознании. Харли боится — до асфиксии, до сломанных до мяса ногтей, — что он не успеет; что вытравят из её сердца то, что делает цельной, живой, оставив пустую куколку, у которой за душой лишь чёрный пепел прежней личности. Но Джокер не торопится её спасать, выжидает чего-то, а может и вовсе не ищет. Он ведь скрылся сразу же, когда на них напали. Харли помнит, как она пружинистой походкой шла за Джеем, смеялась заразительно, раскручивая биту в руках. Они шли с дела — полные мешки денег и драгоценностей, кровь на одежде, шипучее веселье в венах. Харли чувствовала себя счастливой, окрылённой даже, просто потому что это был один из редких дней, когда у Пирожочка было хорошее настроение. А потом неизвестные вшили свинец в каждого из наёмника, а её вырубили одним тяжёлым ударом и отправили в Аркхем. Теперь же пытаются сделать нормальной, пихают в глотку таблетки, насильно разжимая сжатые челюсти, называют старым именем. Лекарство вытравливает память, заставляет выцветать картинки, заглушает голоса в голове. С каждым точечным уколом они становятся всё тише и тише, и Харли хочется взвыть, измазать белоснежные стены алым. Она не чувствует веселящее сумасшествие или давно выведенную из крови нормальность. Квинн очерчивает пальцами татуировки на ногах и не помнит, что они означают; всего лишь непонятный набор букв, вызывающий теплоту где-то в районе грудной клетки. Харли не ощущает себя Харли. Харли не ощущает себя Харлин, как бы ни пытался её убедить мистер Гудмен, который каждый день вкалывал ей вакцины, расщепляя её личность на составляющие. В конце остаётся лишь навязчивая мысль, что она была кем-то другим, кем-то определённо лучшим.

***

— Как ваше самочувствие, Харлин Квинзель? — Никак, доктор Гудмен. Спасибо. Она рассеянно смотрит на пространство перед собой, слабо шевелит пальцами в наручниках. — Судя по всему, наша экспериментальная сыворотка помогает, — бормочет он с удовольствием. — Несмотря на видимые побочные эффекты. — Идите к чёрту, — шипит, хочет вцепиться ему в глотку, но не может даже поднять руки из-за слабости. Харли чувствует себя выпотрошенной и препарированной. Ни эмоций, ни чувств, ни единой мысли. Харли теперь пустая и полая, только мешок с костями и потухшим взглядом. Голоса в голове давно умерли, утихли вместе с её безудержным весельем. И одержимость Создателем затихает, увядает как сама Харли. Безразличие ко всему вшивается в подкорку мозга, оседает на длинных волосах с выцветшими кончиками и прозрачной коже. Теперь она нормальная, думается ей иронично. Типичная и совершенно скучная. Никакая. И ей бы вновь стать Харли, рассмеяться громко, растянуть рот в улыбке, перед тем как пустить кровь её врачам, но инстинкт выживания атрофируется вместе с задорной улыбкой. Харли проводит в Аркхеме около четырёх недель (может и дольше, она теряет счёт времени), прежде чем появляется Джокер. Он эффектно входит в её палату, тянет за собой Гудмена, который должен был по расписанию сделать ей очередную инъекцию, пока не прошло воздействие лекарства. Позади воздух разрезают пули, и брызжет кровь. — А вот и я, детка. Извини за задержку, — салютует он, хохочет задорно, ждёт её реакции. Но она продолжает сидеть на краю кровати, впивается ногтями под кожу, мычит что-то невнятное — препарат всё ещё разъедает её кровь, потрошит изнутри органы, — и он кажется ей реалистичной фантазией воспалённого мозга. Джей размашисто бьёт её по щеке, трясёт за плечи, пытаясь вернуть в чувства, но она смотрит на него с пугающим отупением и почти не моргает. Он рычит, сатанеет, сдерживается из последних сил. — Вот, что в понимание людей значит нормальность, да, док? Джокер бросается на мужчину смазанной тенью, вспарывает ножом улыбку на лице, убивает его медленно и мучительно. А Харли рассеянно смотрит на то, как кровь стекает по размозжённому черепу, еле заметно улыбается, начиная, наконец, убеждаться, что это не галлюцинации. Джей изучает её пристально, привычно препарирует взглядом и сшивает по частям скомканным беспокойством. Он подходит к ней, оглаживает щёку практически нежно, обнажает металл зубов в улыбке. — Ну же, тыковка. Иди к папочке, — шепчет он, протягивая ладонь вперёд, ждёт терпеливо. А у Харли сердце заходится в частых ударах, дыхание учащается. Внутри что-то вспыхивает яркими бенгальскими огнями, взрывается праздничным фейерверком, и она хрипло смеётся, льнёт к нему, склеивает раздробленные воспоминания по кусочкам. — Пирожок, ты вернулся за мной? — елейно спрашивает она, вновь ощущая себя цельной, когда он легко подхватывает её на руки. Тащит в самую бурю событий — там, где кровь и свинец устилают пол, — переносит через порог, словно невесту. Харли смеётся радостно и легко, целует Джея в губы. Эмоции разрывают изнутри грудную клетку, рвут оголённые нервы на конфетти, вызывают какую-то неописуемую эйфорию. Безумие не вытравить и не убить, думается ей. Её любовь тем более.