Heathens

На острых углах рёбер чернели кровоподтёки, и кости вспарывали кожу в жутком изломе. Когда её обматывали бинтами, Харли только давила в себе иглы смеха — искрящаяся истерика сдерживалась лишь силой воли и тупой болью за грудиной. Фоном звучал голос Памелы, вручающей ей билет в один конец и аккуратно обнимающей её за плечи. Харли даже не сопротивлялась, душила в себе слёзы и понимание, вырывающее позвоночник. — Ты должна уехать. Затаиться, если хочешь жить, — произнесла Айви напоследок, вручила ей рюкзак на тонких лямках, набитый вещами и пачками купюр. И теперь она здесь — вся перебинтованная и блеклая, скрытая капюшоном тёмной толстовки — идёт неспешными шагами навстречу чему-то новому. Нью-Йорк пестрит яркими красками и притягивает с неумолимой силой своей оживлённостью. Тут лучше, чем в Готэме, веселее, насыщеннее, и Харли дышит полной грудью, впитывает в себя новую жизнь. Она покинула обитель преступности не так давно, кожа ещё пропитана смрадом города и навязчивым «улыбнись, детка, ну». Когда часы бомбы отсчитывали последние секунды, Харли давила пузырящиеся в горле хрипы, связки рвала отчаянным воплем, пока бежала. Ударная волна втоптала её в грязь, вывернуло запястье под тупым углом, оставило длинную царапину на щеке. А чёрная точка вертолёта плыла где-то на периферии её сознания, покидала вместе с тем, кого она так предано, так уничтожающе любила. Если бы не Памела, Квинн вряд ли бы смогла и дальше чествовать мир своим существованием. Раны на ней заживают как на собаке, но внутри всё по-прежнему изломано и исковеркано, режет острыми углами бессмысленной обречённости. Она покупает квартиру — просторную, светлую, без въевшегося запаха крови и осязаемого напряжения, — обставляет её с видимым удовольствием, находит работу. Каждый день гримирует кожу, делая её на несколько тонов темнее, закрепляет светлый парик, втискивается в узкую юбку и простую рубашку. Становится прежней, автоматически нормальной — без голосов и разъедающей одержимости; вновь играет чужие роли без намёка на сценарий. Её личное дело безукоризненно чистое, благодаря старым связям и любимому револьверу. Харлин Квинзель вновь психиатр, но в этот раз всё гораздо успешнее; возможно, потому что ещё безумнее стать уже невозможно. Вечерами она прозябает в ночных клубах, танцует в переплетениях тел, срывает голос пьяными криками. Жажда крови практически исчезает, голоса редеют, всё больше звучат как Харлин, и это пугает. Но навык терять не приходиться — всегда найдётся кто-то смелый, не знавший, что за чулками легко можно спрятать пару метательных ножей с наточенным лезвием, а на прозвище «детка» наложено вето. Раз в месяц приезжает Памела, множит ей цветы на подоконниках, поддерживает как может. Харли тяжело начинать всё заново, вытравливать память о самом важном человеке, но рвать лицевые мышцы в улыбке, когда хочется истерично захлёбываться в слезах, давно стало привычным. Поэтому любимую подружку она неизменно встречает с визгом и громким смехом, попутно пряча разлинованный лист с выведенной буквой «Д» и сердечками. В этот раз Айви выглядит слишком устало и измотано. — Как дела в Готэме? — привычно интересуется Харли, разливая чай. — Нормально, — быстро отвечает она, пожимает плечами. Не хочет рассказывать, как город сейчас умывается собственной кровью на потеху Джокера. Совсем озверел, узнав, что королева самолично покинула Готэм. Харли отвлечённо рассказывает о своих пациентах, жалуется на скуку, но сама же потом перечёркивает это на «нормальность». Айви не поймёт. Айви не знает, что такое ломка; каково это — пропарывать ногтями кожу, лишь бы отвлечься на физическую боль и почему большинство острых ножей выкинуты на помойку. Без Джея её безумие притупляется, становится не таким едким и разъедающим; не кричит изнутри теперь — шепчет. И отчего она всё чаще чувствует себя Алисой, внезапно обнаружившей, что Страна Чудес не более, чем плод её фантазий? Харли поклялась себе не вспоминать о Джокере, не отравлять органы переживаниями и не лить слёз от собственной обречённости. Джокер едва её не убил. Бросил на растерзание крысам, спасая собственную шкуру. И она ни за что к нему не вернётся, как бы сердце не ломало рёбра. — Ты ведь что-то недоговариваешь? — проницательно спрашивает Харли, вновь воскресает в голове строчки из книг по психологии. — Тебе не нужно этого знать и ты это понимаешь. Морщится в ответ, выпивает чай залпом, даже не чувствуя его вкуса. На самом деле её жизнь не так уж плоха: любимая работа, ночные клубы, по воскресеньям роллер-дерби*, где она уничтожает своих соперниц точными ударами, порой везёт на наёмников, чьи мозги разлетаются по стенам в итоге. Но ей всё равно пусто, гадко, чересчур нормально и обыденно. Больше нет пузырящегося веселья в венах, пронзительного смеха, разъедающего кислотой внутренности, маниакального блеска в глазах и созвездий синяков на белой коже. Покидая Готэм, она оставила часть себя, но всё ещё пытается верить, что это к лучшему. Заплетает волосы в косы, дышит глубоко. Памела уже давно спит на своей половине кровати с лёгкой улыбкой на губах, а Харли потрошит себя воспоминаниями о нём, злится, что на ум приходит больше хорошего, чем плохого. Его крепкие объятия, его голодные взгляды, его хриплое «тыковка». Пальцы машинально касаются многочисленных татуировок на ногах, посвящённых лишь ему, обводят контуры. Это то, что не стереть и не выжечь; то, что позволяет всё ещё вспоминать. Она тихо плачет, прикусив запястье, давит в себе рваные всхлипы, а наутро улыбается и заваривает кофе для подруги. — У тебя глаза красные, — осторожно подмечает Айви, касается её щеки тёплыми пальцами, озабоченно поджимает нижнюю губу. — Не могла уснуть, — поспешно отмахивается Харли, вручает торжественно кружку. — Зато я приготовила нам завтрак. Прошу к столу! И пока Памела увлечённо поглощает яичницу, Квинн до боли сжимает рукоять ножа и пытается избавиться от навязчивых мыслей, изрезывающих подкорку.

***

Порой Харли не понимает, почему он не ищет её, не срывает дверь с петель, громя квартиру, не заставляет вернуться. Может, и в самом деле она ему не нужна. Он ведь говорил, что легко найдёт ей замену в случае чего — любая ляжет ему в ноги, лишь бы получить путёвку в красивую жизнь. И плевать, что на следующий день она может оказаться с перерезанным горлом или вшитой пулей в животе. Жизнь с Джокером всегда риск. Такой приятный и будоражащий, что вызывает зависимость. — Неужели, он действительно меня не ищет? — задумчиво интересуется она, листая новый журнал. — А ты бы хотела? Да. — Нет… Просто это странно. Айви хмурится и едва сдерживается от едкой фразы: «Просто он нашёл игрушку поинтереснее». Молчит о том, что он недавно наведывался к ней со своими головорезами, кричал, громил всё, требуя сказать, где Харли. — Не думай о нём, милая. Всё, что он дал за время ваших отношений — разрушенную карьеру, боль и побои. О, и побрякушки, которыми ты бы могла скрывать синяки. Харли скрещивает руки на груди, но, к удивлению, молчит, погружается в собственные мысли, что изрезаны противоречиями. Вспоминает вовсе не его руки на своей шее, лишающие воздуха, или то, как она рыдала в истерике на плече у Памелы, а властные объятия и следы на коже, оставленные в порыве страсти. Ей ведь было хорошо с ним. Верно. Было. Трясёт головой, сбрасывает воспоминания с плеч, словно тяжёлое пуховое одеяло. — Как насчёт клуба? — преувеличенно бодро спрашивает Квинн, дефилирует к шкафу, вновь смеётся. А на душе так мерзко и липко, что хочется завыть. — Лично я хочу напиться и хорошенько оторваться.

***

Памела уезжает и обещает вернуться через несколько дней. Харли привычно натягивает на лицо фальшивую беззаботность, прощается так легко, хотя больше всего боится оставаться наедине с собственными демонами. Дома тишина полосует кожу, и Харли фальшиво напевает песню, услышанную недавно, пританцовывает на месте, лишь бы не задохнуться в молчании. На очередном па, замирает возле кровати, едва не открывая рот от удивления. На прикроватной тумбочке красуется алая роза, манит своими шипами, которые в следующее мгновение пропарывают кожу, приводя в чувство. Аккуратно сложенная записка, оказывается на полу вместе с цветком. «Игра окончена, детка». Господи. Булькающий смех травит горло тщательно скрываемой радостью.

***

Харли должна была сразу же позвонить Памеле. Как только обнаружила это треклятое послание. Она и хотела, но кто же знал, что после удара в стену, телефон перестанет работать? И цветок следовало выкинуть, а не ставить в вазу на подоконник. Но Харли слишком сентиментальная, слабая и зависимая. Поэтому единственное, что она предпринимает — пара ножей под подушкой и заряженный пистолет в тумбочке. Паранойя развивается стремительно, глодает изнутри изнуряющим ожиданием. Она вздрагивает от каждого шороха, ждёт его с неприкрытым волнением. Может, он на это и рассчитывал? Довести до апогея собственной нервозности, отомстить, направив на неё её же демонов. Но всё оказывается не так изящно, слишком просто для того, кто предпочитал выстраивать грандиозные шутки. Он просто встречает её, развалившись на кровати, режет своим смехом, вытаскивая органы. — Что ты здесь делаешь? — шипит она, одёргивает строгую юбку. Сейчас она в большей степени Харлин, и это хорошо. Та гораздо умнее своей последовательницы. — Решил проведать тебя, сладкая. Но только смотрю, ты мне не рада. — Гримасничает, вылепляет на лице гиперболизированную грусть, вот-вот заплачет. Дрожь волнения сотрясает её тело, выдаёт ощутимым ознобом. Молчание повисает над ними в немом укоре, давит на плечи ощутимым присутствием, пока она сшивает лоскуты своих мыслей во внятные предложения. — Чего ты хочешь?  — Неужели, так непонятно? Тебя. Ну же, Харли, прекрати дуться, — наигранно нежно причитает он, подходит ближе, давит весом безумия. Змеиные пальцы скользят по шёлку кожи, оглаживают щёку, оцарапывая кончиками ногтей. Харли кромсает свои чувства усилием воли, отшатывается от него, щерится. — Я ни за что не вернусь! Слышишь? Я больше не твоя собственность! — обида обугливает связки, доводит до пронзительного крика. Он приоткрывает рот удивлённо, сдерживает раздражение каким-то чудом. — Детка… — Прекрати! Замолчи! — Зажимает уши, как маленькая девочка, сотрясает головой, руша причёску. — Ты чуть не убил меня! Оставил меня разбираться с «плохими мальчиками», сказал, что ненадолго исчезнешь, а в итоге активировал бомбу и смылся! Хорошая шутка! Бесспорно! — Я не знал, что ты там! — повышает он голос, впечатывая её в стену крепкой хваткой, склоняется ближе. — Ребята сказали, что ты успела покинуть здание, а я до этого был не склонен в них сомневаться. Как будто ты не знаешь, Тыковка, что если я тебя и убью, то только своими руками. Ложь слишком очевидна и поверхностна. Харли жмурится, мотает головой, разваливается на кусочки под давлением его лживой искренности. «Харли, он всегда лжёт. Он скажет всё что угодно, лишь бы его игрушка вновь вернулась и прибегала по первому требованию. Не верь ему». Неверьневерьневерь. Если бы это было так просто, Памела. Харли скручивает узлы напряжения в тугую удавку на шее, знает, что делает очередную глупость, подкупается на дешёвый фарс. Она стала его собственностью ещё тогда, когда переступила порог Аркхэма и окончательно узаконила это, когда позволила яду въесться в пергамент кожи, и от этого уже не избавиться, не выжечь. — Что же ты так долго думал? — цедит из последних сил обиду, провоцирует на злость, которая убедит её не сдаваться. — Подыскивал новую королеву? — Ты не представляешь, какие они все скучные, — резкий поцелуй в шею, — серые, — в точёную линию ключиц, — раздражающие. Пальцы скользят по резким лезвиям рёбер, впалому животу, начинают расстёгивать молнию юбки. И ей бы воспротивиться, достать револьвер из тумбочки, приставив к виску, а не прикрывать глаза и раскрываться в ломкой доверчивости. Корка убеждений хрустит, ломается на тонкие грани её нормальности, и она вновь склеенная куколка, радостный арлекин на потеху зрителя. Вновь до тошноты любящая и преданная, с какой-то глупой верой в своего бога, с застывшей в районе хребта молитвой — «ялюблютебя». Она обхватывает его плечи руками, жмётся к нему, как ласковая кошка, позволяет пить свою душу поцелуями, вдавливать пальцы в кожу до ярких отметин, резать изнутри болезненным удовольствием. Он привычно груб и резок, кусает, облизывает, вжимает в мягкий матрас стальным захватом. Но у неё счастья булькает в горле, рвётся громкими стонами и тонкой линией слёз, прочерчивающих щёки. А внутри всё сшивается, становится цельным и до безумия правильным, что остаётся лишь шептать его имя не останавливаясь. Она нужна ему. Он вернулся за ней. И теперь всё станет прежним. Без прошедшего времени и порванных фотографий. — Мы уезжаем сегодня, — шепчет ей на ухо, оставляет лёгкий поцелуй на мочке, разламывая последние сомнения. Харли кивает, обнимая тонкими руками его шею, смеётся хрипло от собственной бесхребетности. — Хорошо, сладенький.

***

Когда Памела возвращается в Нью-Йорк, она обнаруживает лишь пустую квартиру и завядшую розу на подоконнике. Присаживается на мягкое кресло, усмехается ломано, через силу, чувствуя абсолютное бессилие. В очередной битве с Джокером она проиграла… _________ *Роллер-дерби — контактный командный вид спорта на роликовых коньках. Является преимущественно женским видом спорта