Heathens

Харли появляется в декабрьскую стынь с вышитыми снежинками на волосах и пустотой в синеве глаз. Кутается в лёгкую осеннюю куртку, вязнет в снегу по щиколотку, силясь улыбнуться как раньше, глядя на чужие разбитые надежды. Готэм скрыт под блестящим покровом снега, переливается гирляндами смеха и очередной трагедией, подаренной Джокером в честь скорого праздника. Она смотрит на него в сводках новостей, переполненная формалиновыми воспоминаниями забытого прошлого, где его смех шипучими искрами раскраивал грудь наркотической эйфорией и руки, сжимающие в объятиях, оставляли кровавые отпечатки на белой футболке. Банда распевает «Jingle Bells», раздавая автоматную очередь, и закидывает мешки с деньгами в машины, вычистив готэмский банк до нитки. Джокер рядом, стреляет по случайным прохожим, вспарывает глотки с пугающей улыбкой, пританцовывая вокруг мёртвых полицейских, и, кажется, ему хорошо и без неё. Весело. Так же ярко и красочно. Словно никогда и не существовало послушного арлекина, готового последовать за ним куда угодно. А у Харли всё разбито и выпотрошено. Остались только разорванные провода нервов и мысли о нём, вышитые на изнанке век — не выжечь, не вытравить надуманным безразличием. За грудиной кровоточит, режет, пока она идёт по тёмным кварталам, не позволяя себе оборачиваться на кровавое веселье, показывающееся по всем каналам. На улицах поют рождественские песни, мигают гирлянды, льётся детский смех, так больно врезающийся в перепонки. И никто даже не замечает девушки со впалыми щеками и изрезанными кровавыми линями белками, год назад считавшейся королевой Готэма. Ныне — без вести пропавшей, растворившейся в смраде улиц одной мартовской ночью, когда город с упоением следил за битвой двух «титанов», навек отторженной бетонным чудовищем, что так быстро вычёркивает прежних героев. Харли возвращаться страшно; ощущение неизбежного впивается в шею болезненным уколом, доводит до лёгкого тремора рук. Вопросов не избежать, а вспороть глотку правдой невозможно, неправильно, пусть он хоть наживо будет ампутировать ей конечности. Но сердце ноет, выбивает отчаянный ритм, так что трещат рёбра — до того хочется вновь увидеть Джея, почувствовать, прикоснуться пальцами к холодной щеке. И она решается — Готэм воскресает её безумие вместе с прошлым. Ведь она и так уже уничтожена изнутри, так что куда уж хуже?

***

Их общая квартира пропитана выцветшими воспоминаниями и полным отчуждением, осевшим тонкой плёнкой пыли на полках. Она замирает в странной нерешительности у входной двери, в мертвой тишине слыша отзвуки собственного прошлого. Там, где много смеха и не меньше боли, её ласкового «пирожок» и ироничного «тыковка». В комнатах идеальный хаос из вещей и холодного металла, воткнутого в паркет, а в спальне простыни разворошены и пахнет флёром женских духов — до тошноты сладких, противных, вызывающих отвращение. Такими пользуются дешёвые шлюхи, полагающие, что любого мужчину можно уложить на лопатки, стоит им лишь многозначительно улыбнуться. Она морщится, но принимает это как данность. Её не было около года. Конечно, Джокер пытался доказать себе, что и без неё ему вполне отлично. Квинн идёт в ванную комнату, стаскивает с себя одежду заледеневшими пальцами. Горячая вода словно обжигает кожу огнем, а она давится едкими слезами и болью в районе живота и рёбер. Такой непривычно сильной, неутихающей, разрывающей изнутри колотыми ударами. Даже птицей лететь с крыши здания и сшивать себя по частям не так болезненно, как вырывать с корнем главный смысл своего существования. Харли застёгивает пуговицы его рубашки, найденной на полу, и наслаждается временной иллюзией безопасности. Её одежды в квартире нет. Может, разорвана или сожжена, роздана первым встречным или спрятана где-то в подвале. Джокер хотел избавиться от любых воспоминаний о ней, и, наверное, как и всегда, это вышло у него прекрасно.

***

Он возвращается тогда, когда она яростно растирает слёзы по щекам, сидя на полу в гостиной. Смотрит на неё несколько удивлённо, замирает в обманчивом бездействии, начиная смеяться громко и так непривычно. Его одежда разорвана, руки унизаны украденными перстнями, и запах пороха и крови вплетается в воздух вместе с чем-то тяжёлым и неизбежным. — Даже не верится, что мы вновь увиделись, моя дорогая, — нараспев произносит он, скалит металл зубов в улыбке. — А я только стал наслаждаться свободой. У Харли дёргается уголок рта, и она силится скрыть это за улыбкой. Квинн не знает, что ему сказать и как оправдаться, лишь тихо вскрикивает, когда он хватает её за волосы, ведя в знакомом направлении. Где голые стены и столы с любимыми игрушками; её подтёки крови на подлокотниках и застывшие крики, отдалённо звучащие в абсолютной тишине. Он грубо толкает её на стул, стягивает руки и щиколотки кожаными ремнями. — Молчишь? Ничего не хочешь рассказать папочке? — говорит, сжимая пальцами её щеки, небрежно оттягивая ворот её рубашки. Он не любит, когда она берёт его вещи и когда пытается лгать, скрываясь пудрой ломкого смеха и невинным взглядом обиженного ребёнка. — Мне нечего скрывать от тебя, Пирожок, — голос крошится, ломается словно, и играть лживую радость впервые получается столь херово. Её дешёвое притворство становится для него практически осязаемым. — Нечего, говоришь? Думаю, стоит немного освежить твою память, да, Тыковка? Он перебирает острые ножи и скальпели, лежащие на столе, на которых до сих пор ржавые рисунки крови, скалится довольно. — Да, мистер Джей, — затравленно отвечает Харли, дышит учащённо, готовясь к боли. Когда разряд тока проскальзывает по венам, вплетаясь в тугие узлы, стягивающие органы, у неё перед глазами проносятся воспоминания лихорадочно и быстро, душат не хуже руки в фиолетовой коже перчатки. Харли помнит, как свернувшись тугим клубком, распласталась на холодной плитке ванной. Так плохо было тогда. Херово просто. Выворачивает наизнанку, тошнота сдавливает спазмами горло, и всё плывёт перед глазами, кружится. «Ничего страшного», — думает она. Вспоминает как накануне смешивала разнообразные напитки, разбавляя их с таблетками, и успокаивается, воспринимает, как незначительную помеху. Красится ярче, чем обычно, лишь бы скрыть тёмные тени под глазами и усталость, выстроганную старанием её мучителя, выходит из ванной уже сияющей куколкой — отталкивающе прекрасной, притягивающе безумной. Она виснет на шее мистера Джея, тянет рот в улыбке, чувствуя, как начинает задыхаться. Ей ужасно плохо и уже через час её рвёт в ближайшем квартале, когда остальная банда стреляет по полицейским. Слабость сковывает движение и разум в стальной капкан, кожа горит, покрываясь красными пятнами. Харли лихорадит, и она с трудом соскребает себя с асфальта, заставляет тело ринуться в бой. Всё смазывается перед глазами, замедляется до рапида, когда она дрожащими руками целится из пистолета; вместо точного попадания в лоб, пуля вшивается в живот, и такая промашка для неё просто недопустима. А на следующий день она опять обнимает унитаз, блюёт до желудочного сока и резкой боли в желудке. А через неделю осознаёт, что у неё задержка. И эта новость в виде двух красных полосок вместо пресной радости доводит её до панической атаки, подкреплённой рыданиями. И пока она давит истерический смех, распластавшись на холодном кафеле, Джокер, совершенно забыв о её существовании, придумывает новые шутки. Хотя куда уж смешнее.

***

— И где ты пропадала, Харли, а? — интересуется он настоящий, убирая электрошокеры, отходит на пару шагов. Её боль растворяется в рваных выдохах и въедливом взгляде провалов глаз, что методично расчленяют на мелкие кусочки. Он вгрызается в неё взглядом, небрежно скользит по щеке указательным пальцем, отмечая изменения, которых непозволительно много. Она потускнела, словно выцвела, как яркая картинка под палящим солнцем, оставив лишь очертание прежнего изображения. В глазах больше нет сумасшедших искр, бурлящего веселья, как было обычно, когда они «развлекались». Лишь пустота прочерчивает её изнутри, и Джокер готов бить Харли до кровавой каши, только бы вернуть в прежнее состояние. — Я уезжала из-за… болезни. Голоса в голове кричат в споре, разрывают барабанные перепонки, а он вновь пускает ток в кожу, пропарывающий её изнутри на составляющие. И воспоминание проходят сквозь неё, вязкой смолой оседая на органах.

***

Она оттягивает момент их разговора как может, прячась в лабиринтах улиц и отдалённых комнатах дома, а он даже не замечает этого — слишком погружается в построение планов и нескончаемые разбирательства с мафией. Признаться страшно. Сегодняшний день либо приведёт к долгожданному счастью, либо на холодный операционный стол, где хирург безжалостно выпотрошит её изнутри. Она вздрагивает от невольных картинок, от вкрадчивого голоса в голове — совсем тихого, с трудом подавляемого, — и заходит в гостиную, где Джокер нервно раскуривает сигареты. Он смотрит сквозь неё льдистым взглядом, оставляет невидимые шрамы своим молчанием. И за грудиной что-то замирает тугой пружиной в предчувствие неминуемого, обостряя все звуки и ощущения. За прошедшие две недели Харли поняла лишь одно — она ни за что не позволит ему лишить её ребёнка, поэтому постарается убедить его во чтобы то ни стало. Слишком наивно, конечно, полагать, что ей удастся убедить его, но детская вера в чудо до сих пор не вытравилось из подсознания, как бы она ни старалась. — Что, Пирожок? — переспрашивает Харли, легкомысленно накручивая кончики хвостов на пальцы. Она сегодня слишком часто отвлекается, и вопрос, который задаёт ей Джокер, звучит непримечательным фоном. — Проблемы со слухом? — шипит, скалится. Он пронизан электродами злости, чёрного безумия, булькающего смехом в горле. Ему просто нужен был повод, чтобы сорваться, ударить жёстко под рёбра кулаком — столь сильно, что она впечатывается в стену позвоночником, — и сделать из неё живую мишень для метания ножей. Харли отползает от него как можно дальше, сдерживаемые слёзы сжимают горло и душат вместе с обидой. Беременность делает из неё ранимую девчонку, способную разрыдаться по любой причине, и это ужасно бесит. Джокер надвигается на неё с широкой улыбкой на лице, крутит любимый нож меж пальцев, и Харли, вся сжавшись тугим комком, впервые молится тому, в кого потеряла веру ещё ребёнком. А что плохого? Всё равно ведь никто её не услышит, не сжалится, ибо убийцам внимает лишь дьявол, а его забавляет боль. Харли уже слышит хруст костей, звонко ломающихся внутри, жмурится, руками сжимая живот, но хлопок двери прерывает их на самом интересном месте. В комнату вбегает Джонни. * Харли сбегает в начале апреля, когда Джокер слишком увлечённым заклятым другом, даже не замечает её странного поведения и собранных вещей в углу комнаты. И стоит ему перешагнуть порог комнаты с въедливой улыбкой, вышитой на лице, и острыми лезвиями, спрятанными в карманах, Харли хватает вещи и изматывает себя бегом. Всё рассчитано с филигранной точностью, с момента, когда он чуть не избил её, когда она нашла окровавленные ползунки в его трофеях. Поддельные документы, деньги, тугой «конский» хвост и деланная серьёзность. Всё получается слишком легко, и разочарованность оставляет неприятный привкус во рту. * Её новое существование в пригороде Денвера, с новым именем и депрессией в подкорке, схоже с бесконечным хождением по тлеющим углям в костре. Она глодает себя обречённостью и дикой усталостью. Беременность проходит тяжёло, истощает её с каждым днём, ребёнок выпивает все соки по капле. «Весь в папочку», — думается на периферии, когда в отражении она видит вылепленную усталостью маску и острые линии скул. Корявым почерком на смятой бумаге выведен нужный адрес, являющийся целью её приезда в этот город, но только через месяц она решается посетить старую знакомую. В Денвере, в кукольном двухэтажном домике с витиеватой оградой и аккуратным газоном, живёт её двоюродная сестра, олицетворяющая все мечты воспалённого мозга. У неё двое детей, собачка по кличке Перри и любящий муж, что всегда нежно целует её щёку перед тем, как уйти. Улицы в этот день заливают солнечные лучи, стекающие по асфальту расплавленным золотом, вплетающиеся в тени от деревьев и зданий. Харли чувствует, как капли пота стекают по коже, оставляя за собой влажные дорожки. Она давно не ощущала такой сильной неуверенности в себе — со времени школы, когда была чересчур забита и затравлена проблемами в семье и сверстниками. Пальцы невольно касаются живота, где растёт их маленькое творение, возможно, сумевшее перевернуть бы весь мир. Квинн часто мечтала о детях, всегда представляла двух очаровательных двойняшек, тянущих к ней крохотные ладошки. Но это было чересчур абсурдным и неправильным — в их жизни не было место слабостям, делающим до ломоты в костях уязвимыми. Харли морщится. Она ведь даже хотела сначала признаться, убедить в том, что их ребёнок станет наследником империи, заставит помнить их имена своими преступлениями. Пыталась забывать его жестокость, едва не перечеркнувшую жизнь их чаду, а потом нашла детские ползунки в мазках запёкшейся крови рядом с другими вещами его жертв — Джей любил собирать трофеи и перебирать их, вспоминая предсмертные крики хозяев. Харли выбивает похоронный марш костяшками о деревянную дверь и оттягивает футболку, что больше её в несколько раз. Она доходит до места назначения слишком быстро, и нервы оголяются искрящимися проводами. Лиззи открывает ей дверь с натянутой улыбкой и учтивостью в словах на грани инстинктов. — Привет, Лиззи. Узнаёшь? — произносит Квинн с радостью в голосе, улыбается широко. Бигуди отскакивают забавно, когда она начинает качать головой. Не узнаёт. Хотя и Джокер бы вряд ли сейчас узнал в ней неунывающую Харли Квинн. — Харлин? — шепчет она удивлённо, отступая на шаг, вцепляется в ручку двери до побеления костяшек. — Мы можем поговорить? * Их разговор изрезан намёками и скрытой опасливостью. Идея Харли абсурдна и по-детски наивна. Будешь воспитывать моего ребёнка, как родного, пока я буду грабить и убивать в Готэме? Смешно. Неплохая шутка. Только никто даже не смеётся. — Почему же я должна тебе помогать? Лиззи стоило больших усилий пропустить её в дом и позволить расположиться на небольшом диванчике гостиной комнаты. Харли тупит взгляд, скрывая слёзы, расщепляющие глаза как кислота, смотрит на тонкие запястья, на которых алеют созвездия синяков. Харли наивна, но не глупа. Понимает, что ребёнок с ними вырастет монстром, вспарывающим горла людей в качестве детской забавы, и, возможно, будет ещё опаснее, чем его отец. Если бы Джокер ещё позволил ему появиться на свет. — Я хочу, чтобы у моего ребёнка было… нормальное детство, — шипит она, едва не морщась от своей формулировки, и чувствует руку Лиззи, неуверенно сжимающую её предплечье. Харли не нужно лживое сочувствие и блеск невыплаканных слёз в синих глазах, но это лучше чем ничего. * Месяцы истекают томительно и нудно, держат в тисках сухой удушливой спокойности. Харли читает многочисленные романы со счастливыми концами и картонными персонажами с фальшью за грудиной, старается не плакать, вспоминая собственную историю, достойную экранизации. Ей не хватает мистера Джея до посиневших костяшек пальцев и сбитого маникюра скучного пастельного оттенка. Порой она срывается, хватает кухонные ножи и начинает ими жонглировать. Харли не хватает драйва, шипучего адреналина и сладкой боли в суставах, когда Джокер крепко сжимал её запястья. Лиззи же настаивает на душевной стабильности, даже заставляет заниматься йогой и вручает ей многочисленные книги для будущих мамочек. Харли же настаивает на том, что хочет сдохнуть и поскорее, мучаясь от утреннего токсикоза, и едва сдерживается от угроз вспороть живот юной миссис Уоллсон за её чрезмерную заботу. И когда она заходится криками в родильном отделении, измученная острой болью, Харли чувствует себя почти счастливой. * Медсёстры радостны и учтивы практически до осязаемой фальши, улыбаются, прорезывают её сочувствующими взглядами, когда узнают, что единственный, кто пришёл её поддержать — сестра. Палата пропитана едким запахом лекарств, отравой входящей под кожу. Её не привыкать лежать в больнице, отходить от наркоза и смотреть на многочисленные бинты, опоясывающие её словно мумию, и каждый раз лёжа на больничной койке, она мечтает поскорее сбежать. — Ну вот… Всё уже позади, — щебечет на ухо кто-то, укладывая ей на живот младенца, которого она невольно обхватывает руками. Квинн жмурится, старается не смотреть на него, понимая, что тогда больше не сможет отпустить. — У вас девочка. — Заберите её, — шипит из последних сил, раскалываясь изнутри на осколки. — Скорее. Я не хочу её видеть. * Она проигрывает в собственном любопытстве, когда склоняется над небольшой кроваткой, где спит её… дочь. Во сне она спокойна и столь очаровательна, что ладони сами тянутся к ней, касаются маленькой ручки, сжатой в кулак. Квинн не замечает даже Лиззи, стоящую в дверном проёме. Уоллес никогда не могла принять Харли, как родную: вначале просто завидовала, потом возненавидела и испытала злорадство, узнав, что стало со своенравной сестрой. Признавать, что они родственники, казалось, совершенно неправильным и постыдным. Но сейчас, глядя, как опасная преступница трогательно прижимает к груди дочь, Лиззи чувствовала внезапную теплоту к ней, отчаянную жалость. Харли изначально не собиралась оставаться здесь и вряд ли изменит решение: слишком сильна её зависимость к добровольной боли, к рвущему кожу безумию. И совсем скоро она навсегда покинет Денвер, оставив часть себя в кукольном двухэтажном домике с витиеватой оградой и аккуратным газоном. — Ты такая красивая у меня, — шепчет Квинн едва слышно, наконец, решившись взять малышку на руки. У неё глаза папины — пронзительно голубые, расщепляющие на составляющие своей осознанностью. И за грудиной так болезненно ноет, только при одной мысле, что придётся её отпустить. Девочка забавно морщит носик, сопит недовольно и очаровательно. — Тише, малышка, не вздумай плакать. Наш безумный мир и так слишком скучен, кто-то должен дарить ему прекрасную улыбку.

***

— Твоё молчание скоро вынудит меня приступить к более радикальным мерам, дорогуша, — шипит он, склонившись над ней, делится своим ядом. — Может, и ты тогда расскажешь, откуда в нашей спальне этот безвкусный красный лифчик? Джокер смеётся надрывно и с хрипами, а Харли морщится, передёргивает плечами. Воздух словно искрит их совместным напряжением, давит невидимым грузом, отчего становится ужасно некомфортно. А он ждёт, вертит в руках тонкий скальпель, улыбается от уха до уха. — Я была беременна. — Слова, словно битое стекло, царапают горло. — Но… Я потеряла ребёнка. От удара в живот случился выкидыш. От твоего удара…  Харли давится слезами, когда вспоминает голубые глаза своей дочки и её звонкий смех, чувствует тески удушливой истерии. Она даже не замечает, что ремни, сдерживающие её, распороты. Джокер впивается в неё каким-то чумным взглядом, изламывает губы в странной гримасе, исчезая за дверью. Разочарован? Обескуражен? Счастлив? Всё-таки хорошая шутка. Жаль, он не поймёт.