Heathens

Она врывается к нему вся растрёпанная, взбудораженная, со сбившимся дыханием и красными пятнами на щеках; впервые без макияжа и ломкой собранности гениального специалиста, из которого он лепил, словно из глины, что ему вздумается. — Харлин Квинзель, луч света в этом тёмном царстве! Я считаю секунды до наших сеансов. Что сегодня? Разговоры? Или обойдёмся без прелюдий? — Какого чёрта? — произносит она, кроша зубами мнимое спокойствие, бросает глянцевые фотографии прямо перед ним, не замечая его игривого настроения и широкой улыбки Чешира, скалящего металлические клыки, перед тем, как затянуть наивную Алису в страну Кошмаров. — Ты о чём? — удивлённо спрашивает он, нехотя склоняясь над принесёнными изображениями, тянет улыбку уголками губ. — О трупе мистера Джонсона в моём кабинете. — Ааа, ты про это. Всего лишь маленький подарок. Говорят, живой пример лучше любых объяснений. — Расчленённое тело и стены, измазанные чужой кровью, не особо смогли убедить меня в том, что смерть — это красиво, — чеканит Квинзель, и Джокер видит, что эту фразу она несколько раз произнесла перед зеркалом, стараясь держать лицо, лишь бы не показать своего страха от понимания того, что его цепи иллюзорны. — Жаль, что это не стало весомым аргументом. — Поэтому ты решил убить и второго охранника? Для большей убедительности. — Второго? — удивлённо переспрашивает он, когда Харлин, сев напротив, пристально смотрит ему в глаза. — Дорогуша, ты ведь не настолько тупа, чтобы не понять с первого раза. — Значит, это не ты? — Доктор Квинзель, — тянет он, приподнимается места, склоняясь к ней, — ваша терапия мне действительно помогает, теперь не больше одного убийства в день, — убедительно говорит, а сам с трудом сдерживает смех, рвущий глотку. Идиотка она всё-таки, а не талантливый специалист. Скучно даже от её наивности и предсказуемости. — Тогда думаю, можно удвоить дозу лекарств, чтобы сократить твои потребности до нуля, — жёстко произносит она, отбивая ритм красными ноготками по металлической поверхности стола, улыбается мило, а у самой сердце выламывает рёбра от липкого страха. — До четверга. Впрочем, он порой ошибается в своих выводах.

***

Кровь так и не смогли полностью отмыть со стены её кабинета, и выцветший смайлик с потёкшими глазами таращится на неё немигающим взглядом каждый раз, когда она заходит к себе. Аркхэм теперь гудит голодным ульем до свежих подробностей убийств, к которым приписывают уже ревность её опасного пациента. Мол Джокер решил показать кому действительно принадлежит молоденький специалист привычным способом — насилием и грубой нелогичностью, а некоторые медсёстры даже вздыхали завистливо, находя случившееся романтичным признанием. Не зря же он кровью на стене нарисовал сердечко, пронзённое стрелой. Действительно. Джокер не психопат, а всего лишь безнадёжный романтик. Харлин хочется зайтись в истерическом смехе, слыша каждый раз эти предположения. Харлин хочется сбежать от этого сочувствия и жалобных взглядов, неизменно провожающих её фигуру, тихого перешёптывания за спиной и цепких пальцев, ловящих её плечо крепкой хваткой в качестве поддержки. К чему вся эта наигранность она не понимает, морщится всегда, когда к ней подходят с расспросами, скрывая тремор сжатыми кулаками и хороня в себе едкие фразы. В ночную смену она вновь травится таблетками — хорошие нейролептики для особо тяжёлых пациентов глушат галлюцинации смеха и манию преследования в начальной форме, отсекают лишние мысли, превращая их в яркое конфетти. Харлин в последнее время забывает многое, но тот день до сих пор отражается в долгих кошмарах и начальной степени паранойи, когда только слышишь иллюзорные шаги и ещё можешь осознавать, что это лишь игры твоего сознания. Она помнит всё до малейших деталей, беспроблемно оживляет в подкорке свой личный хоррор, в котором она та самая глупая героиня, вечная делающая не то и заходящая не туда. Тогда она допоздна засиделась у Доктора Нормана в кабинете, обсуждая с ним пациентов, флиртуя в шутку — нормальных парней в её жизни так не доставало. На душе было спокойно, а в голове засела надоедливая считалочка о маньяке, приходящем к детям во снах. — Девять, десять, — неосознанно пробормотала она, дёргая ручку двери и морщась от противного скрипа. И едва сдержала вскрик, стоило поднять глаза. Мистер Джонсон, с рванными ранами на шее и окровавленной синей рубашкой, вольготно расположился на её кресле, свесив плети рук вниз, а его голова откатилась к середине комнаты. Он смотрел на неё пустыми карими глазами, и гнетущая тишина, ощутимая буквально физически, прерывалась лишь монотонным капанием крови на линолеум. Харлин оцепенела, почувствовав как животный страх раздражает нервные окончания булькающим криком, подавляемым глубоко в глотке. Она сорвалась на бег и, свернув налево, обнаружила мистера Янга — у них сегодня с Джонсоном было совместное дежурство — в луже собственной крови с глубокой вмятиной в черепе. Квинзель вжалась в угол, слыша галлюцинации смеха в отдаление коридора и спешные шаги. Больше всего ей хотелось потерять сознание, а не пялиться в пустые глаза человека, который ещё недавно желал ей хорошего дня.

***

Она пьет две таблетки залпом перед их очередным сеансом, понимая как это глупо. Прошло больше трех недель после того случая, а кровь до сих пор мерещится ей на выкрашенной стене кабинета вместе с тёмными глазами мертвецов, преследующих в кошмарах. Только вот Харлин не понимает, почему с каждым днём их становится всё больше и больше… — Итак, мистер Джокер, за этот месяц я не наблюдаю у вас никаких сдвигов в лучшую сторону, — говорит она сугубо официально, сжав ладонью ладонь, чувствует взгляды — внимательные, острые. Её приём сродни представлению, шоу для остальных, и зрители никогда не выбирают нужные дни. — Зато у вас, Харлин, определённо есть… сдвиги. Здешняя отрава лучше любой наркоты, не так ли? — шёпотом произносит он, склоняясь над столом, и её уголок рта невольно дёргается. Руки продолжают дрожать, ноги не удается держать в одном положение — нейролептический синдром*, ещё бы у таблеток не было побочных эффектов. — Думаю, на сегодня достаточно, — вскакивает она с места, хлопая дверью, а Джокер щурится, усмехается. Похоже, птичка сама загнала себя в клетку. А ведь он даже не старался.

***

Харлин, как всегда, возвращается поздним вечером, роняет пальто на пол и трясущимися ладонями смывает потёкший макияж, низко склонившись над раковиной. Плетётся в сторону спальни, молясь, чтобы в этот день не было никаких сюрпризов. Она замирает, теряется, смотря на бордовый смазанный отпечаток ладони на стене и разорванную белую ткань в углу, когда-то бывшей футболкой, парализованная собственными мыслями, разрезывающими скальпелем мнимое спокойствие. На ум приходит лишь одно имя, вытатуированное на подкорке страшным проклятием, добровольной платой за грехи прошлой жизни; имя, оставляющее отпечатки липких поцелуев сковывающего ужаса. В её голове он смеётся и препарирует улыбкой — такой нечеловеческой, притягивающей, — пританцовывает на костях. Но он ведь не мог сбежать из Аркхэма, сумев избавиться от многочисленной охраны, и найти её квартиру, без проблем взломав замок? Тот день, когда он смог совершенно спокойно выбраться из палаты и убить несчастного охранника, был ведь всего лишь фарсом, случайностью, в которую ей так отчаянно хочется поверить, как и в то, что всё, что она видит — побочный эффект нейролептиков. Сейчас мистер Джей измывается над своим конвоем или третирует молодых медсестер, доводя их до слёз и истерики, даже не вспоминает о ней и уж явно не пытается устрашить её нелепыми «подарками». Неделю назад Харлин обнаружила женское платье на спинке кресла, расшитое блестящим пайетками. Такое короткое, яркое, пошлое, какое она бы никогда не приобрела в трезвом уме. Квинзель приложила его к телу, ощущая сильную панику, вонзающуюся острыми клыками в плоть, и выпустила вещь из рук. Перед глазами вспыхнула яркая картинка — теснота, сжимающая чужими руками, алкоголь, притупляющий сознание, и эхо её звонкого смеха, который невозможно остановить. Она изрезала платье ножницами, выбросив сверкающие лоскуты в мусорку, и сменила замки, твердя сквозь сжатые зубы, что это не он. Просто она приобрела эту дешёвку очень давно и забыла. Вот так просто. «Главное, вытравить сомнения,» — думала Квинзель, смотря на белые таблетки перед собой. Она почти поверила в это, но через пару дней заметила на столике украшения, которые видела впервые в жизни, а в шкафу новые вещи — короткие, блестящие, блядские, те, что Харлин никогда не покупала, представляя реакцию покойной матери. Бессильная злость и постоянное напряжение, не покидающее её с того чёртового воскресенья, обострили подавляемые эмоции, что выжирали где-то за грудиной всё хорошее в ней, и вызвали очередную истерику. Квинзель выбрасывает на помойку обновки, безжалостно искромсав ткань на тонкие полоски, но через пару дней находит новые вещи и побрякушки, усыпанные блестящей крошкой. Ей кажется, что с ней поселился таинственный сосед — невидимый, уходящий, когда она спит, приходящий, когда она на работе. И это присутствие Харлин буквально ощущает кожей, и ничего не меняется, когда она переезжает в другую квартиру. Замки исправны, сигнализация работает, а на её кресле появляется всё больше вещей и денег, залитых кровью. И смех, рвущий глотку, становится истерическим и болезненным.

***

Готэм пронизан звуками сирен и передсмертными криками жертв, множащихся с каждым днём, и оттого каждый день выпуск новостей превращается в длительные криминальные хроники. Сегодня сухо рассказывают об очередном жестоком убийстве молодого парня, найденного в одной из подворотней рядом с ночным клубом. Несколько колотых ударов ножом в живот лишили дочь отца, а жену — мужа. Харлин лишь ломано усмехается, переключая канал. «Если бы был таким хорошим — не оказался бы в подворотне с огромным количеством алкоголя в крови, » — произносит весело внутренний голос, и она с ним солидарна. Пока криминалист говорит, что это убийство — уже седьмое за месяц, — скорее всего, сделано одним и тем же человеком, она вспоминает свой сон, в котором был парень чем-то схожий на этого Пола. Он грязно лапал её тело, пока вдруг не свалился в пугающей агонии, проклиная неизвестно кого и превращаясь в пепел. И поделом.

***

— Я сегодня не смогу выйти на работу, чувствую себя неважно, — вяло произносит Харлин, практически не слушая начальника. — Да, я понимаю, что не должна пропускать сеансы, но… Хорошо, если мне станет лучше, постараюсь прийти, — выдавливает она и раздражённо откидывает телефон, даже не собираясь вставать с кровати.

***

Она кокетливо смотрит на него из-под опущенных ресниц, изгибает губы в улыбке, щедро измазанные алой помадой, провоцируя его глубоким вырезом рубашки, расстегнутой на несколько пуговиц. Она должна проводить сеанс, но не может думать ни о чем, кроме как о желании поцеловать его. Джокер же сосредоточенно изучает её взглядом, щурится. — Всё в порядке, Доктор Квинзель? — Да, а у вас? — говорит она серьёзным тоном, облизывая губы, улыбается. Ей хочется встать и дотронуться до его волос, коснуться пергамента кожи, и это желание становится непреодолимым на грани навязчивости и тремора. Она приподнимается с места, склоняясь над столом, и он поддается вперёд, смотря на неё с плохо скрытым весельем. Здравый смысл шепчет на грани слышимости о её легкомысленности, словно бьёт по голове чем-то тяжёлым, и она резко садится обратно, стоит только почувствовать его дыхание на своих губах. Джокер давит смех в клетке рёбер и смотрит на неё сверху вниз, склонив голову, ждёт следующих действий. Ну же, ну же, ну же… Детка, не порть игру. — Док, что с вами? Решили сменить методы? — наигранно удивлённо спрашивает Джокер, когда она подходит к нему столь близко, что он чувствует аромат её духов. Это расстояние Харлин преодолевает с таким трудом, словно идёт на эшафот. Это и есть точка невозврата, падение в пропасть, которая поглотит её навсегда, но она ничего не можно с собой поделать. — Можно и так сказать, — на выдохе произносит Квинзель, а лёгкая неуверенность глодает изнутри неприятными мыслями. Девушка склоняется над ним, смотрит ему в глаза, которые словно гипнотизируют, утягивая в её личную страну Кошмаров, и не успевает понять, когда оказывается прижата к металлическому столу. Он крепко держит её за горло, непонятно когда избавившись от смирительной рубашки, и цокает. — Харли, не стоит забывать, кто главный, — шипит он, жёстко целуя её, смазывает алую помаду, которая отпечатывается на его губах. Она отвечает, скользя ладонями по шее, давит счастливый смех и полную безмятежность, не обращая внимания на цепкие пальцы, ощутимо сжимающиеся на коже. — Скоро придёт охрана, — говорит она сбивчиво, хрипит, лишаясь воздуха. — Всё довольно правдоподобно, — весело отмечает он, с удовольствием смотря на синеющие следы на шеи и чувствуя бешеный пульс, выбивающий её личный похоронный марш.

***

Квинзель смотрит на своё клеймо, чётко отпечатанное на шее, остекленевшим взглядом и рассеяно слушает Джанин, которая искрит какой-то болезненной восторженностью. — Ох, Харлин, мне так жаль, — тянет она, поджимает губы. — Но после вашего вчерашнего сеанса он просто паинька, представь. Впервые я смогла сделать спокойно ему уколы, он даже не дёрнулся. Твой метод сработал! Каким бы психопатом он не был, Джокер в первую очередь мужчина, — произносит она, издав громкий смешок, а Харлин не решается сказать о том, что вчера весь день просидела дома, мучаясь от головной боли.

***

Квинзель открывает глаза, внезапно почувствовав влажные поцелуи на своей коже и чьи-то руки, сжимающие её бёдра, жадной хваткой. Неизвестный грубо вдавливает её в кирпичную кладку старого здания, скользит ладонями по ногам, пытаясь стянуть белье, и она испуганно дёргается, пропарывая резким движением его спину ножом, бывшим в правой руке. Она не понимает, откуда в ней такая сила, благодаря которой лезвие так легко проходит глубоко в мясо, отчего светлую рубашку заливает кровь, и откуда взялся нож, казалось, изначально нацеленный аккурат в лопатки. Темнота обволакивает плотным пологом, скрывая их от глаз случайных наблюдателей, оставляя её один на один с мужчиной, сердце которого вот-вот перестанет биться, и тишину, что звоном отдаётся в ушах, вспарывает лишь далёкий гул неспящего города. Всё кажется фантасмагоричным кошмаром, обволакивающим её тело спиралью кровавых разводов и ужасом, сжирающим органы тупой обречённостью. Она не знает, как оказалась где-то на задворках мира, в грязной подворотне, пропахнущей сыростью, и почему на ней это ужасное блестящее платье, которое так и хочется сорвать. В голове отдаётся собственный звонкий смех, и она множит себе диагнозы, чувствуя подступающую истерику. — Ну вот, наконец, и пересеклись, я уже устала оставлять тебе подсказки. — Кто ты? — испуганно произносит Квинзель, нервно оглядываясь по сторонам и не видя ничего кроме обшарпанных стен. — Как будто ты не понимаешь, — смеётся в ответ женский — так похожий на её — голос, звучащий совсем рядом, так, что дрожь проходит по всему телу. И Харлин внезапно начинает понимать, кто сейчас стоит за её спиной и весело хохочет; кто вложил в её руки чёртов нож и позволил проснуться. — Это ты! Ты убила его! — кричит, срывается, знает, как всё нелепо выглядит со стороны. Будто кадр из дешёвого фильма ужасов: девушка вся в крови, труп с колотыми ранами и ножом где-то в районе позвоночника, ор полицейских сирен за гранью её фантазийного мира. — Он ведь хотел тебя убить. Изнасиловать и убить, — шипит Харли, спрятавшись в черном мороке мыслей, сама хохочет, радуется, показывая её отражение в запылённом стекле с глубокими трещинами. Красиво ведь. Живописно даже. Кровавые рисунки в светлых волосах и на бледной коже, лопнувшие капилляры белков глаз. Ты ведь хотела стать ярче, выделиться из толпы, теперь вот прекрасна, соблазнительна. Джокеру бы понравилось. — Он не должен был жить. Как и те. Они были просто недостойны этого. Скучные, мерзкие, гадкие, как и ты, впрочем. Неув… Харлин набрасывается на Харли, не позволяя договорить, душит собственными руками, сдирая ногтями кожу на шее, рыдая беззвучно. — Это была ты… — В этот раз ты, — подмечает она, смеётся над её жалкими попытками удушения. — Теперь ты поняла его? Поняла, как это красиво? Осознание вытравливает появившуюся истерику холодным спокойствием, заставляет отстраниться от Квинн, что продолжает плеваться ядом своих слов. Харлин помнит, как отмывала руки от крови, как кафель окрашивался в ярко-бордовый, и ей казалось, что в раковину стекает гуашь, когда она рисовала пальцами веселые рожицы. — Расслабься, детка, — смеётся. — Он этого заслужил. — Заслужил, — повторяет она, выходит из тьмы переулка, выдыхая с облегчением. Полицейские машины светятся в отдалении яркими точками, оставляя её наедине с убийцей, который смеётся и ликует, тянет за собой вниз. — Что тебе нужно? — решается спросить, уже догадываясь, что она ответит. — Почему ты решила, наконец, объявить себя? — Потому что ты мне мешаешь. Я хочу получить полную власть над тобой, стать той, кем должна. Без этих глупых сомнений и неуверенности в каждом жесте. Харлин размазывает кровь по лицу пальцами, качает головой, чувствуя подступающий смех. — Нет, ты не посмеешь. — Поспорим?

***

— Ты можешь кое-что сделать для меня, доктор? — произносит он, скаля зубы, изучая внимательно. — Что угодно… В смысле, да, — не задумываясь шепчет она, смотря на него сквозь стёкла очков, старательно пытаясь скрыть своё восхищение им, сдержать молитву, рвущую глотку своей тривиальностью. — Мне нужен пулемёт. — Эм… пулемёт? — переспрашивает больше для виду, склоняет голову в бок. И пока Харлин надрывно кричит «нет», Харли без раздумий даёт согласие. _____ *Нейролептический синдром — неврологические нарушения, возникающие вследствие приема нейролептиков и других средств. Наблюдаются двигательные расстройства: паркинсонизм, тики, гиперкинезы, стереотипии, двигательное беспокойство, дрожание туловища и конечностей.