Heathens

В многочисленных фильмах про супергероев, спасающих мироздание от неизбежного краха, в финале обязательна победа и заскорузлое чувство счастья от неверия в произошедшее, объятия крепкие и, быть может, слёзы. Но они едва ли могут считаться героями, и, возможно, только из-за этого радость имеет горький привкус во рту, как после дешёвых сигарет, которые она покупала себе подростком, отдавая последние карманные. Позади, на обломках, Джун жмётся к Рику, плачет тихо и надсадно, улыбается, кажется. Харли не хочет смотреть на эту сопливую картину. Харли отворачивается от остальной команды рваным движением и неестественно растягивает губы в широкой улыбке, чувствуя цепкий взгляд Флойда. Наматывает хвостики на пальцы, игриво морщит носик, гримасничает, рассматривая пейзаж вокруг, усилено нагоняя фальшивую беззаботность. Город выгорел, разрушен под гнётом чужой алчности, и за грудиной, за каркасом рёбер и сплетением нервов, у неё тоже всё выжжено до чёрной золы. И лишь молчаливый завет, хлипкая надежда, текущая в венах вместе с её любовью, держит на земле и не подкашивает колени. Её жертва принесёт ей лишь камеру посимпатичней и кофе-машину. Забавно. В самом деле. Квинн лишь удивлённо поднимает брови, когда Дэдшот вдруг резко хватает её за запястье, утягивает в арку разрушенных зданий, оглядываясь постоянно на невидимых преследователей. Лёгкие жжёт дым горящих зданий, что клубится вокруг, подобно туману, и перед глазами всё плывет, кружится. Старая машина, стоящая в нескольких кварталов от их прежнего места пребывания, к которой так стремился Флойд, оказывается взломана и без проблем заведена. — Эй, ковбой, притормози! — возмущенно восклицает она, когда он чуть ли не силой пытается затолкнуть её внутрь салона. — Что ты задумал? — Побег. Подальше от этот двуличной суки, — шипит он, давит по газам, срываясь с места. — Чудно, — пожимает она плечами. — Но... Неужели, ты думаешь, что она позволит нам это? Харли не озвучивает вслух истинных мыслей, что гнилой надеждой отправляют органы стрихнином, знает, что горе осыпает некогда идеальную маску безоблачного счастья, но держится. И будет так глупо — возвращаться обратно, добровольно сковывать себя в скелет стальных прутьев и вновь становиться дикой зверушкой, которую содержат на более лучших условиях, лишь бы он восстал из пепла, спас, как делал до этого, что она морщится. А Флойд в этот момент одаривает её таким тоскливым, сочувствующим взглядом, что становится тошно. — Мне жаль, — зачем-то выдавливает он, светясь этой ненужной жалостью, и Харли лишь кивает рассеянно, растягивает губы в приторной улыбке. Она не видит смысла спорить с ним и ждать неизвестно чего в том месте, где никогда не видно неба, и поэтому ознаменовывает этот день как «начало новой жизни». Той, которую она бы никогда добровольно не начинала.

***

Они останавливаются в дешёвом мотеле, где память постояльцев расплывается мутными узорами на окнах и разводами плесени на полу. Здесь одни отбросы общества, антисанитария полная и клопы в матрасах — идеальное место, чтобы временно залечь на дно. — У меня, конечно, всякое бывало, но настолько плохо — впервые в жизни, — говорит она, брезгливо морщась, когда Флойд возвращается в их затхлые апартаменты. Исчез на два часа. Как так можно? Он молча кидает ей пакет, кивнув в сторону ванной, и Квинн закатывает глаза, уходя пружинистой походкой. Скудное содержимое высыпается на кафель, испещренный трещинами и застывшими следами ржавчины, и Харли едва сдерживается от того, чтобы не разорвать эти тряпки на мелкие кусочки в эту же секунду. Безвкусное длинное платье в мелкий цветок, толстовка с капюшоном, закрытые чёрные туфли. Скука какая. — Милый, у тебя совершенно нет вкуса! — восклицает она, нанося краску на волосы. Флойд сказал, что через пару дней они вновь продолжат свой путь и лучше ей не выделяться, не показываться, а для Харли в тот момент ожили давно похороненные страхи — вновь быть как все, вростись в толпу идентичных друг другу личностей, заковав в себя в путы условностей и правил, которые ей давно разорвали. Харли пугает эта перспектива до какого-то первобытного ужаса, но к прежней жизни она возвратиться пока не может. На самом деле ей даже интересно насколько быстро сможет свести с ума нормальность и серость. Добровольный жертвенный эксперимент, который, быть может, сможет подвести её к черте. Она смывает краску с волос, ожидая увидеть что угодно, но никак не почерневшие пряди, спадающие на лицо ровным каскадом. Харли дурочка. Идиотка просто. Джей любил это повторять. Харли даже не удосужилась посмотреть на упаковку, слишком занятая бессмысленной рефлексией. Волосы теперь тёмные, как и пепел за грудиной, ярко контрастирующие с бледной кожей и синими тенями под глазами. Она смотрит несколько мгновений на своё отражение, прежде чем выбежать из ванной. Она кричит на Дэдшота до хрипоты, до стальной хватки истерики у горла, пока тот каменной статуей стоит посреди комнаты, говоря что-то про маскировку. Поздней ночью Харли, заперевшись в ванне, оплакивает свою прежнюю жизнь и обесцвеченные когда-то пряди, которые она тогда так символично выкрасила в розовый и синий. Теперь их нет, нет Джокера и нет больше солнечных лучей в тугом сплетение грудных мышц, что просвечивали изнутри неприкрытым счастьям — безумным, таким прекрасным. Она стягивает рванную футболку и короткие шортики, сбрасывая их на пол, и облачается в платье, найденное словно в её прошлой жизни пай-девочки. Длинное, неказистое и совершенно непримечательное. Как и её существование без Джея. Пусть так.

***

Её зовут Джейн. Джейн Смит. Родилась в Детройте, штат Мичиган. Сирота. Безмерно любит своего мужа Чарльза Смита, работающего на своей скучной работой скучным менеджером в не менее скучной компании. Он увез своё женушку подальше от городской суеты в небольшой город Кловердейл, потому что бедняжка совсем поплохела от неизвестной болезни, и только свежий воздух и спокойная обстановка помогут пойти на поправку. «Так романтично,» — вздыхала соседка, когда Флойд, держа бледную Харли за руку, рассказывал их биографию. В этой зеркальной вселенной, выстроенной на брусчатке её слёз и отчаянности, далёкие мечты действительно сбылись. Всё как в недавней галлюцинации, вползшей в сознание склизким червём. Разве что очаровательных деток, тянущих к ней ручки, нет, но это детали. «Да, муженёк у меня хоть куда,» — едко вертится у неё на периферии, когда она слушает эти умилённые вздохи, расчерчивая слабую улыбку на лице. Притворяться больной было не сложно. Она и так больна. Отравлена осознанием.

***

Дэдшоту нравится его новая роль, что воскресает его прежнюю жизнь, утерянную под грудой свинца и запаха крови; нравится целовать Харли в губы, когда он ведёт её по теневой аллеи, где парочки жмутся друг другу и растекаются в патоке слов, обнимать за плечи и смотреть, как она вертится перед зеркалом, подпевая навязчивой мелодии. Он любит с жадностью изучать её эмоции, слушать смех, который теперь звучит как-то уныло, надломано, как хруст стекла под подошвой, и пытаться вернуть прежнюю Харли, что светилась новогодней гирляндой, несмотря ни на что. Похоже, они настолько сблизились, что она не видит смысла притворяться: слишком устала носить впаянную в лицо улыбку и делать вид, что всё прекрасно. Она стоит в одном лёгком халате, наматывая на пальцы чёрные пряди, и смотрит, как лучи жадно сжирают ночь ярким светом, привычно игнорирует его присутствие, чтобы потом, в тесной хватке чужих взглядов, бросаться ему на шею и бормотать нежности. Потому что Джейн Смит обожает своего мужа, а Харли Квинн рассечена на тонкие пласты мяса. — Мне пора идти, — шепчет он, оплетая её плечи цепко, пока она замирает мраморным изваянием. Он катастрофически сильно нуждается в этом — чувствовать, вдыхать, обманываться тем, что она только его. А она растворяется в перманентных образах, где другие пальцы сжимают её кожу до синяков и доводят до исступления, где вкрадчивый голос обещает много боли. Пожалуй, так больно ей не было даже тогда, когда он вытолкнул её из окна, заставив раненой птицей лететь на нагретый солнцем асфальт. — Ну так вали, — лениво произносит Харли, ненавязчиво избавляясь от чужих прикосновений, тянет рот в очаровательной улыбке. — А у меня сегодня девичник, так что от скуки не умру. И он уходит исколотый странной тревогой, вызванной злой улыбкой и лихорадочным блеском в её глазах. Из-за Уоллер им приходилось слишком часто скитаться, натягивая новые личины, где он, впрочем, неизменно был её мужем, а она трогательно влюбленной женой. И, наконец, обретя покой в небольшом городе, обвитым тесным объятием зелени и теплом светила, Флойд не желал уезжать, но вряд ли его мечтам суждено было сбыться. Харли скучала. Чувствовался эфемерный запах крови.

***

Амели милая и воздушная. У неё короткие вьющиеся волосы, ямочки на щеках, собака колли и много фотографий в рамках, как личная коллекция увядшего прошлого. Её жизнь правильная, глянцевая, точно обложка новенького Vogue, хрустит и ломается на тонкие осколки да камушки, которые так красиво блестят и переливается, глаз радуют. Бедной Амели муж изменил, наплевав на её плиссированные юбочки в цветочек и вкусную выпечку каждый вечер. Теперь вот рыдает на плече Джейн, размазывает сопли по лицу. А Джейн отпаивает Амели кофе, подливая коньяк, и толкает в глубокую пропасть, из которой не выбраться. — Я не знаю, как мне жить дальше, — надсадно ревёт она, и Квинн сжимает свод зубов, кроша недовольство. А как она живёт, видя собственными глазами, как её бог догорал в обугленных костях вертолёта? — Ты же знаешь, из любой ситуации есть выход... Харли нравятся сломанные игрушки, а ещё она с детства любила откручивать идеальным куклам барби головы. А Амели такая наивная и глупая, что мозг вправит ей либо лоботомия, либо сталь ножа в желудке. Но Харли этого, конечно, не сделает. Она ведь пообещала Флойду быть пай-девочкой, поэтому только шепчет змеиным шёпотом о том, как красива кровь на нагретом асфальте. Амели слушает заворожено, и в глазах её решительность сплетается со страхом, пока Харли ведёт её на крышу. — Какой чудный вид! — восклицает Квинн, смотря на звёзды, вшитые в небесное полотно, скалится, глядя, как соседка смотрит вниз, возводит стопу над пустотой. Один шаг — и прямиком в забвение. — Высота небольшая, — подмечает Харли небрежно, — если ты, конечно, не собираешься прыгать головой вниз. Да и зачем тебе это? Вернётся к тебе ещё муж. Наиграется только. Она щурится, ждёт ответа. Было бы интереснее, если бы Амели подсыпала муженьку яд в кофе или в аффекте покромсала на кусочки, но она ведь хиленькая, слабая в своей любви, и бороться совсем не хочет. Может, хотя бы смерть винтики вкрутит ей правильно, в самом деле. — Смотри, у меня есть успокоительные. Выпей, поможет. Девушка давится кругляшками таблеток, кашляет и шатается. Пьянь, ей богу. И в этом её поступке — шаге в пустоту — чудится свобода, что даёт сильные крылья, которые вознесут прямо к небу и рисункам созвездий, что окончательно рубит цепи условностей ярко-кровавым. Харли почти завидует ей, потому что сама на этот шаг не решается. Квинн давит смех за выгоревшей грудиной, наблюдая за терзаниями крошки Амели, а утром любуется разводами крови на асфальте и белой рукой, свисающей с носилки. Её муж бледен, как телятина, и жалок в своей показной скорби, что льётся из него жалкими слезами и надсадными хрипами. Он даже не постеснялся привести свою любовницу, что жмётся к его спине драной кошкой. — Зачем, Харли? — шипит Флойд ей в лицо, встряхивает, захлёбываясь злостью, а она лишь улыбается широко, смеётся, утирая разводы туши. Все сыграли свои роль: лживый муж и впечатлительная подружка. «Я даже не думала, что она примет их так много. Господи, это моя вина!» — Просто мне было скучно, — растягивает она высоким голосом гласные, язык показывает, пока мечты муженька её крошатся в пыль. Он отходит от неё, препарируемый собственными мыслями, что ядом разрушают постепенно, травят изнутри его же бессмысленными надеждами. Харли сводит с ума. Методично и постепенно. — Мне жаль, — тихо шепчет она спустя долгие мгновения колючей тишины. Она чувствует неизбежность, прогрызающую кожу до кровавых отметин, и прижимается к спине Флойда, вырисовывая пальцами распятия на коже. Джейн Смит до безумия любит Чарльза, что всегда готовит ей крепкий кофе на завтрак и целует в висок перед тем как уйти, кутает в теплый плед объятий в особенно холодные ночи, шепча нежности на периферии. И Харли позволяет ей попрощаться.

***

Харли прикусывает язык, когда тревога чуть не облачается в слова, которые имели бы действия свинца в предплечье — болезненно, но толку мало, и замирает возле окна. А Дэдшот пялится на неё до неприличия пристально, измеряя секунды постукиванием пальцев о деревянный стол, щурится, глядя как она две таблетки выпивает залпом, морщась от горечи. — Что за дрянь ты пьёшь? — Успокоительные, — пространно, с нервной оглядкой на часы. Она прекрасно знает этот сценарий полный драмы и крови, которую вымывать придётся только кислотой, ядом, чтобы осталась только пустота, и не хочет травиться склизкой тревогой. Сама не отдаёт отчёт своим действиям, когда ещё две таблетки растворяются на языке — без них она не решится. Флойд уходит через пару минут, и она вместо ломаного «останься» сипит «удачи». Потому что в ином случае всё произойдёт гораздо быстрее. Она даже не дёргается, когда в дверь стучат, а через мгновение выламывают. Они все в чёрном. Прямо-таки вестники смерти, всадники Апокалипсиса, тёмные пятна в выстраданном и иллюзорном мире с пастельными тонами и правильностью до зубной рези. Хватают её, усаживая на стул, стягивают руки верёвками. Темнота скалит зубы в немой угрозе и режет смехом, вскрывая старые шрамы. Харли улыбается в ответ.

***

Он возвращается раньше положенного, и в узкой прихожей его встречает лишь безмолвие и волнение, что ластится к ногам ласковой кошкой. Половицы скрипят от каждого шага, и Лоутон замирает напротив гостиной, видя Харли. Связанную, с чёрными линиями туши, прочерчивающими кожу тонкими шрамами, и застывшей кровью вдоль подбородка. — Чарльз, — хрипло тянет она, когда из лоскутов темноты сшиваются люди, и наводят на него оружие. — Спаси. Господи... Флойд дёргается, выхватывает огнестрельное у того, кто стоит ближе, и бездумно меняет цели, не решаясь на большее. Никто не решается, словно застыв одним из кадров дурацкого боевика. Все ждут кульминации, героя главного под звуки фанфар, без которого представление не начнётся. Джокер появляется из-за его спины эффектно и неожиданно, медленно направляется к своей жертве, которая дышит громко и тяжело, давит радость мнимыми слезами. Совершенно живой, с выжженным до чёрноты лицом и искрами сумасшествия, что вспарывают улыбки на лицах прохожих и разрывают животы непрекращающимся смехом. — Я уже посвятил твою жену, почему я здесь. Думаю, ты и сам прекрасно осознаешь, — вкрадчиво произносит он, скалясь. — Ты забрал мою вещь и даже не собирался её возвращать. А никто не имеет право забирать то, что принадлежит мне. Харли улыбается на этом, слепо смотря сквозь него, вознося застывшие молитвы в кровавый свод небес. Жаль только, что барбитураты притупляют сознания, словно мутными морскими волнами — постепенно, целенаправленно, отчего мир словно отражается в разбитом калейдоскопе всеми цветами радуги. Но так будет легче сделать то, чего он так хочет, потому что впервые ей страшно убивать. Флойда ставят на колени, без проблем выбивая оружие, вдавливают в пол всем весом, пока Харли держит в руках пистолет, крепко вцепившись в него пальцами. Ей на плечи ложатся тяжёлые ладони, сжимающие до хруста костей и ярких искр перед глазами: он едва сдерживает злость, что рвёт грудину металлом когтей. — Либо ты убиваешь его, либо я выпотрошу тебя, оставив на память лишь твоё прелестное сердечко. Флойд смотрит на неё так привычно жалостливо, грустно, рвёт изнутри что-то. Наверное, чувства. Джейн Смит ведь так его любила. Харли, наверное, тоже. И так некстати оживают воспоминания, тяжёлым шлейфом окутывая тело — хорошие, светлые, как сам Флойд. Для неё он всегда добро и солнце, пусть у него руки в крови по локоть и прошлое чёрное. А добро всегда умирает, убиваемое злом, что не зная милосердия, крошит в пыль кости и обливается кровью героев. Жаль. Как же жаль. Харли вшивает в него всю обойму, смотря как пули просачиваются в плоть железными шурупами, и чувствует слёзы. Джокер в ответ только надрывно смеётся, воскресая прошлое, затянутое мутным пологом седативных, и ослабляет хватку стального капкана рук. — Тыковка... — Сладкий, — перебивает его, — прежде чем вернёмся в Готэм, давай купим краску для волос. Обворожительно улыбаясь, она вешается ему на шею, целует в измазанные помадой губы, смеётся заливисто. Цена исполнения мечт всегда окрашена в бордовый.