Параселена

Медичи ввалился в спальню совершенно без сил. Он ещё до конца не понимал, чего в его груди сейчас больше: усталости или злости. Сняв пояс с мечом, правитель опустился на стул, и уперся лбом в свои руки. Ответственность зачастую лишает нас возможности анализировать эмоции. И этот разлад с собой существенно мешал Лоренцо на пути к мудрости и смирению. Клубок запутанных чувств провоцировал вспышки гнева. Иногда это было на руку: рохлям никогда не стоять у власти. Но иногда существенно усложняло жизнь. Решения, принятые в пылу, несли за собой непредсказуемые последствия. И сейчас Лоренцо как никогда была нужна Клариче. Клариче, расставляющая все на места, помогающая увидеть выгодные стороны в самых безнадежных ситуациях. Нежные руки коснулись его спины. — Как всё прошло? — голос жены был спокойным, как ледяная вода. — Пока не знаю. Да Винчи уезжает из города. — Что? Куда? — женщина удивленно вскинула брови. — В Рим. Этот чертов инженер...! — Лоренцо ударил кулаком по столу, сжимая зубы. — Он опоздал на встречу с Риарио. И в его отсутствие я успел пообещать посильное участие любых флорентийских художников в росписи папской капеллы. Позже преимущество оказалось на нашей стороне. Эти его огромные катапульты... Но... Появилась возможность официального договора о нейтралитете Рима с Флоренцией. Упустить её было бы глупо, а перетасовать карты уже нельзя. Теперь в городе останется только скрытая угроза. Но именно против скрытых угроз Да Винчи больше всего эффективен, — Медичи вздохнул, и накрыл своей широкой рукой изящную кисть Клариче. — Не списывай со счетов нашу собственную проницательность. Семья Медичи правит уже несколько поколений. Мы усилим охрану и выдворим неприятеля. Художник, конечно, хорош. Но он не краеугольный камень этого места. Ты единственный способен защитить наш город. К тому же, как я понимаю, Рим все еще перед нами в долгу, да и катапульты Леонардо вряд ли возьмет с собой. — Рим всё еще в долгу. Но после встречи с Риарио я переговорил с Зороастром, — Лоренцо хрипло рассмеялся. — Этот гаденыш надул нас всех! Катапульта просто фальшивка. Он изготовил её из досок и крашеных холстов за одну ночь! До сих пор не могу поверить, что само существование Флоренции держалось на ливане, который не успел даже нормально просохнуть. — И всё-таки, ему удалось, — сдержано улыбнулась Клариче. — Если бы ему не удалось, клянусь, я бы сжег его вместе с этим чертовым арбалетом. Лоренцо порывисто встал и подошел к окну, разглядывая ребристый пейзаж каменных зданий. Его жена тенью прошлась по комнате и, оказавшись рядом, вновь скользнула рукой в жесткую ладонь своего мужчины. Бледно голубой подол её платья качнулся от сквозняка. — В таком случае, ты определенно остался в выигрыше. Если бы Да Винчи мог создать необходимое оружие, он бы сделал это раньше. Пока Рим уверен в нашем превосходстве, у нас есть перевес. — Наш перевес скорее всего уже на пути в столицу. Нужно придумать способ, как с ним связаться. Посылать гонцов не безопасно, я уверен, что корреспонденция будет купироваться Сикстом без всякой жалости. И потерять солдат это еще не самое худшее. Информационная война - сущий кошмар. Нельзя доверять бумаге, нельзя делать записи по живому мясу. Что рукописи, что люди - одинаково не надежны. Преимущество, которое мы сейчас получили - обоюдоострая сабля. Пока Леонардо был во Флоренции, я мог обсуждать с ним дальнейшие планы без посредников, и информация оставалась свежей. Теперь мы проигрываем времени: зная художника, я совершенно точно могу сказать, что вещи, в которых он был уверен сегодня, на утро обращаются в прах. И мы проигрываем расстоянию. Я не могу ездить в Рим лично - это не безопасно даже окольными путями. Не дай Бог, кто-то узнает, что у нас нет заявленного вооружения - Сикст не побрезгует разорвать договор, — Медичи сощурился, сжимая пересохшие губы в полосу. — Здесь никогда не было легко. Но среди вечного хаоса вокруг тебя остаются люди, на которых ты можешь рассчитывать. Твой брат Джулиано, Капитан Драгонетти, Я... «Лукреция», — мелькнуло в голове Лоренцо, и на сердце мгновенно стало теплее. — Такие люди есть и вокруг Да Винчи, — продолжала Орсини. — Художник не стал бы доверять кому попало. Учитывая его нрав и деятельность, для него связи, зачастую, тоже вопрос жизни. Медичи улыбнулся, и наконец, удостоил Клариче взглядом. Серо-голубые глаза смотрели на него с нежностью и терпением. Эта женщина умела успокоить бурю в его душе. Она была потрясающей партией - изысканной аристократкой, покорной слушательницей, заботливой матерью и женой... Но, умея смягчить все волнения, она не возбуждала того пьянящего притягательного огня, которым без труда управляла Лукреция. И если к Клариче Лоренцо шёл обрести покой, то к Лукреции он шёл, чтобы снискать вдохновения. — Ты предлагаешь воспользоваться окружением Да Винчи, чтобы выходить с ним на связь? — Медичи бережно провёл костяшками по щеке супруги. — Я думаю, это не лишено смысла. В дверь постучали, и после негромкого «войдите», на пороге появился слуга. Лоренцо кивком головы разрешил ему говорить. — К вам посетитель, синьор. Просил передать, что это срочно. — Кто именно? — недовольно нахмурился Медичи. — Сын адвоката Бернарда Макиавелли. Никколо Макиавелли. Лоренцо переглянулся с супругой. Клариче моргнула, как бы выражая молчаливое согласие всему прошлому разговору. — Сопроводите его в мой кабинет, — распорядился Лоренцо, и выйдя из спальни вслед за слугой, гулко зашагал по коридору, дабы оказаться на месте первым. Спустя пять минут перед Лоренцо материализовался растрёпанный Нико. — Синьор де Медичи, — слегка поклонился он. — Я здесь по поручению от Маэстро. Лео просил кое-что вам передать.

***

Солнце било в глаза и даже франтоватые солнечные очки не спасали от жестокости этого лимонного шара. Слава Всевышнему, что он придумал закат. Неумолимое движение к горизонту, томительное течение времени... Долгая дорога идеально подходит для размышлений. Джироламо подавил зевок, и легким тычком прибавил лошади ходу. Не всё вышло, как он хотел. Но заполучить в распоряжение Рима Леонардо оказалось большой удачей. Единственный светлый ум на всю Флоренцию. Быть может, именно он приблизит Риарио к таинственной книге жизни? Разумеется, у Сикста на гения были свои планы. Картины в капелле - какое расточительство. Работа для ремесленников, вроде Миккелянджело. Признаться, Джироламо все еще пребывал под впечатлением от устройства, сконструированного Флорентийским Маэстро. Теперь, по прошествии дня, на мутном зареве утра, оно казалось еще более внушительным и опасным. Возможно, воображение играло с Гонфалоньером злую шутку, но в оковах вечной морали, будучи чуть ли не олицетворением католической сдержанности, Риарио так трудно было удержаться от греховных мыслей, зовущих его внутрь божественных (а может быть дьявольских) тайн. Тайн, олицетворением которых был Леонардо. «Непостижимое притяжение», — про себя вздохнул Джироламо. Спустя несколько часов делла Ровере пересек границу Рима, и направился к Ватикану. Чем ближе он находился к дяде, тем больше нервничал, понимая, чем ему грозит отказ банка Медичи простить долги. Лупо Меркури встретил Риарио у входа в папский дворец, обеспокоено маяча из стороны в сторону. — Джироламо! Сикст давно ожидает Вас, — воскликнул он, практически кинувшись на графа. — Где он? — холодно спросил Гонфалоньер, спрыгнув с лошади и уверенно направившись в резиденцию его Святейшества. Двери распахивались одна за другой, а сам кардинал еле успевал догонять графа. — Он… в купальне, — еле отдышавшись, произнес Лупо. Не удостоив куратора даже взглядом, Джироламо толкнул литую дверь в завершении коридора, и под гулкое эхо каменной плитки, направился в сторону бассейна. — ...Но он просил его не беспокоить, — только и успел еле слышно добавить синьор Меркури, заходя следом. «Опять Его Святейшество за свое», — внутренне скривился граф, увидев типичную для Ватикана картину: Папа придается «учениям» с очередным смазливым послушником. — Я же просил! — взревел Сикст, отпуская из своих морщинистых рук испуганного парня, и разворачиваясь к вновь пришедшим. — О, сын мой, я ждал тебя… Полдня назад! Крик громом отозвался от стен купальни, оглушительно вбиваясь в уши Джироламо. Папа уверенно двинулся в сторону своего племянника, удостоив присутствующих великой чести наблюдать своё дряблое тело и болтающийся член. Послышался мокрый шлепок, и на щеке Риарио распустился пятилистник, с кровавыми подтёками громоздких перстней. Голова Джироламо мотнулась в сторону. Он выждал секунду, перед тем как вновь повернуться к дяде. — Рассказывай, еретик, — выплюнул тот, пока слуги боязливо облачали его в бело-золотую мантию. — Было неотложное дело во Флоренции, - делла Ровере выправился в осанке и двинулся следом за Сиксом, начиная свой рассказ издалека. — Настолько неотложное, что оно стоит того, чтобы осквернять своим присутствие папское купание? Его Святейшество проследовал к вазе с фруктами и закинул себе в рот какую-то сочную ягоду. — Флоренция отказалась прощать долг Риму… — Риарио не успел продолжить, заметив сужающиеся глаза Папы. — И почему ты не командуешь армией, Джироламо? Господь ясно дал понять, что для возрождения Рима нужна кровь Флоренции. — Отец, Леонардо Да Винчи прибудет в Рим на рассвете, как вы и хотели. — Тот самый военный инженер, который тебя очаровал? Если он действительно так хорош, как ты его описывал... — Сикст молча что-то прикинул. — Тогда Лоренцо лишился своей главной защиты, и мы наконец беспрепятственно можем уничтожить Флоренцию. Его Святейшиство довольно потер ладони, ухмыляясь. — Не совсем, — склонил голову Риарио. — Я заключил с Лоренцо пакт о ненападении, только в этом случае мне удалось заполучить художника. Полгода Рим обязан держать нейтралитет. — Полгода?! Небо и Земля могут поменяться местами за полгода! Бесполезное отродье! Сикст выхватил у одного из охранников меч, и не снимая ножен, принялся избивать Джироламо. — Что мне, по-твоему, теперь делать, ты, тупоголовый сын шлюхи! Если Рим разорвёт пакт без веской на то причины, это пошатнет авторитет церкви! — удар рукоятью под ребра, выбил из легких воздух. — У тебя есть десять секунд на объяснение, иначе я прикажу повесить тебя за измену! Гонфалоньер закашлялся, отхаркивая в свою ладонь сгусток крови, и не поднимая глаз, глухо зашептал: — Теперь, когда Леонардо будет задействован в нуждах Рима, Лоренцо больше не сможет использовать его таланты в полную силу. Флоренция окажется уязвима для внутреннего восстания. За пол года мы успеем посеять среди горожан настроения смуты, и, по истечению вверенного пактом срока, жители сами распахнут ворота для армии Рима. К тому же... пока Леонардо будет работать в столице, его проще склонить на нашу сторону, — Риарио поднял голову, сверкнув аметистовой чернотой глаз. — Мне есть что ему предложить. Святой отец замер, крепко сжимая эфес. Повисшая тишина казалась практически бесконечной. В действительности, сердце Джироламо не успело сделать даже один удар. — Великолепно! Сикст разразился смехом. Следом громыхнуло оружие, выпавшее из его рук. — Я назначаю тебя ответственным за эту операцию, сын мой, — запахнув наконец полы мантии, Его Святейшество направился к выходу из купальни. — Пора собирать союзников, Джироламо. Начни с Урбино. И да... Голос Сикста стал жестким и металлическим: — Не вздумай меня подвести. Громкий смех повторился уже в коридоре, и под гулкую поступь шагов, стал затихать. Риарио почувствовал приятную волну отпускающего страха, которая от солнечного сплетения разливалась по всему телу. Господь его помиловал, оставив у себя на служении. А раз он всё ещё служит Богу… Гонфалоньер двинулся в сторону остывающего бассейна. Испуганный парень попятился назад, поскальзываясь в воде. — Нет! Нет! Пожалуйста! Клянусь, я ничего не слышал! — глаза юноши были полны ужаса. Риарио слишком часто видел подобный взгляд. — Конечно не слышал, — улыбнулся он, мягко проскальзывая пальцами в волосы мальчика. — Мне просто нужно в этом удостовериться. Прохладное лезвие глубоко вошло в беззащитную шею, оставляя на ней полумесяц. Бардовые дорожки хлынули по белоснежной коже, и граф не без нежности отметил, как потухает страх, а затем и жизнь в перламутровых радужках. Откинув от себя обмякшее тело, Риарио двинулся к выходу из купальни. — Уберите, — холоднокровный приказ был последним на сегодняшний день.

***

После долгой молитвы в Латеранской базилике, Риарио жаждал спокойных снов. Но ночь выдалась нервная. Несколько раз он просыпался от нахлынувших воспоминаний. Граф свято верил (во всяком случае, очень старался), что образ матери уже давно покинул его сердце, и чувство вины постепенно стёрлось под давлением церкви. Но время от времени Морфей воскрешал её черты в памяти, заставляя нерадивого сына вновь переживать прошлое. Иногда, если ночь была долгой, Джироламо всё-таки разжимал руки, не в силах больше забирать её жизнь. В четвёртом часу Риарио понял, что сон пропал окончательно. Хотя Зита, обеспокоенная кошмарами своего господина, оставила привычную дозу снотворного, его действие было чересчур сильным, чтобы Джироламо мог позволить себе принять эликсир с таким опозданием. Утром ему нужно оставаться бодрым и внимательным больше обыкновенного. Ведь на заре приезжал Леонардо. Поэтому, не долго думая, Риарио умылся, и облачившись в простую льняную рубашку и свободные брюки, вышел из комнаты. Коридоры замка были темные и, из-за своих размеров, промозглые. В щели витражных окон тянуло сквозняком. Воздух в помещении был даже свежей, чем на улице, потому что массивным стенам негде было впитать тепло. И чем ниже ярусом спускался Риарио, тем прохладней вокруг становилось. Оказавшись перед входом в подвальный отсек Ватикана, Джироламо уже успел пожалеть, что не накинул плащ. Но возвращаться графу не хотелось. Охранник, задремавший у зарешеченной двери, посапывал и даже усом не вёл, когда решётка, скрипя, то и дело распахивалась от ветра. Риарио выразительно выгнул бровь. Признаться, он бы убил этого стражника немедленно, особо не разбираясь. Но, в хранилище секретной библиотеки Ватикана явно кто-то был. А значит, справедливое возмездие может свершиться позже. Нагнувшись к замочной скважине, Гонфалоньер внимательно её осмотрел. Без царапин. Значит там Лупо. Но что могло понадобиться Кардиналу в библиотеке так поздно? Джироламо привычно положил руку на пояс, в поисках оружия, но пальцы ухватили лишь пустоту. Граф выругался сквозь зубы. Какая неосмотрительность. Ну что ж. На стене плясали отблески факела. Риарио не стал его трогать, и медленно, бесшумно зашагал в сгущающуюся тьму. Проход резко закончился, заставляя Джироламо сощурится. Комната подземелья была хорошо освещена со всех четырёх сторон. В отдалении, за каменным приступом напоминающим стол, действительно сидел синьор Меркури и что-то сосредоточенно писал. — Чудесная ночь, не правда ли? — задумчиво произнес Риарио. Кардинал подскочил, роняя перо, и разливая чернильницу. — Господи помилуй, Граф, да разве можно так пугать?! - выдохнул Лупо, положив руку на сердце. — Что Вы здесь делаете, господин Риарио? — У меня к Вам тот же вопрос, Кардинал. — улыбнулся Джироламо, неторопливо пересекая библиотеку. — Я... — замешкался Лупо, бегло оглядывая содержимое своего стола. — В общих чертах - проводил некоторые исследования. — С удовольствием послушаю о них прямо сейчас. Подробно. - тон Риарио явно не терпел препирательств. Меркури внутренне сжался, неловко водя пальцем по чернильному пятну. Было заметно, что рассказывать о своих исследованиях он не очень хотел. Наконец, тяжело вздохнув, Лупо опустился обратно на стул. — Меня волнует фрагмент книги Жизни, хранящейся в стенах нашей библиотеки. Я пытался найти хоть какую-нибудь информацию, которая смогла бы помочь в его расшифровке. Риарио взял в руки одну из тех книг, что покоились на углах стола. Страницы были исписаны корявыми буквами, понятными для него столько же хорошо, сколько сама книга Жизни. — Они на турецком, — пояснил Лупо. — Ну, во всяком случае, большая их часть. Но есть и другие. Например, вот, рукопись из Египта. Кардинал кивнул на замшелый трактат, сделанный на коре старинного дерева. — И что Вам удалось узнать? — нахмурился Джироламо, неспешно разглядывая картинки. — Почти ничего нового. К сожалению, в религиозных учениях христианства и иудаизма встречается упоминание Книги Жизни, только как рукописи, содержащей имена Святых. В Исламе - это нечто вроде летописи деяний каждого конкретного человека, и прочесть ее можно только во время Страшного Суда. Ни слова об абсолютном знании, великих открытиях и тайнах времени. Но вот... — Кардинал почесал подбородок, и извлек какую-то потрёпанную тетрадку, записи в которой были сделаны на итальянском. — Я нашел в верхних архивах Папы записи об одном из пленённых турков. Под пытками из него долго выбивали признание в надругательстве и убийстве нескольких римских женщин. Такие пытки, как вы знаете, фикция. Но в отсутствие Папы на подобные вещи принято составлять подробнейший рапорт, чтобы казнить заключенного можно было сразу по возвращению Его Святейшества. Что называется, устраивать показательные кары. Так вот, в тот момент Отец Сикст как раз выехал на паломничество в Венецию. Большая удача, что документ сохранился, ведь он даже не был в разделе особо-секретных. Турок заговорил через пять дней прижиганий калёным железом, и то, что он говорил, звучало как полная ересь. На вопросы об убийстве римлянок этот еретик просто смеялся. Он умер ещё до возвращения Его Святейшества. Откусил себе язык и захлебнулся кровью. Святой отец, естественно, признал его виновным, а записи допроса легли в архив. Синьор Меркури замолчал, переводя дыхание. Его пальцы трепетно поглаживали жёлтые листы. Риарио заинтересованно наблюдал за этими непреднамеренными движениями. — К чему я веду... кхм, — прокашлялся кардинал, оживившись так, словно он что-то вспомнил. — Я спускаюсь в эту библиотеку по ночам уже несколько месяцев, мне довелось проверить множество книг. Но из того, что могло бы указывать нам на возможность разгадки, я нашел только этот допрос. — И что в нем особенного? — прищурил глаза Риарио. Он настолько увлёкся рассказом, что не замечал прохлады, покрывшей его плечи мурашками. Лупо глубоко вздохнул и протянул ему рукопись. Джироламо опустил глаза в мелкую пестроту букв, и в его душе что-то вздрогнуло.

***

«Данным документом вверяю в пёрсты Его Святейшества Отца Сикста допрос, указанный слово в слово за все девять дней пребывания в заточении насильника, убийцы, еретика и язычника в турецком имени Корай, проведённый тюремным надсмотрщиком Просперо Барикко в связи с паломничеством Святого Отца в Венецию этого месяца этого года. Заключенный был схвачен солдатами 18ого числа в полдень на рынке, близ рыбных лавок. При себе имел украшения из серебра и железа, а так же другие многочисленные сплавы, в том количестве, которое не заставило сомневаться благочестивых праведников, что данное имущество было им украдено. Первые три дня пыток турок сохранял молчание, несмотря на многочисленные побои и увещевания его покаяться в совершенных грехах. Следующие два дня, после выдёргивания ногтей и ослепления, еретик смеялся и осыпал присутствующих проклятиями, за что получил еще двадцать ударов плетьми. Последующие четыре дня у заключенного наблюдались жар и острое помешательство, вызванное прогрессирующей гангреной. На все вопросы турок отвечал одной и той же фразой. Вероятно, это одна из языческих молитв. Со слов переводчика месье Кальвино: «Каждый из вас слепой, кроме Луны. Луна скажет правду одному лишь, и рядом с ним воссияет непокорённой, если свет гордыни его не обратит знание книги священной в ложь. Ибо начнётся вместе с правдой век Жизни и Золота, а вместе с Ложью всякий, кем бы он ни был, сгинет во тьму. Новая луна, воссияй!» Заключенный скончался спустя 9 дней пребывания в камере, посредством самоубийства через откусывание языка.» Риарио несколько раз моргнул, уходя мыслями в прочитанный текст. Он погружался в него каким-то чутьём, словно в омут, лишённый понимания о значении слов, но нутром предчувствуя что-то, что... Гулкий удар колокола был словно глоток воздуха. Невольно вздрогнув, граф поднял глаза на синьора Меркури, и выдержав паузу, произнес: — Кажется, утро пришло.