Ты мое небо

Глава 2.

      В Большом зале было шумно и весело — студенты радовались тому, что начался первый послевоенный учебный год, и в нём им уже точно не будет грозить никакая опасность. Война окончилась, и теперь нужно не только скорбеть по погибшим, но и радоваться тем, кто выжил и продолжать жить или начинать жизнь заново, ведь те, кто умер за мир, сделали это не зря…       Гермиона вспомнила о Стене Памяти, ксозданной в коридоре школы, который находился по пути от Главного входа в Большой зал. Альбус Дамблдор, Северус Снейп, Нимфадора Тонкс, Ремус Люпин, Сириус Блэк, Фред Уизли, Седрик Диггори, родители Гарри — Джеймс и Лили Поттер, — и даже Добби — лица с добрыми глазами смотрели на проходящих мимо с улыбкой, от которой сжималось сердце.       Джинни едва сдержала слезы, когда среди портретов увидела своего брата: «Фред, если бы ты знал, как нам плохо без тебя…» — прочитала Гермиона в глазах подруги.       Над портретами была надпись «Никогда не забудем», а справа от них список погибших преподавателей и студентов Хогвартса. Гермиона закусила губу, стараясь не заплакать от количества фамилий…       За преподавательским столом произошли ожидаемые изменения: директором теперь была Минерва МакГонагалл, она с улыбкой сидела в бышем кресле Дамблдора, радуясь тому, что школа стала прежней. Профессор Флитвик, профессор Стебль, профессор Трелони, профессор Слизнорт… Конечно, и Хагрид — куда же без Ухода за магическими существами? Гермиона была рада видеть каждого преподавателя, кто сидел за столом. Обрадовалась она и новому профессору, который будет в этом году преподавать у них Защиту от Тёмных искусств, хотя и не ожидала увидеть на этой должности такого человека.       Преподавателем ЗОТИ теперь стал Артур Уизли.       Гермиона удивленно посмотрела на сидящую напротив Джинни: — Почему не сказала? — Я сама точно не знала. Папа до последнего сомневался, — улыбаясь, пожала плечами подруга. — Но, как видишь, всё-таки решил согласится. Так, директор МакГонагалл, кажется, решила взять слово, — староста школы повернулась в сторону преподавательскому столу и подмигнула отцу.       Профессор МакГонагалл, как всегда для привлечения тишины, постучала вилкой по хрустальному фужеру. Через несколько секунд разговоры стихли.       — Прежде всего, я хочу поздравить всех студентов с началом учебного года и пожелать им удачи, терпения и трудолюбия. И я хочу сказать, что неважно, на какой факультет распределила вас Шляпа (и это касается не только первокурсников), главное то, какой вы человек и что вы хотите нести в мир — Свет или Тьму. Я уверена, что Тьмы больше не будет… — голос директрисы дрогнул. — Я желаю, чтобы каждый из вас, прежде чем совершить какой-либо поступок, тщательно все взвесил и подумал о последствиях. Помните, ради чего мы победили!       — Это она для слизеринцев говорила, — криво усмехнувшись, заметила Джинни, запивая пирог соком. — Думайте о последствиях, не чините Исчезательный шкаф снова… — девушка фыркнула.       — Джинни, — Гермиона поморщилась. — Профессор МакГонагалл говорила действительно для всех. — Вспомни профессора Снейпа. А ведь он окончил Слизерин. — Это да. Но больше всё-таки для змеенышей. — невозмутимо продолжила девушка. — Посмотри на их лица…       Гермиона взглянула на слизеринский стол. Количество студентов уменьшилось, несмотря на то, что первокурсников, зачисленых на Слизерин в этом году было не таким уж и маленьким — почти одинаковым с распределением на остальные.       Семикурсников было немного: Астория Гринграсс, Теодор Нотт, Панси Паркинсон, Милисента Булстроуд, Блейз Забини, Грегори Гойл и еще несколько человек.       Рассматривая хмурые лица, Гермиона не могла понять, что ее настораживает. Вроде бы кого-то не хватает…       — Заметили, Малфоя нет? — сказал Невилл, передавая Дину тарелку с вишневым пирогом. — Сбежал, наверное… Что ему тут делать, раз отец в Азкабане. — Надо было и сыночка туда, — добавил Симус. — Вообще, это странно, что его нет, — задумчиво произнесла Джинни. — Мне Гарри говорил, что Кингсли Бруствер издал указ, согласно которому все дети Пожирателей обязаны закончить седьмой курс. Министр магии считает, что таким образом министерство выкажет свою лояльность и надеется за этот год внушить им, что только светлая сторона всегда имеет право на успех, и что, несмотря на дела их родителей, их самих никто не считает изгоями, и что они такие же студенты Хогвартса, как и все остальные.       — Иными словами, — с иронией заметил Невилл, — министерство хочет держать детей Пожирателей под контролем, чтобы, не дай Мерлин, они не решили прийти на смену своим родителям и мстить за них, и, чтобы — опять же не дай Мерлин — не появился еще один одержимый чистотой крови придурок, как тот, кого Гарри прикончил весной.       Слова Лонгботтома были правдой, так же как и слова Джинни. Только она озвучила ту версию, которая пестрела в газетах, а её однокурсник — то, что на самом деле было за красивыми фразами.       После смерти Волан-де-Морта всех оставшихся в живых Пожирателей смерти приговорили к заключению в Азкабане. Некоторым, таким как Долохов, дали пожизненный срок.        В глубине души Гарри был не против лично послать в Пожирателя Аваду, поскольку это именно он убил Люпина, но Визенгамот не дал ему такой возможности. Кроме того, пожизненное получили оборотень Фенрир Сивый, Алекто Керроу, убившую Нимфадору Тонкс, Торфинн Роули и еще несколько человек.       Отцы Крэбба и Гойла, Яксли и Амикус Керроу получили двадцать лет; отец Теодора Нотта, Уолден Макнейр, отец Панси Паркинсон и все остальные — от десяти до двадцати пяти в зависимости от тяжкости преступлений.       Кроме того, все имущество арестованных было арестовано и перешло в распоряжение министерства; эти деньги пошли на восстановление школы, Хогсмида, Косой аллеи и разрушенных Пожирателями домов, как, например, жилища Ксенофилиуса Лавгуда и Артура Уизли.       Каждое судебное разбирательство было громким, и Рита Скитер наверняка озолотилась, стряпая очередную «сенсацию», но, пожалуй, ни одно разбираемое дело не вызвало такого широкого общественного резонанса, как дело Люциуса Малфоя. Ему оставили треть всего состояния и десять лет Азкабана. С Малфой-мэнора сняли антитрансгрессионный барьер, и он перестал быть ненаносимым, перемещения через камин теперь контролировались министерством, а на палочки Драко и Нарциссы наложили ограничение.        Общество донельзя возмутилось: слишком мягко для правой руки Тёмного лорда! У Малфоев нужно все конфисковать, отобрать палочки и вышвырнуть вон из Британии! Они опасны для всего магического мира, и не стоит с ними церемониться!       Еще большее возмущение взорвалось потому, что сам Гарри Поттер, Герой Второй Магической войны, на суде давал показания в пользу Люциуса Малфоя. Никто не знает, как Гарри Поттеру удалось убедить весь Визенгамот и лично Кингсли Бруствера, что вышеописанных мер будет достаточно для наказания такого преступника, как Малфой.       Он говорил о том, что в разгар войны Малфои перестали служить Лорду, предали его, но из-за его давления и страха за свою жизнь не смогли перейти на сторону Дамблдора, о том, что его сын не опознал его, Рона и Гермиону, когда их схватили егеря и привели в Малфой-мэнор (это, кстати, спасло Малфоя-младшего от Азкабана), а Нарцисса соврала Волан-де-Морту, когда тот послал ее проверить, жив ли Поттер.       Гарри говорил убедительно и страстно, в конце концов, он был Героем Магического мира, без него Тёмного Лорда было бы не победить, и его слова стали решающими в судьбе Малфоя — немногим больше половины судей проголосовали за десять лет заключения и неполную конфискацию.       Люциус за все время заседания, кроме односложных ответов на вопросы, не сказал ничего. Он не пытался оправдываться или обороняться. Только когда зачитали приговор, он на мгновение посмотрел на Драко и Нарциссу, сидящих в первом ряду, после чего опустил голову. В тот момент Гарри тоже посмотрел на Нарциссу, видел, как слезы медленно катились по ее лицу и падали на трясущиеся руки, и его взгляд как бы говорил: «Простите, я сделал все, что мог…».       В день перед слушанием Гарри получил письмо, которую принесла маленькая неприметная сова.

«Здравствуй, Гарри. Наверное, я не имею права тебе писать, но больше помощи просить мне не у кого. Я не стану скрывать, что, солгав тогда, в лесу, Волан-де-Морту, я спасала в первую очередь своего сына… Ты и сам знаешь, на что готова мать, которая спасает своего ребенка. И все же я осмелюсь тебя умолять. Гарри, пожалуйста, помоги Люциусу! Я знаю, что ему грозит пожизненное, и все обвинения очень серьезные, но поверь мне, Люциус… изменил свои взгляды, он уже давно не тот, что был раньше. Я умоляю тебя, Гарри, помоги! Не лишай меня любимого мужа, а Драко — отца…

Нарцисса Малфой».

       Он едва не опоздал на заседание в Визенгамот. Так и сидел в их с Джинни комнате в доме на Гриммо 12, перечитывая раз за разом письмо, пока в дверь не постучала Гермиона. Гарри вздохнул. Хорошо, что это именно она, ей можно показать, она поймёт…       — Я считаю, что ты должен попытаться помочь! Конечно, все будут просто в шоке, ведь Малфой был самым ближайшим к Волан-де-Морту лицом… Но ты-то будешь знать, что делаешь это ради Нарциссы, ведь как бы ни было, но она спасла тебе жизнь.       — А я спас ее сына… — Гарри, мы ведь не на рынке, чтобы так торговаться. Это как раз вполне в стиле Малфоев. — Да, ты права. Я попытаюсь помочь Люциусу, но не уверен, что смогу. — Я думаю, что если ты объяснишь все Кингсли, он тебя поймет и поможет. И, в конце концов, это выставит новое правительство в выгодном свете; не уничтожать, подобно Воландерморту, своих врагов, а помиловать их… Ты можешь так и сказать министру, если он будет сопротивляться…       — Спасибо, Гермиона. Спасибо, что не посчитала меня изменником и предателем… Хотя я даже не знаю, как все отреагируют и будут со мной себя вести, после того как я буду свидетельствовать в поддержку Малфоя.       Реакция, предсказуемо, была бурной, но не настолько, чтобы это негативно отразилось на репутации Главного Героя Магического мира. Большинство людей восприняли поведение Гарри так, как и сказала Гермиона; они решили, что это такой тактический ход министерства, которое стремится завоевать доверие общества, да и тем более, Малфоя же не освободили. Десять лет, как ни крути, — всё-таки немалый срок, особенно в Азкабане, где каждый день — вечность. Вполне возможно, что Люциус, этот блестящий, солидный, холёный аристократ и не доживёт до дня своего освобождения… Вот так думали те, кто не знал Гарри лично, кто не был к нему близок. А вот его близкие, и в первую очередь, семья Уизли, были, если выразиться мягче — в состоянии сильного недоумения. Молли, Артур, Билл, Чарли, Перси, Джордж, Рон — и особенно Рон, — задавили Гарри вопросами, почему он так поступил; они требовали объяснения, почему он вдруг так яро защищал своего наипервейшего после Воландерморта врага. Джинни молчаливо приняла сторону своего парня, хотя тоже не одобряла его поступка.       Пожалуй, его понимали только Гермиона и Андромеда — родная сестра Нарциссы, мать Нимфадоры Тонкс. Всем своим близким он отвечал кратко: — Я сделал это ради Нарциссы. Она спасла мне жизнь.        В конце концов, от Гарри Поттера отстали. Но он часто вспоминал взгляд Нарциссы — тогда, в Визенгамоте, после объявления приговора. Она крепко прижимала к себе сына, а в глазах её была благодарность, но вместе с тем и что-то, что сказало Гарри о том, что она ожидала, что её мужа полностью оправдают…       — Нарцисса любила и любит Люциуса, каким бы они ни был, — сказала Андромеда Гарри, когда они после заседания спустились в Атриум. — И поэтому всегда, какой бы ни была безнадежной ситуация, она будет надеяться.