Ты мое небо

Глава 4.

      В ту же среду вечером, Малфой, сидя за слизеринским столом, был задумчив и рассеян. Он рассматривал тарелку с ужином, но вряд ли соображал, что именно ему предполагалось съесть. Гермиона, мельком заметив выражение его лица, подумала было, что Малфой придумывает, как бы поизощреннее отомстить ей за заклинание щекотки, но потом решила, что слишком озабоченным было лицо парня, для того, чтобы думать хоть в каком-то плане о грязнокровке.       Симус Финниган тоже заметил выражение лица Малфоя, и сказал сидящим рядом однокурсникам: — Гляньте на Малфоя: его такое отсутствующее лицо я видел у него на шестом курсе, он тогда Исчезательный шкаф чинил. Может, и сейчас какую-то дрянь замышляет.       — Ага, за отца отомстить. И за все то, чего их семейку лишили, — согласно откликнулся Дин Томас. — Хватит! — так же резко, как и в субботу Рону, воскликнула Гермиона. — Что, нет других тем, кроме как обсуждать Малфоя? Или по войне соскучились, хотите продолжать?       Джинни вскинула на подругу удивленный взгляд. — С каких это пор ты его защищаешь? — спросила Парвати Патил. — Я его не защищаю. Просто мне надоело выслушивать все это раз за разом. В субботу, почти слово в слово, Рон высказался по поводу Малфоя, теперь вы. Зачем? Скучно? Всеми этими едкими комментариями и промываниями костей вы становитесь похожи на один небезысвестный факультет, вам не кажется? А если вы считаете Гриффиндор гораздо лучше, то перестаньте злословить! И, если помните, Гарри свидетельствовал в защиту Малфоев, значит, он уверен, что они больше не представляют опасности!       — Кстати, до сих пор не могу понять, почему это он их защищал? — презрительно поинтересовался молчавший до этого Кормак МакЛаген.       У Джинни опасно блеснули глаза. Как разъяренная кошка, девушка резко повернулась к нему: — МакЛаген, ты что-то имеешь против действий Гарри Поттера?! — Нет, я не… — Кормак растерялся от ее опасного взгляда и вообще пожалел, что встрял в разговор. Знал же, что в присутствии Джинни хоть сколько-нибудь осуждающе высказаться в сторону ее парня — верный способ заработать легендарный Летучемышиный сглаз Джиневры Уизли.       — Если Гарри так сделал, значит, у него были основания для этого. И не тебе, Кормак, его осуждать! — решительно заявила Джинни, звякнув вилкой о тарелку. Она тоже не совсем понимала того и одобряла того, почему в суде ее парень так яростно настаивал на том, чтобы Люциуса и Драко оправдали, но она любила его, а потому принимала все, чтобы он ни делал и считала обязанной защищать его от нападок посторонних.       — О Мерлин… — простонал Невилл. — Я начинаю понимать, что Гермиона права: хватит обсуждать Малфоя. Любой разговор о нем скатывается на скандал.       Гермиона с Джинни напоследок обменялись острыми взглядами и опустили лица в тарелки. Остаток ужина прошел в молчании.       За слизеринским столом обратили внимание на оживленную беседу гриффиндорцев, но не придали ей особого значения. Только Блейз Забини заметил: — Даже после войны ничего не изменилось. Гриффиндорцы по-прежнему шумные и упрямые.       Как ни странно, но слизеринцы, если можно так выразиться, вообще не были настроены на конфронтацию с кем-либо, даже если это извечный соперник — факультет Гриффиндор. Если «львы» с самого начала знали, что правда за ними, и в конце концов, не важно, сколь дорога будет цена, они победят; то некоторые из «змей» — Пожиратели и их дети, чем ближе приближался финал, чем больше было погибших с обеих сторон, все больше сомневались — а стоит ли? Многие начали сомневаться в режиме Воландеморта; они содрогались при виде тех несчастных магглорожденных, которых он убивал лично или кто-то по его приказу, но еще больший ужас вселяло то, как он обращался со своими приближенными, если те чем-то ему не угодили. Поэтому, когда Мальчик-который-выжил стал Мальчиком-который победил, не все Пожиратели испытали глубокую печаль. В частности, именно их дети и вернулись в Хогвартс на повторное окончание седьмого курса. Как и родители, они были напуганы и растеряны, прекрасно понимая, что, если преподаватели относятся к ним толерантно или, по крайней мере, пытаются это делать, то студентам других факультетов ничто не мешало презирать их, и не всегда за глаза. Студенты Слизерина понимали, что они как бы поменялись местами с теми, кого они сами из года в год презирали и ненавидели, и понимали, что, по правде, не могут их осуждать за такую реакцию, но легче находиться в школе не становилось. И многие из серебристо-зеленых сомневались, что в течение года ситуация может поменяться.       Что касается Драко Малфоя, то его раздирали противоречия. В самый решающий момент он понял, что ему хочется только того, чтобы все прекратилось. Чтобы он вернулся в четвертый курс, чтобы Воландерморт не воскресал, чтобы отца не посадили в Азкабан, чтобы потом не было Инспекционной дружины Амбридж, а потом и задания убить Дамблдора. Малфой бы слукавил, если бы сказал, что ему все равно, какая сторона победит. Чуточку больше хотелось, чтобы победил Поттер и со-товарищи; после провала в Отделе Тайн Малфои впали в немилость у Воландеморта, а побег из поместья Поттера, Уизли и Грейнджер только ухудшил ситуацию. Драко понимал и то, что при победе Поттера семье грозит немалый срок в Азкабане. Из возможных зол он не мог выбрать то, которая меньше; обе казались ему адом… Он не задумывался, унизительно ли то, что Гарри Поттер свидетельствовал в пользу самых ярых Пожирателей смерти. Драко просто не хотел в Азкабан; не хотел, чтобы туда попал отец; чтобы из-за всего этого страдала мать. Война научила Малфоя-младшего пониманию того, что каждый всегда получает то, что заслужил. Но, как это всегда бывает, понимание пришло поздно. Отец в Азкабане. Десять лет — очень маленький срок, по сравнению с тем, что получили другие Пожиратели; дементоров в тюрьме теперь не было, были обычные смотрители, но она все равно оставалось самым мерзким и ужасным местом магического мира. Казалось, сами стены впитали многовековые человеческие страдания, и теперь вместо дементоров опустошали человека. Люциус не вполне пришел в себя после первого срока, и Драко со страхом думал, что с ним может сделать второй. Люциус Малфой был сильным человеком; сильных людей сломать не просто, но если это случается, то уже необратимо… Драко видел, как мучается мать, думая о том же, что и он. Хоть Нарцисса и не говорила, но сын понял, что это она просила Поттера — конечно, больше просто некому и некого. И это по ее просьбе он вернулся в школу. Вся неделя после первого сентября прошла в спорах. Нарцисса отчаянно уговаривала сына заново окончить седьмой курс, а он не менее отчаянно сопротивлялся. Драко просто не представлял, как сможет переступить порог Хогвартса, смотреть в глаза учителям и студентам, слышать за спиной брезгливые и презрительные перешептывания, понимать, что он никак не может это предотвратить из-за своих прошлых «подвигов». Во всей школе теперь не найдется человека, который бы понял его. Раньше эти люди — два человека — были. Снейп и Дамблдор. И оба мертвы. Дамблдор предлагал ему выбор и свою защиту. А он струсил. И пока он колебался, Снейп выполнил его задание. Теперь гадать бессмысленно, как бы повернулась магическая история, если бы Драко Малфой принял предложение Альбуса Дамблдора. Снейп тоже понимал его, понимал и защищал. А теперь Драко даже с его портретом поговорить не может, все портреты бывшего декана Слизерина были в школе.       — Драко, пойми, пожалуйста, — не обращая внимания на поток слез, молила мать. — Если ты вернешься в школу, покажешь себя с хорошей стороны… Зарекомендуешь себя как раскаявшаяся и исправившаяся личность, и, может быть, отца амнистируют.       Драко подумал, что такая идея абсурдна. Но он понимал, что мать хватается за любой способ, чтобы мужа освободили. — Покажи себя благонадежным, Драко. Подружись с Гарри Поттером, в конце концов. Ты же знаешь, что министр считается с ним. — Поттер уже сделал все, что мог, — бросил Драко, сжимая руками голову. — Мне кажется, что больше он своей безупречной геройской репутацией рисковать не станет.        Нарцисса посмотрела на него таким щемящим взглядом, что Драко решил немедленно согласиться на все, что она ни скажет. Но ведь согласиться и выполнить — не всегда взаимосвязанная логическая цепочка. Брататься с Поттером он не собирался, и смысла в этом не видел. — Хорошо, мама. Я согласен вернуться в школу.       Вот об этом Драко и думал в ту среду на ужине в Большом зале. Он даже чудо не сможет обелить бывших Пожирателей смерти вместе с их наследниками, и никогда министерству не удастся объединить побежденных и победивших. Думал об Астории, которая молчаливо ела свой ужин, бросая на него обеспокоенные участливые взгляды. Он смертельно устал и растерян.       Ничего не произошло на следующий день — в четверг, была спокойной пятница. Гермиона с опаской ходила по коридорам, заходила в классы и сидела в Большом зале на обедах, завтраках и ужинах. Девушка ожидала от Малфоя любой пакости: от Левикорпуса в Большом зале за обедом и до Фурункулюса. Но ничего не происходило. Малфой ходил на уроки вместе со своим факультетом и ничем не выделялся. Чаще всего его лицо выражало спокойствие, но если человек присмотрелся бы ближе, то увидел, что это не спокойствие, а равнодушие и какая-то нота безысходности. В конце концов, Гермиона ослабила свое внимание и переключилась на более важные вещи. В субботу, после того, как Гарри с Роном навестили Хагрида, Гарри и Джинни трансгрессировали в Нору, предупредив, что вернутся к десяти вечера. Это означало только одно: дом на Гриммо 12 в полном распоряжении Рона и Гермионы.       На этот раз сексом были довольны оба. Гермиона позволила себе расслабиться и ни о чем не думать, что принесло огромное удовольствие обоим. Рон, чутко и нежно следящий за каждой ее эмоцией, обрадовался тому, что ледяная корка, сковавшая его девушку после окончания войны, спала, и она стала похожа на прежнюю Гермиону Грейнджер.        Солнце клонилось к горизонту, и его последние для сегодняшнего дня лучи, мягко светили сквозь шторы. Комната казалась такой теплой и уютной, что уходить из нее не хотелось. Гермиона крепче прижалась к Рону под теплым одеялом; он откликнулся на ее прикосновение и поцеловал в спутавшиеся кудри. — Я скучал по тебе… — И я скучала, — улыбнулась она, потеревшись носом о его щеку. — И сейчас скучаю. Мы с Гарри часто говорим о вас с Джинни, нам вас не хватает.       Гермиона подумала, что была права: кажется, кризис начал отступать, и Золотое Трио, несколько месяцев назад ставшее Квартетом благодаря Джинни, возвращается в свое привычное состояние тепла и уюта. Девушка подумала, что ей опять надоело думать. Думать опять над тем, как сложится ее жизнь дальше, и какое место в ней будет занимать Рон и что вообще он для нее значит. Ей было хорошо сейчас — лежать вот так в его сильных руках и нежиться под ласковыми прикосновения. Может быть, позже, когда она уже будет лежать в своей кровати в гриффиндорской спальне, она снова почувствует, что несчастна, но в данный момент, в эту минуту, ей хорошо, она почти что — счастлива…       Это случилось на зельях. Опять спаренное зельеварение со Слизерином — традиция, не изменившаяся даже после войны. И преподает снова их декан. Как всегда, зайдя в класс, Гермиона бросила короткий взгляд на Малфоя, но тот стоял к ней спиной и разговаривал с Забини. Добродушный Слизнорт вошел в класс, поприветствовал студентов и сообщил задание. Ученики разделятся на две группы — мальчиков и девочек, и каждая группа будет варить свое зелье. Потом ученики поменяются, и будут варить зелье друг друга.       Парвати, Лаванда, Гермиона, Джинни, Панси, Астория и Милисента должны были варить Амортенцию; Невилл, Дин, Симус, Ли, Блейз, Теодор и Драко — Феликс Фелицис. Вначале года Слизнорт решил пройтись по повторению учениками зелий шестого курса, так что особых сложностей возникнуть не должно.       Зелье девочек уже было почти готово, как вдруг Гермиона разразилась бешенным хохотом, завертелась на месте, и опрокинула котел. Класс тут же наполнился бледно-розовыми парами и какофонией запахов, ведь зелье любви пахло для каждого по-разному.       — Мерлинова борода! — Слизнорт выкатил свои круглые глаза и кинулся к Гермионе. Но декан не смог подойти близко; девушка заливалась хохотом, прыгала, сгибалась пополам, не в состоянии произнести ни слова. Щекотки она боялась еще больше, чем Малфой.       — Фините Инкантатем! — наконец сообразил Слизнорт, и истерика Гермионы прекратилась. Дрожащими пальцами она вытерла слезы и метнула яростный взгляд на Малфоя. Тот еле заметно ухмыльнулся. — Гермиона, ты в порядке? — спросила Джинни, стряхивая остатки пролитого зелья с формы подруги. — Д-да, все нормально. Извините, профессор Слизнорт, я не хотела… — О, мисс Грейнджер, я не сержусь на вас, очевидно же, что вас подвергли заклинанию Риктусемпра. Видно, вы очень сильно боитесь щекотки, — Слизнорт спрятал улыбку в полных щеках.       Гермиона покраснела, чувствуя обжигающий взгляд Малфоя на своей спине. — Мисс Грейнджер, у вас есть версии насчет того, кто решил так подшутить над вами? Спина стала гореть еще сильнее. — Не имею понятия, профессор. — Ну что ж, будем надеяться, что подобного не повторится больше. Мисс Грейнджер, я понимаю, что Амортенция испорчена не по вашей вине, и потому никакое взыскание вам не грозит. — Благодарю, профессор Слизнорт.       Прозвенел колокол; урок зелий закончился. Гермиона схватила свою сумку и побежала на травологию, которая, хвала Мерлину, была с Когтевраном. У теплиц ее догнала Джинни. — Гермиона, ты ведь знаешь, кто кинул в тебя заклинание, да? — С чего ты взяла? — Как только ты перестала смеяться, ты первым делом посмотрела на Малфоя. Ни на кого другого, именно на него.        Гермиона в тысячный раз поразилась наблюдательности и проницательности Джинни. Даже в самых сумасшедших и хаотичных ситуациях она умела сохранять рассудок и подмечать важные вещи. — Ну, зная его натуру, это было вполне логично. После стольких лет оскорблений… Может, ему просто стало скучно; сами же говорили, с каким отсутствующим видом он ходит последнее время. — как можно спокойнее сказала Гермиона, прячась от взгляда подруги в сумке за поиском учебника.       Ответить Джинни не успела, потому что пришла профессор Стебль и начался урок. Вечером на ужине Малфой выглядел оживленным. Он перебросился парой шуток с Ноттом и Забини, подмигнул Панси, с улыбкой поблагодарил Асторию, когда девушка налила ему в чашку кофе, и бросил двусмысленный взгляд на стол Гриффиндора, прямо в лицо Гермионы. Девушка в этот момент жевала оладьи и едва не поперхнулась. Взгляд был самодовольным, но в тоже время полный какой-то игривой иронии.