Постарайся выжить

Twenty one pilots ~ Heathers.

— Проснись, Делия, — кто-то ласково кладёт руку мне на лоб. Кое-как открыв глаза, я разглядываю среди сонного тумана маму. — Вставай, уже пора. Интересно, что будет, если я не пойду? Скорее всего, миротворцы ворвутся в комнату и выволокут меня из дома, толкая и таща за волосы. Не сбежать, не уйти. В какой-то момент я хотела податься в лес, но мама уверила, что это чересчур глупо. Меня найдут и накажут по самое не балуй. Этот день настал. Страх, таившийся в глубине, наконец выбирается из укрытия, и моё сердце пронзает боль волнения. Я думала, до последнего надеялась, что это всё некий замысел или проверка, а теперь мне эти мысли кажутся чересчур притянутыми. Белая блузка, бежевая юбка и аккуратные чёрное туфли — камуфляж серой мышки. Может, это и хорошо, не хочу, чтобы меня видели, лучше бы я растворилась или стала невидимкой. Ткань грубая, шероховатая, при малейшем движении тела, кажется, вот-вот расцарапает кожу. Смертникам не положены излишества. Мама, закончив со мной, ушла прихорашиваться в свою комнату. Кем тяжелее быть: ментором или трибутом? Теперь она может побывать в роли каждого. Каково провожать своих детей на, возможно, скорую смерть? Джек с отцом стоят внизу у двери. На брате такая же рубашка и бежевые брюки, длинные волосы зачёсаны назад и приглажены. Где тот растрёпанный паренёк из моего прошлого? Исчез. Даже если нам удастся избежать арены, Джек никогда не станет прежним. Мальчика убили ещё на тренировках. Убил тот мужчина, что занял его место. На папе синий костюм с причудливым галстуком. Сейчас они с Джеком похожи ещё больше обычного. Брат о чём-то спрашивает его, когда я спускаюсь по лестнице, скользя рукой по перилам. Их взгляд застывает на моём лице. Чему я удивляюсь? Глаза красные и распухшие после слезливой ночи. Причёска, собранная мамой в простой пучок на затылке, совсем непривычна для меня. Либо коса, либо распущенные, иного не бывало. А тут — раз тебе, прилежная библиотекарша идёт на прогулку, если Жатву можно так называть. И вот мы втроём стоим у стены и молча дожидаемся маму. О чём говорить? Про солнечную погоду? Да уж, действительно, для такого дня в самый раз. Мне казалось, что будет дождливо и холодно, как в тот день, когда объявили об Играх. — Кажется, она решила сбежать через окно, — устало бормочет папа и поднимается наверх. Будет забавно, если это так. — Тебе идёт, — серьёзно говорит Джек, наклоняясь ко мне ближе. Я сперва не понимаю о чём он, но потом вижу, что он смотрит на мои волосы. — Что? А… да, спасибо, — опускаю взгляд. — Ты тоже сегодня красивый. — Ну, для такого дня… Он не успевает договорить, как подходит Джарвис и берёт нас обоих за руки. В его глазах сожаление, мы стали ему почти как родные внуки, которых у него нет. — За столько лет в этой семье я так привязался к вам. Вы были такими чудесными детьми и выросли замечательными парнем и девушкой, что бы вам ни говорили. На Жатву я не пойду, так тяжело переживать этот ужас вновь. Никто не должен испытывать такое. Дети не заслуживают этого, — дворецкий вздыхает, опустив голову, но тут же её поднимает и наставническим тоном произносит. — Я хочу, чтобы вы оставались верны друг другу, чего бы не случилось. Даже в самое тёмное время нужно оставаться собой, иначе человек просто исчезнет, а на его место придёт нечто другое, что-то, у чего нет души и разума. Пообещайте мне никогда не меняться. Его слова застали нас врасплох. Мы с Джеком переглянулись, но всё же произнесли тихое: «Да, я обещаю». Дворецкий обнял нас на прощание и долго не отпускал. Когда с моих глаз хотят скатиться слёзы, мама с папой спускаются, держась за руки. На маме длинное платье в пол, которое, судя по всему, не очень комфортное. Родители так же обнимают Джарвиса на прощание, ведь один из них может отправиться в Капитолий. Может, даже плохо, что один.

***

По улицам бредут толпы школьников. После войны дистрикт разросся, к сожалению, и теперь здесь живут сотни человек. Люди думали, что всё будет хорошо и заводили побольше детей, хоть иногда и не могли их прокормить. Жили, понимая, что ничто им не угрожает, и каждый может спать спокойно. Я оглядываю окружающих. Родители плачут, а младшие, ещё не достигшие избирательного возраста, сидят у них на руках и не понимают что творится. Подростки бредут не глядя. Кто из них займёт страшное место на сцене? Все в белом, в этом ужасном белом цвете. Некоторые переговариваются, но редко. Люди просто идут и смотрят под ноги. Находятся смельчаки, в основном взрослые, кто встаёт на возвышения и начинает толкать речи о жалости и сострадании, но их тут же хватают, ещё яростнее, чем обычно, обозлённые миротворцы, и волокут в закоулки, чтобы избить. Мы идём со всеми в этой гнетущей обстановке, и я чувствую чужие взгляды на себе. Стоит людям увидеть нашу семью, и тут же начинается волна перешёптываний за спиной. Я не понимаю, о ком из нас говорят, a может, это и не важно. Наверное, народ надеется, что мама с папой спасут их детей в случае чего, но что они могут сделать для других, когда собственные сын и дочь под угрозой? Ближе к Дому Правосудия толпа разветвляется на группы мальчиков и девочек, а так же тех, кто освобождён от жеребьёвки — для них стоят специальные заграждения, за которые нельзя выходить. Наблюдают за сценой отсюда. Мама с отцом уходят к другим победителям на сцену, я даже не успеваю попрощаться. Джек тоже сливается с толпой парней. И вот я стою одна и гляжу по сторонам, не понимая, куда мне пойти. У меня никогда не было боязни толпы, но сейчас я просто в панике. Всё как будто сон, но только проснуться я не могу. А так хотелось бы встать с тёплой постели и спуститься на кухню за завтраком. Выпить апельсиновый сок, усесться в кресло и просто сидеть в тишине. Вдруг мою руку накрывает чья-то прохладная ладонь. Рядом стоит Крисс Мейсон. — Пойдём, раззява, — ласково говорит мне подруга и ведёт за потоком девушек. Вокруг то и дело мелькают знакомые лица. Кажется, где-то я вижу Нейтан, но Крисс тащит меня с такой скоростью, что и на смотрение по сторонам времени не остаётся. Мы подходим к каким-то белым полевым столикам. За каждым сидит женщина в окружении двух миротворцев. Очередь кажется большой, но мой черёд проходит довольно быстро. Сразу за Крисс я оказываюсь перед чопорно одетой дамой с прилизанным конским хвостом. Явно не местная, но и за капитолийку не сойдёт. За другими столами сидят такие же, будто все родственницы. — Имя и Фамилия, — зудит женщина, держа планшет для записей наготове и, видимо, ожидая моего ответа. — Что, простите? — отвлекаюсь я. — Имя и фамилия, — всё так же безэмоционально произносит она. — Корделия Мелларк. Женщина аккуратно и быстро вписывает в колонку мои инициалы. Ставит мелкую печать и переворачивает страницу. Затем опять говорит: — Дай палец. — Что? — я не успеваю договорить, она хватает мою руку и режет средний палец острой кнопкой. — Ау. Зачем это? — Следующий, — женщина капает моей крови на бумагу и клеит пластырь на ранку. Спорить с этим роботом, похоже, бесполезно, поэтому я поспешно отхожу в сторону. Крисс, ждавшая меня, снова тащит куда-то. Теперь мы встаём в ровный ряд девушек почти сзади всех. Спереди, похоже, располагаются маленькие, а дальше — по возрастанию. Будет ужасно, если кто-нибудь из малышей победит в Жатве. Чего таить? Они долго не продержатся. Ещё несколько минут все гудят и шепчут. Я ищу Джека среди парней. Он должен быть ближе к середине. На сцене рядом с мэром уже сидят родители. Они просто смотрят на скопление детей и, наверное, гадают, кого из них должны будут сопровождать на смерть. Рядом Хеймитч жалеет, что не прихватил флягу с коньяком. Среди менторов тоже пройдёт жеребьёвка. Мэр Бэггинс встаёт со своего места и идёт к микрофону в центре сцены. Удивительно, как вообще этот пожилой человек смог встать со своего места. Видимо, вдобавок к старости его схватил какой-то недуг, поэтому он постоянно кашляет. Это всегда вызывает у меня некую неприязнь. Кажется, ему совершенно наплевать на ужас нынешних событий, он весело достаёт карточку из кармана пиджака и начинает с самым невинным тоном читать речи о насилии и войне. — Урод, — Крисс крепче сжимает мою руку. — Хоть бы выучил свои бредни. — Возможно, его подводит память, — шепчу я еле слышно, но подруга хорошо понимает, о чём я. — Он просто старый дурак, — говорит Крисс с отвращением. И вправду, этот человек просто-напросто не поумневший с возрастом идиот. Всё важное для дистрикта выполняет совет во главе с мамой и победителями. Мэр же просто предпочитает распивать дорогой коньяк у себя в кабинете. Даже Хеймитч этого не одобряет, ибо знает, как и все, что старик отправил свою семью счастливо жить в Дистрикт 2 за счёт наших горожан. Мы ему и копейки не должны, победители освобождены от любых налогов, а он всё равно косо смотрит на меня, Джека и ребят, стоит нам встретиться на рынке или площади. Наконец мэр Бэггинс заканчивает и с широкой улыбкой до ушей уходит обратно на сцену, провожаемый угрюмым взором толпы. На сцену, словно сказочное существо, выходит неподражаемая сопровождающая нашего дистрикта — Эффи. Её выражение лица никак не соответствует яркому наряду с розовыми перьями и парику, который она так долго подбирала на протяжении недели. Я почти слышу измученный стон Рэтта. — Здравствуйте, здравствуйте, здравствуйте, — сжав ладони в кулачки, произносит Эффи в тишине, будто обращается к каждому. Старается выглядеть как всегда бодрой и неунывающей, но ведь её сын тоже где-то здесь. Кажется, она хочет найти его рыжую голову в строю мальчиков, поэтому молчит какое-то время. Да, я отчетливо вижу, как бегают голубые глаза по скоплению парней, но она, словно опомнившись, вздрагивает и тут же натянуто улыбается. — В этот знаменательный день мы собрались здесь, чтобы лично созерцать исторический момент. День, когда традиция возродится… — как же, лучше бы вообще забыли эту чепуху. Тоже мне, традиция — убийство неповинных. Я сама могу наизусть рассказать этот текст с карточки. Эффи мне все мозги отрепетировала этой речью, присланной из Капитолия. Я повторяю про себя каждое сказанное ей слово, вроде мы столько учили этот бред, проговаривали во время перерывов на тренировках и за обедом, но в какой-то момент Эффи запинается и смахивает слезу. — Это… это… — она едва подавляет всхлипы. — Это время радости и… — давай, учили же. — Время радости и страданий. Что? Нет, надо было сказать «отваги». Время радости и отваги… Не ошиблась, наоборот, сказала всё как нельзя правильней. Радость для Капитолия, страдания для дистриктов. О, Эффи, знала бы ты, как отныне запали мне в душу эти слова. Зачем, зачем ты это произнесла? Тебя накажут, непременно накажут. Рэтт… Что-то случится с ним. Я оглядываю площадь в поиске Рэтта, жду, что сейчас послышатся крики и шаги миротворцев, несущих уже бездыханное тело, но вот он, в последнем ряду. Рыжая макушка выделяется среди остальных. Он серьёзно смотрит на сцену, наверное, гордится своей матерью. Впервые по-настоящему гордится. И я горжусь. Все собравшиеся люди. Эгоистичная Капитолийка наконец стала своей среди них. Отныне перестанут бросать косые взгляды в её сторону, а наоборот, будут с теплотой вспоминать эти слова при встречи с ней. — Что ж, по традиции… дамы вперёд, — она, цокая каблуками, идёт к стеклянному шару с надписью «менторы». Там лежат три бумажки. Энни, Джоанна и мама. Сопровождающая тянет за одной руку и аккуратно достаёт её из сосуда. — Джоанна Мейсон, — развернув листок, звонко сообщает Эффи и идёт к следующему шару, а Джоанна позади неё лишь ухмыляется. Крисс сжимает мою руку так, что у меня едва пальцы не сводит. Посмотрев на неё, я вижу, как её глаза наполняются слезами, но она не подаёт виду. Настоящая Мейсон. Мне хочется сказать ей, что всё будет хорошо, но боюсь, она пошлёт меня куда подальше. Тем временем Эффи уже достала следующую бумажку из шара менторов. Что-то не так, она судорожно перечитывает написанное снова и снова. Пальцы её дрожат, а щёки влажные от слёз. — Хеймитч Эбернети, — говорит она дрожащим голосом. — Твою мать, — слышится со стороны победителей. Все смотрят на Хеймича. Тот, в свою очередь, встаёт и, хватая Джоанну, ведёт её в Дом правосудия. Миротворцы хотят их остановить, но их командующий приказывает не вмешиваться. Мама смотрит на отца в ожидании чего-то, но он лишь качает головой. Он не может вызваться добровольцем. Не сейчас, когда его семье нужна поддержка. Эффи стоит в ступоре. В толпе нарастает гул. — Миссис Эбернети, прошу вас продолжить жеребьёвку, — устало ворчит мэр со своего места. — Тяните уже следующий жребий. Эффи с мольбой смотрит на него, но всё же идёт к девичьему шару. Вот он — момент, которого я так долго ждала и страшилась. Будто в замедленной съёмке я наблюдаю, как она достаёт листок, разворачивает его и читает голосом, едва не срывающимся на плачь: — Корделия Мелларк. Взгляды людей устремляются в мою сторону. Где-то на сцене кто-то отчаянно кричит. Я не понимаю, что происходит. Почему все так взволнованны? — Делия, — Крисс тормошит меня за плечо. — Делия, Делия… — рыдает она. Миротворцы хватают меня и тащат к сцене. Мейсон не отпускает мою руку и волочится за нами. Я не понимаю, что случилось. — Нет, Делия, нет, — вопит она. — Это ошибка! Так нельзя… Другой миротворец силой оттаскивает её от меня, заставляя разжать руку. Меня ведут по ступеням и ставят в центре, рядом с микрофоном. Сзади мама и миротворцы, пытающиеся её успокоить. Она рвётся и тянется ко мне, но её с отцом уводят куда-то. Эффи приобнимает меня одной рукой. Я с ужасом осознаю, что случилось. Выбрали, меня выбрали. Я до последнего надеялась избежать этого. Как я была глупа. Не удивлюсь, если в шаре только мои имена и записаны. Это сделали специально, иначе и быть не может. И это знали все находящиеся сейчас на площади люди. Поэтому так смотрели на меня. Это я спасла их от ужасов арены. Я. Всё это из-за меня. Другие дети победителей им не нужны. Только самые ценные, дети Китнисс. Я и Джек. Джек… Эффи уже достаёт новую записку. Нет-нет-нет. Только не это. До меня слишком поздно доходит. Но Эффи молчит. Почему? Записка в её руках, она читает её, но не говорит. Я понимаю, что там написано, когда Эффи поворачивается ко мне и смотрит на меня глазами полными слёз. — Скажи, — шепчу я, отстраняясь от микрофона, чтобы только она смогла меня расслышать. — Джек Мелларк, — выдавливает она из себя.