Постарайся выжить

David Bowie ~ Rock'n'roll suiсide.

Я прикрываю глаза. Сейчас за мной наблюдает весь Панем. Людям нужно зрелище, как голодным диким собакам — жертва. Они его получат. Главное, показать себя сильной и не сдаться сразу. Я ведь смогу. Чего там, просто продержаться до поезда, а там уже камер нет. Но почему я не могу остановить льющиеся слёзы? Сзади плачет и кричит мама. Её заталкивают в Дом правосудия миротворцы. Отец быстро идёт за ними, закрывая двери за собой. Мама… Что с ней? Что миротворцы сделают? Нет, папа не позволит. Они не посмеют и пальцем её тронуть. На сцену поднимается Джек и идёт к нам с Эффи. Лицо окаменело — старается не показывать своих чувств. Он смотрит в пространство, стараясь нечаянно не взглянуть на меня. Да, наверное, мой вид кого угодно заставит заплакать. Быстро вытираю слёзы накрахмаленным рукавом рубашки. Сопровождающая берёт нас с братом за руки и поднимает их вверх. — Поприветствуем же наших трибутов, — хриплым от слёз голосом восклицает она. Как она держится до сих пор. Как держусь я? В толпе слышится шёпот. Сотни глаз дистрикта сейчас уставились на нас. Они смотрят то ли с сожалением, то ли с удивлением. Дети разглядывают нас с любопытством. Может, они рады, что им удалось избежать смерти, но сейчас некоторые опустили глаза на землю, будто стыдясь. Старшие лишь молча смотрят на сцену. Среди них нет разговоров. В ближайший год все могут жить спокойно. Толпа взрослых за заграждениями странно зашевелилась. Ропот перерастает в гул. Люди чем-то недовольны. Не понимаю, что происходит? Женщины что-то яростно вскрикивают. Миротворцы хватаются за дубинки, но вдруг горожане постепенно затихают. Над головами поднимается одинокая рука. Три средних пальца протянуты в мою сторону. Далее слышится свист. Мелодия Сойки-пересмешницы. Четыре простые ноты. Так делали во времена тирании. Жест уважения. Его очень редко используют, когда прощаются с кем-то. Далее происходит невозможное. Люди подносят пальцы к губам и повторяют за мужчиной. Все, как один. Теперь и подростки в задних рядах, и дети. Я открываю рот от удивления. К такому я точно не была готова. Джек и Эффи тоже поражены. Людям не плевать, не плевать на нашу судьбу. На миг во мне загорается надежда на то, что Игры отменят и упразднят, если так будет продолжаться и дальше в каждом Дистрикте, но искра тут же угасает, когда миротворцы стреляют в зачинщика. Мужчина падает, громко крича, и его крик врезается мне в разум и уши. — Нет, нет… Что вы делаете? — я прикрываю рот ладонями. Ноги подкашиваются. Брат и Эффи хватают меня под локти. — Пойдём, пойдём, дорогая, — сопровождающая обнимает меня и ведёт к дверям Дома правосудия, но мы резко оборачиваемся, когда слышим выстрелы за спиной. Джек вскрикивает. Они открыли огонь по гражданам. Миротворцы стреляют в паникующих людей, старающихся тут же скрыться с площади. Некоторые смельчаки кидаются на них, но тут же отлетают от полученной пули. Эффи сильнее тянет меня к дверям. Мы скрываемся за старыми стенами Дома правосудия. Несколько миротворцев подходят к нам. — Пройдёмте. Солдаты ведут нас с Джеком по длинному коридору. У меня колени дрожат. За что они убили их? За то, что те просто выразили своё уважение? Недовольство. Это считается недовольством и его надо пресечь. Вдоль коридора стоит ещё несколько миротворцев. Свет тёмных ламп, покрытых экскрементами мух, падает на их белоснежные шлемы. Они кажутся враждебными, отторгающими. Раньше я просто не обращала внимания, было плевать. Как же меняется мир и ощущения, когда мнимые защитные стены падают. Теперь от страха уже не избавиться. Он поглотил меня целиком и полностью. Интересно, что чувствует Джек? Нас с братом разлучают. Миротворцы заводят нас в разные комнаты. Я не успеваю даже слова сказать, двери между нами закрываются. По инерции я пытаюсь открыть её, но она оказывается заперта снаружи. — Сейчас время прощания, — поясняет женщина-миротворец. Я оглядываю помещение. Какие-то старые зелёные обои, покрытые копотью. Старый диван, обитый бархатом. Похоже, комната служила подсобкой. Несколько сломанных стульев всё ещё брошены в кучу в углу. Пыльный ковёр весь прожёванный молью. Полы ужасно скрипят, того гляди провалишься. Подхожу к маленькому окну. Из-за пыли почти не видно ничего, но я могу разглядеть переулок между Домом правосудия и каким-то старым складом. Я надеялась увидеть площадь. Люди ещё там? Нет конечно, все разбежались от выстрелов. Пережить такое… Всё из-за меня. Не нужно было им проявлять беспокойство. Они все, как один, проявили сочувствие. Ко мне… От этого не должно быть приятно, но всё же теперь в сердце появилась маленькая надежда. И беспокойство. Тот мужчина. Его убили как зачинщика и подстрекателя. Вряд ли теперь власти дадут семье спокойно похоронить умершего. Бросят его в общую яму, рядом с преступниками. Из-за меня. Слышу чьи-то голоса за дверью и звук открывающегося замка. Развернувшись, вижу на пороге Крисс. Подруга бросается ко мне и крепко обнимает, плача мне в плечо. — Тише, тише, — успокаиваю я её, гладя по волосам и немного улыбаясь. — Что на тебя нашло, Мейсон? — Ты права, — подруга отстраняется, утирая слёзы. — Нечего мне рыдать тут. Совсем размякла. Мы обе садимся на старый диван. Крисс берёт мою руку в свои ладони. Нечего сказать, молчим. Её кожа сухая и тёплая. Она просто водит большим пальцем по моей открытой ладони. — Надо было мне вызваться за тебя. Я же… — Замолчи. Всё уже решено, и пустыми разговорами ничего не изменить, — сильно сжимаю её руку. Подруга смотрит на пол. Мы снова умолкли — разглядываем ковёр. Я вспоминаю, как в детстве впервые увидела эту озорную девчушку, приехавшую к нам со своей мамой из 7-го. Это было чудесное лето с играми на лугу и детскими проказами. Мне было одиннадцать, а Крисс десять. С тех пор я чувствовала себя с ней как с младшей сестрой, которой у меня не было. — И всё-таки хорошо, что мы тогда решили остаться здесь навсегда. Я чуть улыбаюсь. Видимо, она тоже думает об этом. Мейсонам и правда понравилось в 12-м. Джоанна видела, как её дочь весело играла со мной и остальными нашими ребятами. Ей пришлось нелегко, отец Крисс их бросил. После недолгих уговоров Джоанна приняла решение остаться с нами. Эта женщина заняла почётное место в нашем узком кругу семей-победителей. Все мы сроднились, но особенно подружились Джоанна и мама. Между ними стояла какая-то лёгкая связь, несмотря на то, что они такие разные. Они сплотились за столько лет. Это общение взглядами и понимание без слов перешло к нам с Крисс. Не как с Джеком, нет, это что-то, что может быть только между двумя девочками. Мейсон стала моей лучшей подругой… а теперь её мать будет моим ментором. — Даже не верится, что столько лет прошло. И это случилось, — Крисс дёргает моё запястье и заставляет посмотреть в её тёмно-карие глаза. — Если кто и выживет на этой кровавой бойне, так это ты. И не смей даже не пытаться. Мама с тебя шкуру снимет, — она серьёзно смотрит на меня, будто пытаясь разглядеть и выловить страх, но, видимо, не отыскав его, подруга улыбается и крепко обнимает меня. Я кладу голову ей на плечо. Как же хочется сбежать сейчас с ней. Можно было бы выломать маленькое окошко… А что потом? Быть застреленной из автомата? Безвыходность ситуации убивает меня, стоит только подумать о ней. Входит женщина-миротворец и сообщает о конце нашего времени. — Одну минуту, — говорю я ей. — Да пожалуйста, вот только там ещё несколько человек ждут. Крисс поднимается с дивана, прекращая наши объятья. — Я пойду. Сейчас тебе надо увидеться с остальными. Мы улыбаемся друг-другу напоследок, и подруга идёт к выходу. Едва её спина успевает скрыться за дверью, как в комнате появляется Финник с женой и сыном. Энни в слезах обнимает меня. Похоже, ей трудно придётся на этот период времени. — Всё закономерно, не так ли? — спрашивает старший Одэйр. — Вот только никто не виноват. Кроме одной особы, — он выразительно смотрит на меня. Кого он имеет в виду? Меня? Странный, всегда говорит загадками, как будто так ему легче. Но мы обнимаемся, и Одэйр с женой отходят в сторону. Младший Фин подходит ко мне. На лице читается шок, овладевший им. Зелёные глаза покраснели от слёз, вот-вот готовых вырваться. Отец хлопает его по плечу, и они с Энни выходят. Я улыбаюсь, пытаясь разрядить обстановку. — Не стой, как столб, ну же, попрощайся со мной. Одэйр никак не реагирует. Друг просто стоит и смотрит на меня, будто видит призрака. Меня посещает мысль: неужели я так плохо выгляжу? Да, должно быть. Заплаканная и уставшая, потрясённая шоком не менее, чем он. — Я не хочу, чтобы ты умерла, — тихо произносит Одэйр. Мне на ум приходят слова Джарвиса, которые он сказал мне утром. — Есть вещи гораздо хуже, чем смерть, — возражаю я. — Сомневаюсь, что… — Пообещай не умирать, — перебивает меня парень. — Обещай не сдаться на пути к победе. Его слова смущают и удивляют меня. Я не могу утверждать что-либо о победе. Не могу обещать, что проживу хоть пару дней на арене. — Победа? Как ты можешь просить меня об этом, Фин? Убивать людей и идти на худшее… — Я не прошу становиться зверем. Умоляю хоть попытаться. — Вот только это я и могу тебе пообещать, Фин, — шумно вздыхаю. — Я не сдамся без боя. Не зря нас готовили. Друг молчит мне в ответ. Смотрит потерянными глазами, пытаясь запомнить меня. Наверное, он и сам не верит в мои шансы. — Поцелуй меня, — внезапно шепчу я. Одэйр будто не слышит. Или не хочет слышать. Я хочу запомнить его губы, которые уже раз касались моих. Мне нужно почувствовать их, а он игнорирует меня. Обида играет во мне, и я повторяю: — Поцелуй меня. Больше просить не надо, он резко берёт в руки моё лицо и впивается мне в губы. Очень нелепо и быстро, я даже понять не успеваю. Финн отстраняется и выбегает из комнаты. Я остаюсь стоять в центре, глядя ему вслед. Он сделал это из жалости, потому что я просила? Или в порыве страха за меня? Ну, одно я знаю точно: не всем понять Одэйров. Зря я попросила его поцеловать меня. Фин будет думать об этом всё время, что я буду на арене, а когда придёт моё время умирать, он всю жизнь будет помнить эту комнату и этот день. Возможно, я сломала ему жизнь, но не слишком ли я уверена на свой счёт? Да, он может скучать, однако, долго и сильно ли? Лучше бы он забыл меня сразу после моей смерти. В дверь снова стучат, и в комнату заходит Рэтт. Где Фин, там и он. Эбернети стоит один в дверях и смотрит на меня из-под рыжих волос. Его взгляд я не в силах выдержать, он будто упрекает меня. Отхожу к маленькому окошку и смотрю на улицу. Рэтт подходит ко мне сзади. Я чувствую его тяжёлое дыхание на затылке. Он бежал сюда. — Милый наряд, — серьёзно подмечает парень и, приближая губы к моему уху, тихо шепчет: — Вот только он тебе совсем не идёт. Я хмурю брови и оборачиваюсь к нему. Его лицо совсем рядом с моим. Глаза смотрят в мои с каким-то азартом, а на лице играет фирменная ухмылка, которую я не смогу выкинуть из своей головы до самой смерти. Такая знакомая и заговорщицкая, что я неволей вспоминаю те времена, когда мы сбегали из Деревни Победителей по ночам и гуляли по городу. Вижу перед глазами ту ночь, когда мы пошли искать Джека. Столько месяцев прошло. Тренировки, ссоры, и вот мы уже не друзья, как раньше, а совершенно чужие друг другу люди. — Ты волк в овечьей шкуре, — Эбернетти отходит от меня, не отрывая взгляда. — Это хорошо. Враг не должен знать твоё истинное лицо, — похоже, он сразу решил перейти к напутствиям. — Ходи как стеснительная девчонка, говори, смущаясь от каждого комплимента, а когда придёт время — нанеси удар. — Хорошо же быть тихоней… Рэтт усмехается: — Выгодно, — берёт меня за руку. — Помни мои слова, Делия. И помни меня. — Обещаю, — киваю я. — Не обещай мне ничего. Никому не обещай. Есть то, что ты хочешь делать и то, что не хочешь. Выбирай на своё усмотрение, — парень подносит указательный палец к своему лбу. — Думай головой. — А ты попытайся забыть меня, если умру, — приближаюсь к Рэтту ближе. Он непонимающе смотрит на меня, хоть и не стирает привычной ухмылки. — Не хочу, чтобы ты вспоминал обо мне со слезами, — поясняю я. — Про тебя можно думать лишь с радостной улыбкой на лице, — парень проводит холодными пальцами по моим волосам. — И ты думай так же про меня. Рэтт стирает скатившуюся слезу с моей щеки большим пальцем и выходит за дверь. Почему каждый разговор с этим рыжим ублюдком заставляет меня повеселеть или поникнуть головой? А иногда и то и другое. В этом и суть его очарования. Как бы ты ни ненавидел Эбернети на протяжении нескольких месяцев, ему стоит лишь прийти и бросить несколько слов, подчёркнутых самодовольным выражением лица, и вот ты уже обожаешь этого парня и не можешь ничего испытывать к нему, кроме симпатии. К черту эти мысли. Не время думать об этом. Есть проблемы похуже. Как же хочется сейчас очутиться дома. Спуститься на кухню и налить себе холодной воды, а затем сесть на диван с Джеком и заняться какой-нибудь ерундой. Поболтать с Джарвисом, которого я больше не увижу, выкурить втайне пару сигарет, а вечером сходить к Мейсонам, где уже соберутся и Финник, и Рэтт. Но всего этого больше не будет. Утираю слёзы. Я никогда больше не увижу близких, как бы ни старалась победить и вернуться домой. Единственный путь назад — в гробу на поезде.