Постарайся выжить

David Bowie ~ Rabel, Rabel.

В пять утра, перед самым прибытием в Капитолий, я громко закричала, проснувшись от кошмара, который в следующую минуту уже не помнила. Эффи, расхаживающая по вагону и отдающая распоряжения прислуге, остановилась у дверей моей комнаты. Я почти слышала, как она вздохнула, видимо, поняв, что сон уже покинул меня, но заходить не стала, дав мне побыть в одиночестве. Сейчас я стою напротив большого зеркала и смотрю на своё отражение. Это почти я. Измученная от недосыпа и ночных слёз в подушку, подкосившаяся от всех событий, что нахлынули разом жестокой волной, — но всё же это я. Рассматриваю, словно стараюсь заново запомнить известные мне черты лица. Как погребённый под слоями времени навык. Вспоминаю себя, чтобы потом хранить в памяти то, какой я была. Все воспоминания в нашей памяти — это лишь отдалённые от той давней реальности тени прошлого. Мы разрезаем ножом всё то, что видим, на куски, классифицируя и разделяя на определённые группы и подгруппы. Мы запоминаем моменты, словно картинку, но, увы, не так точно, как хотелось бы, пусть таких подгрупп и может быть бесконечное количество. Это всё равно, что отделять этим самым ножом песчинки по их размеру, цвету, форме, весу и так далее, но мы обязательно что-нибудь упустим, как ни старайся всё учесть и запомнить. Пожалуй, именно это я сейчас и пытаюсь сделать: учесть и запомнить. Слышу короткий стук в дверь позади себя и оборачиваюсь. В комнату входит молодая девушка из обслуги поезда. В руках она держит сложенную одежду и обувь. Останавливается в дверях, опустив глаза, и молча ожидает от меня каких-либо распоряжений. — Что это? — тихо спрашиваю её. — Мисс Тринкет попросила принести это вам, — глядя в пол, отвечает девушка. Я согласно киваю, не зная, чего ей ещё сказать, но, похоже, девушке надоедает моё молчание — она оставляет посылку на кровати и уходит, тихо закрыв за собой дверь. Пара грубых, но симпатичных ботинок — таких, что я обычно ношу — чёрная рубашка без рукавов и такие же тёмные штаны. К вороту блузки аккуратно прикреплённая сойка-пересмешница. Я и забыла про неё. Ужасно бы вышло, потеряй я брошь. Переодевшись, я вхожу в столовую, где уже все собрались несмотря на такую рань, за исключением Джека, конечно. Этот соня и войну бы проспал, так что появится он ещё не скоро. Эффи что-то энергично обсуждает с официантом, видимо, уже уставшим от её бесконечных распоряжений, а Хеймитч с Джоанной молча завтракают, задумавшись каждый о своём, причём первый периодически подливает себе в чай виски, стоит только Эффи на секунду потерять бдительность. Заметив меня, сопровождающая громко желает мне хорошего утра и напоминает, что сегодня у нас важный-преважный день, явно желая, чтобы и менторы обратили на это внимание, но Хеймитч лишь хмыкает, отпивая из чашки свой спиртной чай: — Слышу это каждое утро. Когда же наконец наступит совершенно обычный и непримечательный ничем день? — Можешь язвить сколько угодно, вот только значимость сегодняшнего прибытия невозможно переоценить, — сопровождающая, поджав губы, садится рядом с мужем, норовя отобрать у того чашку. — Милая, садись за стол, тебе надо хорошенько подкрепиться сегодня, — говорит она мне и пододвигает в мою сторону большую тарелку с салатом. Противиться напору этой дамы бесполезно, поэтому я усаживаюсь напротив семейки, по левую руку от Джоанны, которая продолжает молча есть, не обращая ни на кого внимания. — С твоим-то талантом переоценивать… — не успокаивается Хеймитч, отодвигая свою чашку подальше от жены, но та, улучив момент, всё же добивается своего, резко придвигая чашку к себе и как следует принюхиваясь к ней. — Наглец! — возмущённо восклицает Эффи, с укором глядя на Хэймитча. — Тебя лишь могила исправит, — она смотрит в мою сторону, ожидая поддержки, но заметив, что я пока только раскрошила хлеб по тарелке, сменяет тон на более снисходительный: — Делия, отчего ты не ешь? Сегодня такой важный-преважный день, детка. Съешь хотя бы кусочек отварной говядины! — Не хочу я ничего, — опускаю глаза на тарелку. — Аппетита совсем нет. — В таком случае я принесу тебе лекарство и он мигом появится, — сопровождающая уже было встаёт, но я останавливаю её, уверяя, что обязательно поем что-нибудь другое и в доказательство накладываю себе предложенного ею салата. — А может, тебе выпить? — ухмыляется Джоанна, отодвигаясь от стола и закидывая в рот виноградину. — Тебе вроде бы понравилось вчера. Хеймитч заливается смехом, а Эффи восклицает: «Ну что за вздор!» Я лишь морщусь, вспоминая, как мне было плохо после выпитого. — Голова до сих пор побаливает, спасибо, — нехотя проглатываю салат под пристальным взглядом Эффи. — К тому же мне совсем ни капельки не понравилось. — Все так говорят, — усмехается Хеймитч, откидываясь на спинку стула. — А потом привыкают, — продолжает за него Мэйсон. — К чему привыкают? — в столовую бодро заходит Джек и садится рядом со мной, накладывая себе омлета с беконом. Надо же, как рано он встал. — Это относится ко многим вещам, — отвечает Мэйсон. — Похоже, что аппетит тебя не оставил. Это хорошо, — хмыкает ментор и смотрит на меня. — По крайней мере не превратишься в дохляка. — Намёк отлично понят, Джоанна. Спасибо за наставление, — хмуро бормочу я. — Я будто оголодал, — Джек накладывает себе ещё бекона, попутно осушая стакан с соком. — И хорошо. Силы всегда потребуются, — Эффи, довольная тем, что хоть кто-то её не огорчает, встаёт с места и бодро идёт на кухню к поварам, чтобы попросить для Джека ещё чего-нибудь. — Чревоугодие тоже не принесёт пользы, — Хеймитч тянется за бутылкой. — На арене не будет тёплого омлета и свежевыжатого сока. — А я буду охотиться, — отвечает ему брат, набивая рот едой. — Для начала добудь оружие, — вскинув бровь, говорит Джоанна. — Или ты можешь подстрелить белку пальцем? — Нет, но значит буду ставить силки. — А это уже лучше, но как ты освежуешь добычу? — Эбернети наливает в пустой стакан Джека какую-то бурду и мигом выпивает её, сильно запрокидывая назад голову. Тут уже брат отмалчивается, делая вид, что полностью поглощён отварной говядиной, но менторов так просто не провести — они намеренно смотрят на Джека в ожидании ответа. Я решаюсь подать голос: — Можно воткнуть палку подлиннее в землю и натянуть ту самую белку на неё, а затем уже стягивать шкуру, но надрез у основания шеи всё же нужен. И голову отрубить будет нечем, так что без ножа на арене и делать нечего. Хеймитч одобрительно кивает, наливая себе ещё, Джек тихонько смеётся, взглядом благодаря меня за спасение. — На арене я пользовалась острыми булыжниками, — самодовольно ухмыляется Мэйсон. — И чудом не подцепила дизентерию, — смеётся в ответ напарник. — На арене всегда нужно волноваться о чистоте того, что кладёшь в рот, и того, чем подтираешь зад. Джек поморщился, отодвигая от себя тарелку. — Ну спасибо, наставник. — Не за что, — Хеймитч осушает очередной стакан. — Это полезная информация, между прочим. — И чем же в таком случае им подтереться? — смеётся Мэйсон. — Я использовал мох, а если рядом есть вода, то, разумеется, промывал в ней листья, — ментор важно поднимает указательный палец. — Но и не думайте принимать в этой воде ванну. Вы же не хотите пить своё… — Фу, Хеймитч… — теперь уже мне противно. Внезапно наступает темнота. Хоть глаз выколи, ничего не видно, лишь силуэты рядом сидящих, словно на улице опять наступила ночь. Джек удивлённо встаёт с места, оглядываясь по сторонам. — Мы въехали в тоннель, — спокойно поясняет Хеймитч. Он столько раз проезжал на поезде эту самую дорогу от Дистрикта, что уже и во сне может точно сказать, где находится поезд, в котором он едет. Где-то с минуту мы с братом молча стоим в темноте. Туннелю, кажется, нет конца, но в один момент будто вспыхивает всё освещение вагона, и глаза режет яркий свет. Поезд сбавляет ход, выезжая из тоннеля. Я, как и Джек, несусь к большому окну, чтобы разглядеть открывшийся вид. Я почему-то не ожидала такого внезапного прибытия, хотя знала, что мы вот-вот окажемся в столице. Сияющий под лучами солнца Капитолий раскинулся вокруг берегов огромного озера, по водам которого проплывают множество небольших ярко раскрашенных паромов. Высокие здания различных форм и красоты разрезают верхушками небеса. Подобное я, наверное, видела лишь в учебнике по истории, хотя разве можно сравнивать небольшую картинку с таким видом? — Похоже, поезд движется по дамбе, — восхищённо шепчет мне Джек, указывая в нижний уголок окна, где можно разглядеть рельсы, а затем бордюр, резко уходящий в воду. Судя по моим познаниям из тех же учебников, город стоит на воде, так что Джек оказывается прав. Машинально прокручиваю в голове все варианты падения поезда в воду. Становится не по себе, но ничто на свете не заставит меня отойти сейчас хоть на шаг. Я стою и смотрю в окно, мне хотелось бы его открыть, да не знаю, что может случиться на такой скорости. Да и желание отпадает по мере нашего приближения к городу. Уже можно разглядеть набережную и гуляющих вдоль неё людей. Некоторые замечают поезд, оглядываясь, и машут нам. Я не могу сдержать улыбку, когда Джек машет им в ответ. — Что? — улыбаясь, смотрит он на меня. — Ничего, — смеюсь ему в ответ. Менторов, похоже, не сильно тянет любоваться на виды, и они продолжают себе есть. Но Эффи как на углях принялась расхаживать по вагону, что-то лепеча и раздавая указания о том, как мы должны будем себя вести во время прибытия, но похоже, что никому и дела до неё нет. Мы снова въехали в тоннель. Тут уж я отошла от окна, напуганная резким звуком. Через миг в вагоне снова заиграл свет, а в окне показались столичные улицы с наполняющими их людьми. Все одеты как-то уж слишком одинаково, будто новые игрушки, выпущенные с завода. Необычная одежда с разными украшениями и вырезками, кажется, никак не привлекает к себе внимание своими серо-чёрными тонами. Редко могут промелькнуть несколько ярких тряпок, но в основном все поголовно в сером. Невозможно понять где мужчина, а где женщина, и единственное, чем люди отличаются друг от друга — это волосы: красный, синий, розовый, голубой и ещё много-много различных цветов и оттенков сливаются в одну единую толпу. Всё это странно сочетается с отделанными после войны домами. Холодная сталь и бетон, превращённые в прекрасные произведения искусства — это и есть Капитолий. С балконов и крыш свисают патриотические постеры и гобелены с гербом столицы. Каждое здание будто экспонат — манит к себе и заставляет залюбоваться своим суровым, но прекрасным видом, однако поезд едет дальше, показывая всё новые и новые красоты столицы. Аллеи без малейшего проблеска зелени выложены каменной кладкой. Они приютили на себе небольшие аккуратненькие тележки с прилавками, на которых пестрят различные вкусности и безделушки. Дети окружили ларьки с игрушками и наперебой суют продавцам под нос карманные деньги, толкаясь и теснясь ещё похлеще, чем шествующие за нашим поездом люди. Встречающие машут нам и улыбаются, что-то крича. По мере увеличения количества людей становится понятно, что мы наконец приближаемся к центральному вокзалу.

***

Нас были готовы разорвать, когда мы прибыли на станцию. Сперва мы боялись сойти с поезда, хоть миротворцы и создали что-то вроде живого коридора для нас до самой машины, ожидающей в двадцати мерах, но шум ликующих людей доносился даже сквозь звукоизолирующие стены вагона. Из окон можно было разглядеть других трибутов. Кое-как они протискивались через толпу в сопровождении охраны. Эффи с нескрываемой гордостью заметила, что у их вагонов миротворцы не выстроились в стены. Якобы это что-то да значит, якобы указывает на наше положение среди трибутов. От этих слов стало противно и лестно одновременно. Лестно — от того, что, судя по всему, мы с братом всё же как-то важней и интересней для будущих потенциальных спонсоров. Противно — потому что этот «интерес» обусловлен только тем, кем мы являемся, а вернее, тем, кто наши родители. Однако проявив себя недостаточно или же как-то не так, мы тут же потеряем зрительское расположение. Невыносимо осознавать, что ты принадлежишь мнению, едва вступив в игру. Невыносимо понимать, что уже сам играешь по этим грязным правилам, от которых тебя воротило. Джоанна выругавшись спросила, почему мы всё ещё стоим как вкопанные и ждём её благословения. Она грубо ударила пальцем по сенсору на стене и вышла через открывшуюся дверь, быстро и уверенно шагая к машине. Крики переросли в рёв, звенящий в ушах. За Джоанной вышел и её напарник, пошатываясь от выпитого за завтраком. Подгоняемые сзади сопровождающей, выходим и мы с Джеком. Я, казалось, не могла даже слышать собственных мыслей, даже прикрыв уши ладонями. Миротворцы, окружающие нас, крепче стиснули ряд, Эффи подгоняла меня, хлопая по талии. Кое-как мы прошли к машине и сели по местам на задние сидения. Сопровождающая захлопнула дверь и поторопила водителя вместе с сидевшими впереди менторами. По заднему стеклу стучали обезумевшие люди, пытаясь докричаться до нас. Я обернулась, и машина тронулась с места, заставляя несколько человек оступиться, а одного даже упасть.