Постарайся выжить

Nirvana ~ Something In The Way.

Мое утреннее состояние было красноречивее любых слов. Завтрак, который я съела через силу, уже через четверть часа едва ли не полез обратно. Под глазами, как я предположила не имея зеркала, красовалась пара тёмных кругов, а зубы, не чищенные уже неделю, казались какими-то хрупкими, как из теста, и налёт, наверное, уже покрыл их в три слоя. Однако как могла я привела себя в порядок, завязав грязные волосы в тугой хвост на затылке, выпила воды и, несмотря на опасения встречи с кем-либо, отправилась к озеру, чтобы поискать себе чего-нибудь на обед, а заодно и на ужин. Пришлось сделать небольшой крюк, дабы получше изучить окрестности и проверить, не растут ли где-нибудь съедобные коренья, ягоды или травы, но довольно скоро я вышла на то же самое пересохшее займище, даже обойдя грязь и заросли рогоза с камышом. В рюкзаке по-прежнему не было еды. Настроение становилось мрачным из-за необходимости остерегаться блуждающих где-то поблизости трибутов из Тринадцатого, которые назло мне могли объединиться. Однако у реки никого не было. Накопав целый пучок корешков рогоза, что рос уже ближе к лесу, я набрала во флягу воды и оставила её настаиваться, тем временем принявшись мыть свой богатый белком рацион из корней. Печь их на костре уже не планировала, так как в ближайшее время хотела покинуть недавно открытые мной окрестности. Я собиралась двинуться на юг. Тому способствовало много причин. Одна из них — опасная близость к другим трибутам. И поиски брата. Накануне вечером ни его, ни чей-либо ещё портрет не осветил ночное небо. Хорошо, с одной стороны, но теперь приходилось ждать беды. Нас оставалось одиннадцать. Всего одиннадцать из некогда живших на свете двадцати четырёх подростков, не имевших отношения ни к далёкой войне дистриктов за свободу, ни к политическим интригам власти. Тринадцать трибутов были просто утилизированы ради непонятной цели. А оставшиеся? Кого из нас подстерегала смерть, и кто в скором времени должен был пополнить ряды погибших трибутов? Я не могла не думать об этом. Почти все мои планы сводились к общей цели — выжить. И задумчивость едва не стала причиной моего скорейшего отправления на тот свет. На соседнем островке, среди зарослей камыша, я краем глаза уловила движение. Кто-то пробирался к реке. Уверенно, ничего и никого не опасаясь. «Аргус», — без радости подумала я. Задеревеневшие от холодной воды руки отложили рогоз и потянулись к тесаку, лежавшему рядом. Тело напряглось, и будто бы каждая его клеточка приготовилась к предстоящему бою. Но мгновением позже я выдохнула, почему-то успокоившись. К реке вышла Альцина, а не её земляк. Она увидела меня сразу же и остановилась, ища взглядом моё оружие. Я положила тесак, намекая, что не хочу боя, и вернулась к чистке рогоза. Девушка поглядела на меня ещё немного, наверное, не понимая, чем я занята, но потом предпочла заняться своими делами. Не то чтобы я доверяла ей, однако она по крайней мере побаивались меня. Это читалось в её взгляде, который периодически находил мою фигуру на противоположном берегу, и неуверенных движениях, когда рыжеволосая набирала воду во флягу. Хотя, честно говоря, я тоже время от времени косилась на её лук и стрелы. Между границами нашей территории возникло и росло с каждой секундой ощутимое напряжение. Ещё немного, и я бы смогла его увидеть. Уйди кто из нас, оно бы тут же исчезло, будто его и не было вовсе. Однако чувство «не по себе» осталось бы и у меня, и у Альцины ещё на какое-то время. И вот она закрутила крышку, перед этим бросив во флягу таблетку, но почему-то не спешила убирать её за пояс. Глядя то на меня, то на бутыль, Альцина задумалась о чём-то. Я сделала вид, что занята исключительно корнями рогоза, но боковым зрением наблюдала за ней. Молчание продлилось недолго. — Аргус тут был? — спросила девушка, но слишком тихо, и ей пришлось повторить. Я, немного смутившись, покачала головой. Больше рыжеволосая не сказала ни слова, однако всё ещё не спешила уходить. Она наблюдала за соседним островком, где вчера мы с ней увидели её земляка. Прошла минута, может, две. Я уже не могла притворяться, что не обращаю на трибутку из Тринадцатого внимание. Любопытство говорило: «Скажи что-нибудь», — а разум умолял уйти прочь. — А вы с ним… — подала я голос спустя, как показалось, огромное количество времени, — теперь… Подбирать слова в разговоре с бывшей сторонницей было трудно, тем более на такую тему, как союзничество. — Нет, мы не… мы не союзники, — поспешила ответить Альцина. Казалось, она даже растерялась от такого вопроса. — У него есть что-то из оружия? — опять спросила я, но так тихо, насколько это было возможно в разговоре с человеком на другом берегу реки, будто бы Аргус был рядом и мог услышать, однако девушка поняла, о чем я. — У него с собой был какой-то мешок. Больше ничего. Я вернулась к мытью корней. — Ты тут давно? — послышалось от Альцины уже громче. Я соврала и ответила «да». Больше мы не говорили. Стало ясно, что дальше наш натянутый диалог не продолжится. Достав корни из воды, я сняла рюкзак и привязала их к ремешку, чтобы сохли. Захотелось как можно скорее покинуть берег и больше никогда не видеть этих тёмных глаз и рыжую голову. Когда я встала, Альцина сделала то же самое. Не прощаясь, мы пошли прочь в разные от реки «Озеро» стороны. Я боролась с желанием оглянуться, не желая, чтобы девушка из Тринадцатого вдруг заметила этого. Мне действительно больше не хотелось встречаться с ней взглядами. Но какой-то неизвестный инстинкт всё-таки заставил меня посмотреть назад. Сперва глаза не находили рыжую макушку, и я было подумала, что девушка уже успела скрыться в зарослях. Но потом я увидела её. Альцина всё ещё стояла там, где и до этого, сделав всего пару шагов с прежнего места. Она смотрела в сторону зарослей. Секундой позже трибутка упала на спину, будто бы от сильного удара. Я остановилась и повернулась, не понимая, что произошло, пока не рассмотрела копьё, торчащее из груди девушки. Немного погодя из зарослей выскочил трибут. Он подбежал к ней, опустился рядом и рывком достал копьё из её тела. В эти мгновения я думала лишь о том, что рукоятка у копья слишком короткая и больше подходит для топора. Будто ничто другое меня волновать не могло. Трибут заметил меня. И заметил лук Альцины. Я спохватилась, только когда он зарядил его стрелой, и побежала прочь в сторону леса, едва не споткнувшись на камнях о какую-то ветку или траву. Вонзившаяся в землю в полуметре от моей ноги стрела прибавила мне прыти.

***

Тяжелее всего возвращаться. Видеть те места, куда уже ступала твоя нога. Радоваться мгновение, приметив что-то знакомое, а потом вспоминать, как какое-то время назад был здесь. Вроде бы тот же самый человек, но уже другой. Постаревший на один день или на целую вечность. И тогда необъяснимое щемящее чувство ностальгии начинает биться в твоей груди, тянется к разуму, порождая в нём печальные мысли и вопросы, на которые, как ни силься, ответить не удастся. А потом приходит скорбь. По всему, что было и исчезло, чего ты больше не застанешь, не почувствуешь. Скорбь по каждой ускользнувшей минуте, секунде… И скорбь по тем, кто остался позади.

<center>***

</center> Два последующих дня я провела в постоянном страхе. Совсем не в том страхе, что многие месяцы нарастал перед Жатвой, не том, что охватил меня перед выходом на сцену, во время и после провального побега из Тренировочного и отправкой на Игры. Два дня в неистовом, обманчивом страхе, блуждании во сне и наяву, в спешке и безумной паранойе. Оторваться от трибута, выслеживавшего меня в тот злополучный день, как волк несчастную лань, я смогла лишь спустя пару часов, с наступлением темноты. В ту бессонную ночь, проведённую на дереве, мое сердце билось чаще и громче, чем оконные ставни в грозу, а каждый шорох мышей в траве слышался будто шаги преследователя. Утром я вышла из леса, видимо, на то самое поле, куда упал мой шаттл, но гораздо восточнее. Оставаться на пустыре было бы сумасшествием, но и возвращаться в сторону реки я не могла. Поэтому почти что бегом преодолела расстояние до сухой сосновой чащи, в которой прошли мои первые дни на Арене, а затем каким-то чудом мне удалось попасть на знакомую тропу и найти ручей, спрятанный за деревьями. Я пополнила запасы воды и отправились вдоль него вниз — на северо-запад. Последующая ночь была неумолимо долгой. Заснуть вполглаза удалось только под утро, когда уставший организм сдал позиции, поддавшись на пение проснувшихся птиц и солнечный свет, тонкими полосками проникавший в моё убежище под сосной. И то, несмотря на доводы рассудка, тело моё отказалось расслабиться более, чем на два часа. Нечего и говорить о том, как оно со временем ослабло. Я становилась всё пугливее и раздражительнее, будто бы до этого мне не хватало стресса. Но увы, поделать с собой что-то была не в силах. Оставалось лишь торопливо идти вдоль бегущей по камням воды и надеяться, что где-то там меня ждёт Джек. Найти его казалось спасением. Я отчаянно нуждалась в компании, в человеке, которому можно верить и за которым можно спрятаться, как за стеной, от трибута, преследовавшего меня от самой реки «Озеро». Однако брата всё нигде не было. Ручей закончился, убежав между несколькими большими камнями под землю, а куда идти дальше было непонятно. Мне начало казаться, что Джек тоже вот так вот исчез, стал невидим для глаз, и искать его нет смысла, пока он сам не отыщет меня. Однако я предположила, что ручей ушёл ещё западнее, и отправилась туда, где обманчиво восходит солнце. Там он мог бы вновь показаться из-под земли и, возможно, впасть в какой-нибудь водоём. К вечеру второго дня я миновала поваленное дерево, упавшее над оврагом, где мы с Тэроном и Дайон искали тайник. Дальше была неизвестность, в которую меня гнали опасения быть убитой трибутом, отнявшим жизнь у Альцины и присвоившим себе её точный лук со стрелами. Вспомнить его лицо я так и не смогла, пусть и старалась изо всех сил: оно всплывало в сознании размытым, дёргающимся силуэтом, как лица тех, кого мы давно не видели. Зато едва прикрыв глаза, я представляла себе бывшую союзницу, умершую в тот день. У меня было много времени, чтобы поразмышлять об Альцине. Вернее, о том, как к ней теперь относиться, когда её больше нет в живых. За всё время нашего знакомства трибутка из Тринадцатого вызывала противоречивые эмоции. В самый короткий срок ей удалось найти моё расположение, а затем разрушить этот шаткий союз. Я опасалась её, сочувствовала ей, проявляла симпатию, доверяла, ненавидела, испытывала отвращение. А теперь Альцины не стало, и я просто не знала, что о ней думать. Может, мне мешал страх умереть вслед за девушкой. Или непонимание её характера и действий. Но, несмотря на всё пережитое, я жалела её. Не меньше, чем Быка, Гин, Дайон и Кехт. Кто бы мог подумать? Жалела, хотя не могла понять. Через два дня после её смерти я перешла границы известной мне местности и отправилась вниз по пересохшему от жажды волей распорядителей леску, между редкими деревьями которого я, в случае чего, могла заметить почти любое движение в полсотне шагов, но также сама стала лёгкой мишенью для чужих глаз. Поэтому, несмотря на приобретённую хроническую усталость, побежала трусцой, постоянно оглядываясь. Удивительно, но при таком темпе меня хватило надолго. Наверное, из-за обильного питья на остановках и стресса, который я испытывала от постоянного чувства преследования. В ближайшем будущем я надеялась найти какой-нибудь источник воды. И почему-то была уверена, что с точностью могу предсказать то место, где вновь появится известный мне ручей. Не по росту мха на деревьях, не по пению множества птиц в округе — нет, я просто знала, что должна идти на запад, как отбившаяся от стада корова. Иногда казалось, что кто-то следует за мной, прокрадываясь, как дикий кот, меж деревьев. Я останавливалась на пару секунд, затаив дыхание, и прислушивалась к звукам вокруг, пытаясь пробудить в себе здравый смысл. А потом, чуть уловив какой-то шорох, скорее всего, принадлежавший мне самой, бежала сломя голову вперёд, словно за спиной у меня была целая команда вооружённых трибутов. В один из таких случаев я не заметила склона, который следовал за небольшой горкой, и, перепрыгнув её, кубарем покатилась вниз, ударяя всё что только можно. Деревья, земля, ветки, хлеставшие по лицу — всё завертелось и поплыло. Молодец, что уж сказать. Мама столько раз говорила не бегать в лесу. Это правило я слышала всё детство и принимала его как данность. Видимо, поэтому и забыла о нём в нужный момент. Упав на ровную каменную поверхность и ударив живот, — да так, что аж дыхание перехватило, я закашляла и тут же съёжилась от боли — внутренности будто бы собрались в комок. Дрожащие ладони всё ещё были прижаты к голове, судя по всему, пустой, но не разбитой. Я боялась шевельнуться. Вдруг что-то сломала? Больше всего не хотелось ощущать боль сильнее, чем я ощущала её сейчас. Я будто бы заново прожила избиение в депо. Только чувствовала себя куда хуже. А где-то рядом должна была появиться синеголовая сучка Колфилд, чтобы отпустить неудачную остроту. Хотя вряд ли она была бы услышана: в ушах стоял гул, похожий на выкипающее молоко. — Блин… — сорвалось у меня. Попытаться что-либо предпринять меня заставил страх. Находясь не в самом выгодном положении, я рисковала, если не помереть от ран, то быть убитой случайно оказавшимся поблизости трибутом. Вот уж правда, глупо бы получилось. С трудом и долей страдальческой неохоты я медленно открыла глаза. Слишком яркий свет чуть не слепил. Алые пятна крови на светлой каменной поверхности — единственное, что удалось разглядеть. Они капали с моих губ. Наверное, во время падения зубы прикусили язык. Интересно было бы посмотреть на реакцию людей по другую сторону экрана в этот момент. Что они ощущали, тянувшись к тарелке с закуской и видя меня, распластавшуюся на твёрдой земле, да ещё харкающую кровью? Хотя в те минуты я не думала о производимом на спонсоров впечатлении. Нужно было быть готовой к обороне даже в таком состоянии. Но нащупать на поясе ножны мне никак не удавалось. И рюкзак куда-то делся. Однако, стоит отметить, я всё же могла шевелиться. Потихоньку, не спеша и стараясь не напрягать живот, я поднялась на четвереньки, страшась двигать головой, и обвела взглядом местность. Казалось, глаза каждый раз натыкались на ярко светящую в них лампу. Разглядеть что-либо было трудно. Тряся локтями, я села на задницу, отчего позвоночник тут же отозвался резкой, но секундной болью и слабым похрустыванием в лопатках. С губ сорвался тихий стон, заглушённый шумом в ушах. Сфокусировав зрение, я ещё раз внимательно осмотрелась вокруг. Между скал, пенясь и бурля, явно мчалась река. Значит, со слухом всё было в порядке. Меня выкинуло к самому берегу. Оглянувшись назад, я увидела ту самую горку, с которой ранее скатилась вниз. Она была сплошь усеяна старыми и сухими деревьями или, возможно, каким-то кустарником. К слову, склон, с которого я скатилась, казался куда короче, чем мог бы быть, учитывая продолжительность падения. Спасло меня и правда какое-то необыкновенное везение. Самое главное — руки, ноги и голова были целы, органы, скорее всего, тоже. Зрение потихоньку возвращалось. Возможно, пара рёбер всё-таки не отделались от ушибов, но в целом казалось, что, отдохнув как следует, я была способна продолжать путь. Однако сперва было необходимо спрятаться где-то и обработать маленькие и не очень царапины на лице и руках, а затем проверить, не сломан ли нос. Почему-то больше всего меня волновал именно он, несмотря на обильно капающую изо рта кровь, которую я предпочла остановить кратковременным промыванием водой из фляги. Пробовать умыться из реки, при всём своём скудоумии, я не не осмелилась — уж слишком сильным было течение. А воды во фляге пока что хватало. Рюкзак, как оказалось, остался на мне. Я ощутила как он тянет плечи через какое-то время. Возможно, он и смягчил некоторые удары. Я лишний раз убедилась в его прочности — даже ремешки не порвались. Хотя тесак действительно куда-то запропастился вместе с ножнами. Они отцепились от ремня во время падения и наверняка затерялись где-то в зарослях кустарника. И теперь из оружия у меня остался лишь нож, которым заколоть кого-то в бою было почти невозможно. И что мне теперь оставалось? Первым порывом было подняться на горку, чтобы поискать тесак в зарослях, но, оказавшись на ногах, я едва не упала, схватившись за спину. — Стой там, где стоишь! — раздался тут же приказ. Сдерживая вымученную гримасу, я окинула взглядом скалы, испытывая причудливую смесь страха, раздражения и боли. — Подними руки над головой, чтобы я их видел! — Где ты? Покажись, — слабо повысив голос, крикнула я в ответ, пытаясь разглядеть кричавшего. И даже если бы могла, то все равно бы не отняла руки от спины. Было ясно одно: если он — а голос принадлежал парню — не убил меня до сих пор, то не убьёт и сейчас. К тому же опасности я не представляла — и ослу понятно, что с моей спиной всё-таки что-то было не так. — Руки, я сказал! — рявкнул опять голос. — Подними их, быстро. В глазах более-менее прояснилось. Я увидела этого парня. Вернее, различила, откуда именно доносится его крик. Справа от меня, где-то в двадцати ярдах, среди мокрых, но не заливаемых водой скал, сидел трибут в коричневой куртке и капюшоне, почти что слившись с горной породой. Его выгодно закрывали несколько молодых деревьев, растущих прямо из расщелины между скал. Я бы и не заметила его вовсе, если бы не горящие огнём глаза. Тёмные, злые, они уставились на меня, будто могли испепелить. — Хорошо… сейчас. Я поддалась и, морщась от покалывания в позвоночнике, подняла руки на уровень лица, потому как разглядела, сдув пряди со лба, оружие в руках трибута. И не абы какое, а лук. Возможно, такой же, что был у Альцины. — Где твоё оружие? — будто бы услышав мои мысли, хрипло спросил парень, подбираясь ко мне ближе. — У меня его нет. Ловко прыгнув с одного камня на другой, он, продолжая целиться, обратился ко мне уже тише: — Не ври. Ты бы не дожила до этой минуты без единого ножичка, — он сделал паузу, подумав немного. — Стой смирно. Я выверну твои карманы. — Не подходи, — отрезала я, забеспокоившись. — Не подходи, я не одна. Трибут замер и бросил мимолетный взгляд на горку, с которой я свалилась, а затем посмотрел на лес по другую сторону бурной реки. — Со мной брат, — солгала я, кивнув на горку. — У него тоже лук. Парень посмотреть на меня, прыснув. Он понял, что я говорю неправду. — Вот как? — спросил он, искривив губы в усмешке. — Чего же он не выстрелил в меня до сих пор? — Очевидно, — я чуть развела дрожащими руками, которые от усталости начали затекать и отпускаться ниже. — Ты же целишься в меня и можешь выстрелить первым. Трибут покивал, обойдя расщелину и пару молодых, растущих из неё, деревьев. Я удивилась, как он может держать тетиву полунатянутой так долго, в то время как мои руки уже наливались свинцом и с каждой секундой отпускались немного ниже. — Это верно, — говорил парень, почти не перекрикивая воду. — Вот только я тебе не верю. Голос его всё это время казался мне странным, будто бы осипшим, и в то же время был спокоен и, что удивительно, знаком. Лицо, скрытое капюшоном и измазанное грязью, растянулось в белозубой улыбке. — А знаешь, я тебя не сразу узнал. Ты страшная, как мамаша Уолли Даффера. И воняешь где-то так же. Рывком головы лучник откинул капюшон назад, обнажая светлые волосы. Я, смутившись от такого заявления, не сразу вспомнила, что в Тренировочном его остригли. — Что бы Эффи сказала? — спросил он, опустив оружие. — Идиот! — крикнула я так громко, что смогла услышать собственное эхо, отражавшееся от камней. Но в следующую секунду уже повисла на Джеке, забыв про боль, одновременно и плача, и смеясь. — Хотя воняешь ты покрепче мамаши Уолли. Брат обнял меня в ответ и я совсем ослабла.