Постарайся выжить

«Враг обиду мне нанес — я молчал, но гнев мой рос.

Рос он ночью, рос он днем. Зрело яблочко на нем,...»

Уильям Блейк

Alice In Chains ~ Rooster.

      Он убил его. Забил за смерть булыжником. А затем помог мне подняться на ноги. Стоять было трудно, поэтому он держал меня, перекинув через плечо мою руку. Сказал, что за нами вот-вот должен прилететь планолет, и что все кончено.       Джек лежал неподалеку. Его кровь набежала уже в целую лужу. Я тупо глядела на то, во что превратилась его голова — потерявший форму сдувшиеся мяч, весь в крови. Это уже был не мой брат.       Его убил Аргус, помогавший мне стоять и глядеть на него. Нас вот-вот должны были забрать отсюда. Меня и Аргуса — победителей.       Шестерёнки медленно крутились у меня в голове. В глазах периодически мелькали мушки и темнело, и все же до меня дошло, что случилось непоправимое. Выжила я, а не Джек.       Но мне недолго оставалось.       — Знаешь, ничего личного, правда, — заговорил убийца брата, разделивший со мной победу. — Иначе я бы и тебя убил. Я убил только его и Вальтера. Так мало, как смог. Чтобы победить.       Значит, Альцину у реки прикончил все же не он. Эта мысль быстро пронеслась у меня в голове. Но какое это теперь имело значение?       — Гораздо хуже, если бы победил Вальтер, поверь мне. Он настоящий маньяк. Я видел что он делает с убитыми.       Лицо Джека было переломано, буквально превращено в сгусток крови. Несколько его зубов валялось неподалеку.       Раздался шум двигателя и вскоре над нами показался планолет. От него поднялся ветер, мелкую гальку раскидало в стороны, камыши зашелестели, а по воде поплыли прозрачные кольца. Сверху нам сбросили лестницу. Аргус помог мне ухватиться за его ступеньку обеими руками. По коже разлились мурашки — едва ощутимый ток приковал меня к лестнице, иначе без поддержки я бы просто упала. Ноги подкашивались и отказывались меня слушаться.       Лестница чуть поднялась и на нижние ступеньки смог наступить Аргус. Я оглянулась на него. Заглянула ему в глаза. В них не было ничего. Ни радости, ни сожаления, ни тем более раскаяния. Не знаю, действительно ли я надеялась увидеть в них хоть что-то.       Джек все ещё лежал там, на земле. Ему было суждено покинуть Арену отдельно от меня в тисках гигантских щипцов следующего планолета.       Гимн доигрывал свои последние куплеты. Мы поднимались вместе с лестницей над землёй, а затем над озером. Все выше и выше. Мои ноги безвольно болтались в воздухе.        Я оглянулась снова. Аргус глядел уже не на меня. Это и к лучшему.       Что делать я знала, только не была уверена, что мне хватит на это сил. Покидать Арену в компании убийцы моего брата — такого я не могла допустить.       Первый удар был слабым. Ноги мне не подчинялись, видимо я все ещё находилась в неком состоянии аффекта после того как потеряла сознание. Но во мне был что-то ещё. Холодная злость и обида — возможно так ощущается праведный гнев. И в вместе с этим пришла та малая доля силы, которая могла потребоваться для неплохого удара грубым ботинком по лицу.       — Что…кх…что ты де…       Удар. Ещё удар. Я целилась точно в лицо. Аргус не мог сопротивляться никак иначе, кроме как вертеть головой из стороны в сторону. Зря он накачал такую мясистую шею, она не давала ему увернуться. И зря он не прицепил мои ноги к лестнице.       Времени было мало. С таким расчетом, я стала бить его в висок. Несколько крепких ударов заставили его потерять сознание. Из носа и из разбитой губы лилась кровь. На лбу вскочила шишка. Лестница стала поднимать нас быстрее и я поспешила ускориться, испытав слабое удовлетворение, когда мне показалось, что висок его несколько просел и обмяк от последних ударов.       И в следующую секунду они выключили ток. Мы оба — я и Аргус, потерявший сознание, пока, я его молотила, полетели вниз, прямиком в озеро. Они пытались остановить меня и дать ему уцелеть, но не учли, что он уже успел отключиться. Опоздали.       Я зажмурилась и задержала дыхание. Так даже лучше — он бы захлебнулся раньше, чем его успели бы вытащить, ведь череп уже был поврежден. Он мог не прийти в себя при падении в воду. Мне думалось в последние секунды, что умру я, по крайней мере, по своим правилам.              

****

      Снобизм никогда не был свойственен мне, что бы остальные не считали. Конечно в Дистрикте 12, где все жили более-менее одинаково и выходцев из Капитолия почти не было, самой зажиточной считалась моя семья. Это давало повод для сплетен. Мама с папой имели большую известность не только благодаря статусу победителей, но и за счёт организации восстановительных работ и больших вложений на протяжении многих лет в фонд развития дистрикта. Какое-то время папа даже состоял в городском совете, только вот заниматься управлением дистрикта ему понравилось куда меньше, чем вести дела пекарни. Мама регулярно ездила по дистриктам ради благотворительных дел и время от времени все ещё мелькала в телевизоре. Образцовая семья знаменитостей, добрые и самое главное скромные — кому такие не понравятся?       И все же меня считали порядочной стервой. Этакая зазнавшаяся маленькая девочка, выросшая с серебряной ложкой в заднице. Может все из-за того, что я держалась всю жизнь особняком, а может люди просто не хотели видеть меня саму. Я становилась все более отчужденной, все более одинокой.       Поэтому, как в последствие до меня дошло, мало кто из людей в моем родном дистрикте, всю жизнь нет-нет да окидывающих меня любопытными взглядами и всякий раз сталкивающихся с абсолютным безразличием и непроницаемостью с моей стороны, удивился, когда я, не мигнув глазом и не издав практически ни единого звука, за считанные минуты забила Аргуса до потери сознания. И била бы ещё, если бы распорядители не отключили ток. А когда он упал в воду, не так далеко от меня, то пошел ко дну — я же поплыла вверх, к воздуху. Вода определённо стала моим нелюбимым врагом на Голодных играх.       Когда медики подняли меня на борт планолета, по инерции я ещё сопротивлялась и кое-как отбивалась Практически сразу кто-то из них ловко вколол мне успокоительное, и сознание меня покинуло. Очнувшись спустя черт знает сколько времени в больнице Тренировочного центра, я не сразу поняла, что произошло.       Передо мной сидел мужчина лет пятидесяти, может быть шестидесяти. Очень полный и седой. Выражение его лица могло быть одновременно весёлым и довольным, а уже через секунду показалось мне задумчивым и печальным — при этом не дрогнул ни один его мускул. Он был одет целиком в чёрное: дорогой костюм, рубашка, галстук, выглядел и скромно и помпезно одновременно. Сидел сложна руки на коленях.       Это был Плутарх Хевенсби, и он тихо поздоровался со мной. Мне бы наверное удалось отшатнуться или вскочить с кровати, если бы я не была привязана к ней множеством плотных лент. В вену на левой руке были воткнуты две трубочки.       — Ты довольно долго не приходила в себя, — произнес он невыразительно. — Пришлось ненадолго отлучиться и вернуться сюда снова. Мне повезло застать твое пробуждение. Видишь ли, я настоял, что именно я поговорю с тобой после Игр, здесь, в Центре преображения, а не твои менторы. К тому же, сейчас они излишне эмоциональны, и боюсь, только навредят тебе.       Приподняв голову, я молча смотрела на него. Как на невиданное животное, от которого не знаешь чего ожидать.       — Видишь ли, я пришел поговорить по одной простой причине. Считаю, ты должна знать. Ты одна заслуживаешь всей правды. И только в тебе я могу быть уверен настолько, чтобы не беспокоиться о том, что ты кому-то что-то расскажешь. А впрочем, через несколько дней, в течение которых ты все ещё будешь находиться здесь, это уже не будет иметь никакого значения. Надеюсь, мне не нужно говорить тебе, что все будет хорошо.       Он чуть приподнял брови и наклонил голову, словно беря с меня какое-то обещание.       — О чем вы хотите говорить? — спросила я почему-то шепотом.       — О том, почему тебе пришлось все это пережить. И почему твой брат умер зря.       Он рассказал мне все в тот день или утро — часов в палате не было и приходилось гадать. А затем в вену мне пустили очередную порцию снотворного и я уснула. Следующие три дня меня не посещал никто, кроме медсестры, пичкающей меня успокоительным, и врачей-психиатров, задающих одни и те же бессмысленные вопросы. Лекарство действовало достаточно хорошо, чтобы я не впадала в истерики, однако не освобождало мой мозг от роящихся в нем мыслей.       Джек был мертв и его искалеченное тело виделось мне каждую ночь. Главным образом оно. Поэтому я практически не спала по собственному желанию, только под препаратами. Свободное время, лёжа или сидя на кровати, я проводила в размышлениях. Все они были о том, что поведал мне Плутарх.       Двадцать лет назад у Китнисс Эвердин была возможность покончить со всем этим заранее. Направив стрелу не в президента Сноу, тогда уже бывшего, а в стоящую на балконе дворца Альму Койн, уже тогда провозгласившую себя новым правителем Панема. Она была умна и достаточно амбициозна, чтобы развязать гражданскую войну для захвата власти и реванша у Капитолия, когда-то практически уничтожившего ее родной дистрикт. Стравив дистрикты и Капитолий она осторожно расчистила себе дорогу прямо к Президентскому дворцу. И ей удалось это достаточно быстро благодаря Сойке-пересмешнице, Китнисс Эвердин, сподвигнувшей повстанцев бороться, не смотря ни на что, и в итоге выступившей как очередная марионетка Койн, пронзившая сердце Сноу своей стрелой на потеху Панему.       Но глупо было бы полагать, что Китнисс не догадалась об истинных мотивах Койн. Она убила Сноу исключительно из личных интересов, в качестве мести за все, что пережила. За смерть сестры. Пусть глупой и бессмысленной мести, по мнению Плутарха, но в свое время Китнисс не смогла отказаться от нее. Гнев победил рассудок.       Однако Койн не могла не принимать во внимание ее влияние и непокорство. При желании, Китнисс Эвердин могла вновь устроить переворот в любой момент, пусть через год, пять лет или даже двадцать лет. Жители страны любили ее по сей день, воспринимали как лидера революции. Она была в каком-то смысле неприкосновенна, а ее авторитет — непоколебим. Койн понимала, что с такой угрозой лучше считаться, раз уж она не заставила ее героически умереть во благо революции. Она держала Китнисс на достаточном расстоянии от власти и дел в Капитолии, и тем не менее, достаточно близко при себе, чтобы регулярно убеждать народ, так любящий Пересмешницу, в том что она на одной стороне с президентом. Более того, что они заодно.       Регулярные выезды победителей в Капитолий, торжественные собрания с показами по телевизору и благотворительные программы в дистриктах, в которых всегда неизменно участвовала Китнисс, на протяжении двадцати лет поддерживали эту легенду. Но Китнисс была слишком идейна, когда дело касалось благотворительности. Вместе с Питом Мелларком, имея неоспоримое влияние в капитолийских кругах, она учредила несколько фондов в помощь старикам и детям, несколько медицинских программ. Затем два года она занималась открытием новых школ в дистриктах 11, 8 и 1. Сойке-пересмешница стала слишком инициативной и ездила по стране уже исключительно по своим делам, не ожидая приказа сверху. Она заручились достаточной поддержкой не только среди народа, но и в кругах власти. Другие победители больше не сидели в своих дистриктах, они тоже старались следовать ее примеру.       Иначе говоря, птичка вылетела из хитро расставленных силков.       Затем несколько неосторожных слов, мнение, высказанное в кругу влиятельных людей, мнение касательно правящей столько лет бессменной фигуры президента, которое поддержали многие сторонники так называемых перемен. В узких кругах начали ходить разговоры, дескать, если Сойка-пересмешница не одобряет нынешнюю власть, если по ее мнению в стране все ещё есть что менять, а другие победители — не все, но большинство — думают подобным образом, то почему бы наконец не провести выборы? Ведь сколько можно одному человеку сидеть у руля целой страны? Если раньше аппозиция, состоявшая всего из нескольких политиков и пары членов совета не имела поддержки, не имела собственно лиц и четкого мнения, то теперь, по крайней мере, эти люди могли объединиться вокруг одной личности. Одной знаменитости, известной и влиятельной, у которой имелся особый кредит доверия среди жителей Панема, подкрепленный годами благотворительности.       Это был необходимо прекратить. Ещё до того как победители и Сойка окончательно спелись с беззубой аппозицией. Задушить на корню. Показать кто тут главный, кто тут действительно спас Панем от тирании Сноу. Продемонстрировать воочию.       Но как?       Нужно было как следует напугать всех. Придумать Панему новую угрозу. Злодея, перед которым все объединятся.       И какой же было удачей когда учёные в Дистрикте 3 засекли радиосигналы откуда-то из-за океана. С ними кто-то пытался связаться, в действительности слова Койн о другой жизни на планете были правдой. И когда верный генерал Хоторн, уже не один год доказывающий Койн свою верность, устраняющий ее противников — тех более-менее успешных и обаятельных из них в особенности, не смог, а вернее отказался устранять Китнисс Эвердин из личных соображений (к тому же, это сделало бы ее мученицей, а другие победители не дали бы списать все на несчастный случай), для него как раз нашлась другая работёнка. Они поплыли навстречу.       Другое государство многие годы существовало на островах, когда-то именовавшимися Великобританией, и более того, ещё одно государство заняло место на материке Евразия, всего лишь через пролив от первого. Но опасности они не представляли. В отличие от Панема, развивались они куда медленнее. Эти люди до сих пор не изобрели порох, более того, плавали на парусных кораблях. Ни торговать, ни тем более воевать с ними не было смысла.       Однако был смысл запугать Панем внешним врагом, каким бы он не был. Убедить их, что только нынешняя власть сможет спасти страну от приближающихся к границам чужеземцам, намеренным разграбить и поработить жителей Панема. Что только Альма Койн способна сохранить мир, давшийся жителям дистриктов с таким трудом.       Но оставалась ещё одна проблема: осмелевшая Китнисс Эвердин. Всегда лучшим способом подрезать крылья Сойки-пересмешницы, усмирить ее пыл — была угроза ее близким.       Голодные игры, устроенные среди детей Капитолия двадцать лет назад были прецедентом. В сущности они всегда были отличным методом управления массами, проверенным годами. Люди в страхе отправляющие своих детей на арену и остальные, радующиеся, что их это не коснулось. Возрождение традиции для отбора лучших из нас, — чушь собачья. Прекрасный повод покарать, запугать победителей — ввергнуть в страшную опасность их детей. То, чего они боялись и не могли представить даже в самых страшных кошмарах. И лучший способ заставить Китнисс Эвердин замолчать навсегда это сделать трибутами ее дочь и сына.       Прекрасный план, учитывая что в страхе перед общим внешним врагом, Голодные игры поддержал почти весь совет правительства. И очень удобно, что года за два до этого те его члены, что наиболее яростно начали бы сопротивляться, чудесным образом были либо отстранены от должностей и сосланы на другие рабочие места в дистрикты, либо умирали. В частности майор Пэйлор, бывшая военная начальница в Восьмом. Все винтики механизма работали как надо, слаженно, без единой заминки. Койн, подобно хитрой старой кошке, пробравшийся в буфет и съевшей всю сметану, оставалось только довольно облизываться и наблюдать, как все ее враги пожинали плоды своего неповиновения.       Однако она не учла одного.       Плутарх Хевенсби вовсе не собирался быть послушным винтиком в ее механизме. Он хоть и помогал в его придумке и исполнении, оказывается, преследовал совершенно другие цели. Официально являясь лишь распорядителем развлечений и телепередач, Плутарх занимал должность советника Койн вот уже много лет. Она, естественно, свыклась с тем, что под рукой у нее всегда было доверенное лицо, помогавшее ей советом, и на деле совершенно не оказалась готова к тому, что в какой-то момент верный подручный может не согласиться с ее позицией. Разумеется, не в открытую.       И в тот день, придя ко мне сразу же после Игр, дождавшись, пока я приду в себя достаточно, чтобы его выслушать, он помимо всего прочего, заключил со мной договоренность.       Игры не закончились. Я и моя семья все ещё были в опасности. И все зависело только от одного: соглашусь ли я сделать ещё кое-какую грязную работёнку, мне ведь не привыкать. Я должна была убить президента Койн при первой же нашей с ней встрече, а он — Плутарх, позаботился бы о том, чтобы для этого открылось окно возможности и были необходимые средства под рукой.       Мне предстояло послушно исполнить эту роль пешки, ещё разок.       Вообще-то, изначально он планировал, что это сделает моя мать — Сойка-пересмешница, Китнисс Эвердин, лицо революции, живое воплощение справедливости и протеста против Голодных игр. Это было бы символично. К тому же, за ней оставался должок.       Но я подходила для этой роли больше.       — Глядя на тебя на арене, я передумал. У тебя куда больше хладнокровия, — похвалил меня Плутарх, постукивая большим пальцем по подлокотнику своего стула. — Это неожиданное открытие переменило обстоятельства.       Иначе говоря, по его мнению, мне было проще убивать людей. Я просто была кровожаднее, а вернее, «хладнокровнее», чем моя мать. Парадоксально ли было, что именно такой образ избрала для меня Порция на параде трибутов? Этакая ледяная королева, живое воплощение невозмутимости и того самого хладнокровия. Все видели это во мне всю мою жизнь: и земляки из Двенадцатого, и друзья, и родные. Похоже, зрители тоже. Все кроме меня.       Ведь кто из них знал, что я испытывала на самом деле? Куда там Плутарху Хэвенсби, догадаться, что все время, проведенное на Играх, все те убийства, на которые я пошла, до сих пор были со мной? Каждую секунду, что я спала или бодрствовала. Сколько бы времени не прошло. Я воочию могла представить себе лица всех тех, кого убила. В темноте они виделись мне особенно отчётливо. Я не кричала, не стонала от ужаса. Мне страшно было издать хоть какой-либо звук. Поэтому я молчала даже днём, сколько бы врачи и медсестры не пытались меня разговорить.       Джоанна и Хеймитч, приходившие пару раз, остались мною практически не замечены. Все о чем я могла думать и на что обращать внимание — это мертвецы, окружавшие меня. И все то, что мне наговорил Плутарх, как зловещая мелодия, фоном играло на задворках моего сознания. Под этот аккомпанемент мне предстояло свыкнуться с ещё одной вещью. С ещё одним мертвецом, которого я собиралась пригласить в свои вечные кошмары во сне и наяву. Ведь я приняла предложение Плутарха.       Ведь именно такой я и была. Мне это было легко, гораздо легче, чем остальным. И что с того, что после всего содеянного, я не смогла бы жить? Одним больше, одним меньше. Главное, что моя рука осталась бы тверда в момент убийства.       Мне предстояло лично умертвить человека, ответственного за Голодные Игры и смерть моего брата.