Хочу туда, где тепло и нет памяти

      Наверно, приятно болеть, когда у твоей постели кто-то есть. Кто угодно, главное, чтобы ты этому человеку был небезразличен. Ночью с Алоисом сидела Анджелина, и он был безумно благодарен ей за это. Мадам Рэд не была сильна в создании эмоциональной связи с другими людьми, тем более с детьми, а Транси для неё всё-таки был ребёнком, но её молчаливая уверенность и зачастую довольно жёсткие слова, не обличённые в благоприятную форму, показались Алоису лучшим из способов поддержать его. В конце концов, Транси не выдержал бы, проливай над его постелью слёзы кто-то столь эмоциональный, как Лиззи или Лука. А брат наверняка будет сильно каяться, винить себя и обещать, что больше подобной глупости не повторит. Транси знал всё это наперёд и прощал брату и то, что он сделал, и то, что не сдержит обещания и вытворит что-то ещё похуже произошедшего. «Ему ведь только четырнадцать, — думал Алоис. — Я в четырнадцать думал лишь о том, как получить очередную бумажку в рамочку». О том, что ему самому всего шестнадцать, Транси предпочитал не думать.       На следующее утро его проведала Анджелина и сказала, что к обеду придёт Клод. Алоис был так смущён и взволнован этим, что даже не задал вопрос относительно Луки. А ведь он волновался за него. Вдруг он тоже пострадал? Но, зная Фаустуса, можно было предположить, что с братом всё в порядке. Не грех было на время забыть о других и погрузиться в собственные эмоциональные бури. Возможно даже позволить помечтать себе — чего он не делал очень давно. Алоис лежал и глупо улыбался в потолок, раздумывая о том, что намного позже будет корить себя за это — не за трату времени, нет, за то, что лыбился, как идиот, и на что-то надеялся. Словно у него остались причины ожидать от этой жизни чего-то хорошего, доброго и светлого.       Дверь палаты тихо отворилась, и Транси тут же перестал улыбаться. Однако до того, как на его лице появилась привычная маска, он выглядел растерянным и застенчивым, словно стыдливая девица, которую поймали за чем-то запретным. Фаустус выглядел уставшим, вымотанным настолько, что на мгновение Транси стало его жаль.       — Привет, — неловко поздоровался Клод, входя внутрь. Алоис ощутил острое желание исчезнуть. «Привет? — вопило его сознание. — Это то, что ты хотел сказать? Это вообще ты говоришь?»       — Что с тобой? — напрямую спросил Алоис. Клод вдруг выдохнул и, войдя внутрь, плотно закрыл за собой дверь. Он молча уселся на стул, стоящий чуть поодаль от кровати. Транси с тоской подметил, что в комнате был другой, намного ближе к нему.       — Как ты себя чувствуешь? — спросил Фаустус, игнорируя вопрос Алоиса. Транси нахмурился. Происходило что-то странное.       — А ты сам как думаешь? — спросил он чуть более ядовито, чем хотел. Фаустус понимающе кивнул.       — Анджелина сказала, что через пару дней мы сможем забрать тебя домой.       — Где Лука? — спросил Алоис.       — Дома, он немного устал. Вымотался эмоционально.       — Он плакал? — проницательно поинтересовался Транси. Клод кивнул. — Устроил истерику, а ты потом не смог заснуть, — продолжил Алоис. Фаустус мягко улыбнулся.       — Я бы и так не смог.       — Я тоже.       — У него домашний арест четыре месяца. Это впервые, когда я был с ним так жёсток.       — Поверь, это довольно гуманное наказание, — сказал Транси, улыбаясь. — Ты — хреновый родитель. По крайней мере, по воспитательной части.       — Знаю, — Фаустус посмотрел на Алоиса, на то, как тот морщил нос, когда тревожил рану, передвигаясь чуть выше на постели, как поправлял провод капельницы на белой, почти прозрачной коже. — Анджелина сказала, у тебя низкий гемоглобин.       — Он всегда был чуть понижен, — отмахнулся Транси. — Арнольд пытался привить мне привычку есть больше мяса, но не преуспел в этом. Нестрашно, пропью курс железа.       — Я хотел поговорить с тобой, — вдруг сказал Клод. Джим сразу же понял, что Фаустус возможно и пришёл проведать его только из-за этого «поговорить». Только он не решался почему-то начать с главного.       — Плохое начало, — прокомментировал Алоис.       — Так и есть. У нас плохое начало, — сказал Клод твёрдо. — И вряд ли это изменится в ближайшее время, — Транси кивнул. — Но я хотел бы быть уверен, что больше ты ничего подобного не выкинешь.       — Какого такого? — не понял Джим.       — Не пойдёшь один чёрт знает куда спасать одного глупого мальчишку. Ты поступил не лучше Луки.       — Тут есть существенная разница, — сказал Алоис, переходя на деловой тон, явно говорящий о том, что это не дело Клода. — Мне, в отличие от Луки, нечего терять, кроме него, разумеется.       — Твоя жизнь…       — Ничего не стоит, — ответил Транси. — Я это хорошо уяснил. Титул, деньги — это не то, чем является человек. Это его часть, да, важная, но всё-таки часть. И жить ради них не стоит.       — Как ты и сказал, у тебя есть брат.       — А у него есть отец, — отрезал Транси. — И сколь сильно я бы не любил его, он не станет тем, ради чего я буду жить, не станет смыслом, хотя бы потому, что искать смысл существования в людях — это почти всегда провал. Люди уходят, а после себя они оставляют одни болезненные воспоминания.       — Ты максималист, Алоис. Нельзя уместить цель жизни только в это.       — А твоя разве не состоит в том, чтобы растить его? — проницательно поинтересовался Алоис. — Это ты не спал всю ночь, Клод. Когда мама ушла, а потом ты отдал меня Арнольду, вы оставили примерно одинаковое количество горечи, забавно, ведь её я любил, а тебя по-прежнему ненавижу. Я буду поступать так, как считаю нужным. К тому же это действительно не твоё дело, Клод.       — Я понял, — ответил Фаустус сухо. Он некоторое время молчал, смотря на Транси, а потом встал, собираясь уходить. — Лука передавал тебе привет. Мне нужно передать ему что-то?       — Передай, что я не сержусь на него.       — Это сильно облегчит его чувство вины, — сказал Фаустус. — Примерно процентов на пятьдесят.       — Надо полагать, ты всё ещё не сказал, что больше не сердишься? — сказал Транси чуть насмешливо.       — Ты сам сказал, что я слишком мягок с ним.       — Мы оба, я думаю.

* * *

      Днём к Транси пришёл посетитель, которого Алоис никак не ожидал увидеть. Он не ожидал его увидеть не только в больнице, вообще, по крайней мере, не ранее, чем через неделю в офисе. Кронбергер вошёл без стука. Не поздоровавшись, он бросил Алоису на постель Сандей Таймс, развёрнутую на шестой странице. Увидев фотографию, Транси наморщился. На развороте была напечатана безобразная фотография его ссоры с Клодом. Алоис при этом выглядел, как обдолбанный. Заголовок гласил: «Гетто для аристократа». Чуть ниже располагалась обличающая статья о том, что Алоис Транси был накануне вызволен из наркопритона, арестованного доблестной полицией Лондона, и доставлен в больницу. Полиция не раскрывает, какую именно роль сыграл во всём этом лорд Транси, однако, учитывая, что мальчика скрывают от прессы, а его опекун не даёт никакой информации о его состоянии, можно предположить, что вышеуказанный граф замешан в деле о наркотиках. Пока не ясно, как покупатель или распространитель. Тут нужно отметить выдающиеся успехи Алоиса Транси в химии, которые были замечены не только в Англии, но и за границей. Стоит ли думать, что впечатляющая история успеха — это не более, чем ширма, за которой прячется обыкновенный несовершеннолетний преступник, или ещё хуже — наркозависимый несовершеннолетний преступник.       — Это жёлтая пресса? — спросил Алоис, он выглядел чуть заторможенным.       — Отнюдь, это Сандей Таймс — газета едва ли менее уважаемая, чем Таймс.       — Тогда почему они пишут эту ересь? — спросил Транси, с ненавистью откидывая от себя газету.       — Вы слишком долго избегали ответственности, лорд Транси, — Алоис мог бы поспорить с этим. По его мнению, ответственности у него было больше, чем он бы мог себе позволить. Ещё чуть-чуть и он, кажется, сорвётся и натворит глупостей. Транси хмуро посмотрел на Кронбергера и понял, что спорить с ним не стоит.       — Я, кажется, разобрался со всеми текущими делами, — ответил Алоис и чуть наморщил нос.       — Весьма отчасти, — сказал немец. Он сидел на стуле в палате Алоиса и выглядел при этом совершенно не к месту. Сейчас аристократом можно было назвать его, а никак не Алоиса, зябко кутавшегося в халат. — Мистер Шульц сообщил мне о произошедшем. И хотя в мои обязанности не входит сохранность вашей персоны — я лишь слежу за сохранностью ваших денег, милорд — семья Транси является той самой семьёй, чьи вложения являются приоритетными. Вы же, несмотря на свою неграмотность в отношении ценных бумаг, понимаете, что для нас важно то, насколько вы богаты? — Транси оскорблённо уставился на Кронбергера. Последний раз ему швыряли в лицо его пробелы в образовании пару лет назад. И то, сия привилегия принадлежала его отцу. Алоис как-то отвык от того, чтобы его отчитывали.       — Несмотря, как вы выразились, на безграмотность, да, я понимаю, как ценен тот куш, которым вы владеете. Вы же зарабатываете на нём, — ответил несколько резко Алоис.       — Не обижайтесь, милорд, — ответил мягко немец. — Я здесь не для того, чтобы оскорбить вас, и тем более не для того, чтобы поссориться с вами.       — Тогда, будьте добры, смените тон.       — Увы. Ваше поведение не позволяет мне этого сделать. Я не ваш камердинер и не ваша нянька. Однако я знал вашего отца ещё в то время, когда он был едва старше вас сейчас. Поскольку вы ещё довольно молоды и не обзавелись семьёй, я бы попросил вас поостеречься от необдуманных поступков. Капитал, лорд Транси, — это ответственность. И если вы думаете, что пренебречь собственной безопасностью — значит, всего лишь опрометчиво распорядиться собственной жизнью, спешу сообщить вам — это не так. После вашей смерти не только у меня возникнут сложности с вашим наследством. Вы же, я думаю, понимаете, почему ваш отец усыновил вас? — Алоис, дёргавший всё это время манжет, уставился на немца с недоверием.       — Он не хотел, чтобы наследство отошло фонду.       — Этого не хотел я. Наследство было бы утоплено в море безнадёжных вложений, после которых не будет никакой отдачи.       — Вы не терпите благотворительности? — усмехнувшись, спросил Алоис.       — Не терплю, — честно ответил Кронбергер.       — А если я скажу вам, что пожертвую часть своего состояния или всё состояние? — спросил ехидно Алоис. — Что вы будете делать, мистер Кронбергер?       — Если вы думаете, что вы хоть что-то из себя представляете, то увы, это не так. Пока всё, что у вас есть — это титул и наследство, заработанные не вами. И если бы не эти два факта, то вы бы не могли сейчас вот так сидеть передо мной и тратить моё время. Большинству людей в этом мире не повезло так, как вам, милорд. И предвосхищая ваши метания по этому поводу, не стоит стыдиться этого. Возможно, у вас уже есть некая цель, наверняка возвышенная и, уверяю вас, когда вы закончите одно из безусловно блестящих высших учреждений Великобритании или какого-то другого европейского или американского происхождения, ваша цель станет вам казаться несомненной истиной. И в этих замечательных учреждениях, которые, по моему мнению, только портят молодых людей, давая им ложные гуманистические идеалы, вам расскажут о всех несправедливостях в мире. Ваш отец когда-то тоже стыдился своего состояния, и у него тоже была цель. Он стал преподавать в том же университете, где его научили, что быть щедрым значит быть человечным. Но его щедрость, лорд Транси, была не более чем бездарным расточительством. И посему подумайте дважды, прежде чем раздавать свои богатства толпе. Она в любом случае не оценит этого. Вы можете заниматься благотворительностью, но в разумных пределах. В том, чтобы раздать всё и встать на паперти рядом с остальными, нет ничего благородного.       Всё это Кронбергер говорил с непроницаемым лицом. Его голос был ровным и монотонным. Зато Алоис, по мере понимания его слов, ощущал всё большую тревогу. «Ответственность» — крупными буквами было написано над всем этим. Транси всё это время думал о том, что будет встречаться с ненавистным поверенным по финансам раз в месяц, ну или два-три раза в месяц. Причём отчитываться будет сам Кронбергер, а в результате отчитывают его, Алоиса.       — Вы ведь не за этим пришли? — спросил Транси, ощущая себя мальчишкой перед ненавистным преподавателем. Немец разочарованно посмотрел на Алоиса, но кивнул.       — Я не требую от вас много, лорд Транси. Я всего лишь советую вам, как правильно распорядиться средствами, но в связи с последними событиями я бы хотел, чтобы вы уделяли больше внимания тому, где вы появляетесь, в какой компании, что говорите и что делаете. Ваше положение не позволяет вам появляться в районах типа Пэкхам, тем более в обществе мафии. Сейчас вы несовершеннолетний, и вам простят это, однако так будет не всегда.       — Вы так говорите, словно я — заядлый тусовщик и приезжаю в Пэкхам каждый день, чтобы толкать наркоту или ещё что-то в этом роде.       — А это так и есть, — сказал Кронбергер. — Не думайте, будто большинство поверит официальной версии о похищении вашего брата. Люди не любят хороших историй, милорд. Они любят грязные сплетни. И как бы наивны вы ни были на самом деле, а вы наивны, они всегда будут думать о вас только самое худшее. И каждый ваш поступок будет рассматриваться под лупой. Вы теперь известное лицо, к тому же, как это говорят, «свежее».       — Мой отец как-то жил с этим. А его взгляды были далеко не пуританскими, — сказал Алоис недовольно.       — Арнольд Транси был уже стар и неинтересен. К тому же за годы жизни ему пришлось не мало выслушать о себе нелицеприятного из уст газет и даже друзей. Ему понадобились много времени, чтобы научить людей не лезть к нему. В последние годы его боялись и предпочитали не связываться.       — Отличная стратегия, — кисло ответил Алоис. Немец кивнул.       — Это не так страшно, милорд, как может показаться, — смягчившись, сказал поверенный. — Я надеюсь на ваше благоразумие, тем более, что я знаю, вы им обладаете. Не делайте хуже себе, не теряйте союзников, которые были у вашего отца, они вам ещё пригодятся.       — Я вас понял, — ответил Транси.       Кронбергер ушёл, оставив после себя неприятный осадок и ворох газет с абсурдными домыслами по поводу того, что же делал наследник одной из самых богатых и древнейших семей в Пэкхам. Джим оказался не так уж свободен, как думал. Возможности, которые дал Алоису его отец, налагали некоторые обязательства. И если бы те можно было просто исполнить, нет. Оказалось, что Транси опять будет вынужден подстраиваться. Теперь уже под общество, которое, как выяснилось, только и ожидало, когда он оступится.       К вечеру Транси настолько переволновался, что не мог лежать на одном месте. Он крутился на постели, а потом встал и начал нервно расхаживать по комнате. Чуть позже его бок начал кровоточить, а лоб горел. В горячке Транси трясся под одеялом и ожидал, пока придёт медсестра и перевяжет его. Всё это время Алоис думал о том, как было бы хорошо сейчас прижаться к кому-то тёплому, почувствовать объятия и поддержку. Его мучения облегчила дежурившая медсестра, деловито сменившая повязку и давшая ему стакан с жаропонижающим. Её действия были выверенными и механическими, но даже они успокоили Джима. Всё-таки он был не один. Транси лежал в частной клинике мадам Рэд, куда его привёз Клод, всю дорогу обнимавший его и как будто смущённый происходившим, но никак не недовольный. Определённо, Алоису не на что было жаловаться.

* * *

      — Что это? — спросил Транси, смотря на небольшую бархатную коробочку в своих руках, сильно напоминающую ту, в которых обычно дарят кольца. — Только не говори, что делаешь мне предложение, — ехидно заметил Алоис. Фаустус выглядел смущённым. Алоис никогда ещё не видел его настолько не в своей тарелке.       — Просто открой и всё поймёшь, — сказал он чуть раздражённо. — В машине ты сказал, что мой подарок был в некоторой степени оскорбительным. Я спросил у Луки, чего бы ты мог хотеть и… — Алоис открыл коробочку и какое-то время прибывал в ступоре, не понимая, шутит Клод, или это очередной виток их взаимного издевательства. Лишь когда Транси увидел надпись, он понял, что это было за кольцо.       — Одно кольцо, чтоб править всеми, — сказал он и вытащил ободок из прорези, за ним потянулась тонкая посеребрённая цепочка. — Да ты романтик, Клод. — сказал Алоис, расстёгивая цепочку и надевая его себе на шею. — Правда, мне это уже не по возрасту.       — Тебе всего шестнадцать, ты вполне можешь увлекаться подобным.       — Я не перечитывал «Властелина колец» уже четыре года, — в голосе Алоиса была горечь. — А ведь это была моя любимая книга.       — Лука и это предвидел, — сказал Клод самодовольно и вытащил из кейса чуть потрёпанный том «Властелина колец», принадлежащий когда-то их неполной семье. Транси взял дрожащими руками книгу и раскрыл первую попавшуюся страницу. «Укрощение Смеагорла» — гласило название главы. Транси невольно улыбнулся: когда он был маленьким, Смеагорл его безумно пугал: жестокостью, разговорами с самим собой и жаждой вернуть кольцо. Однако главы о походе Фродо и Сэма были его самыми любимыми, потому что казались ему чему-то безумно родным и знакомым. Он представлял, как сам мог бы вот так отправиться в своё собственное приключение, только не с Сэмом, а с Лукой. Только они вдвоём, два героя.       — Спасибо, — сказал Транси после некоторого молчания. Он смахнул с глаз начинающиеся литься слёзы, ощущая себя при этом маленьким глупым мальчишкой. Клод, не ожидавший такой бурной реакции, отвёл глаза от племянника. Почему-то смотреть на слёзы Транси не хотелось. Не то чтобы он раздражал его ими, просто между ними это было неуместно.       — Мама читала её мне много-много раз. Когда история заканчивалась, я просил, чтобы она начинала читать её снова. Наверно, она знала наизусть первые несколько страниц. Спасибо за кольцо, Клод, — сказал Транси, пытаясь отогнать воспоминания о матери.       — Я только не понял, почему оно на цепочке, — сказал вдруг Фаустус, словно его это и правда интересовало.       — Потому что его нельзя надевать.       — И в чём тогда смысл?       — Теперь я — главный герой, у которого есть миссия: дойти до Мордора и сбросить кольцо в жерло вулкана. Как-то так.       — Так это злой артефакт, — сказал Клод, открыто улыбаясь.       — Типа того, но тот, кто несёт его уничтожить — герой, — Транси посмотрел на кольцо ещё раз, подмечая его тяжесть.       — Анджелина сказала, что ты пробудешь тут ещё несколько дней. Она сказала, у тебя открылось кровотечение.       — Ничего страшного, но да, я пролежу тут ещё как минимум два дня.       — Я пойду, — сказал Клод. Алоис заторможенно кивнул, вдруг поняв, что Фаустус ни разу его даже не коснулся. Позавчера они ехали в обнимку в машине, и Алоис успел высказать своему дяде чуть ли не все свои обиды и претензии, а тот слушал и не язвил, и не издевался, а сегодня они как два подростка. И Алоиса понять было можно, а что Клод?       — Подожди, — вдруг сказал Алоис.       — Да?       — Проводи меня до туалета, — прошептал он. — Они заставляют пользоваться уткой, хотя туалет в трёх шагах, — Алоис кивнул на дверь палаты, ведущую в отдельную ванну. — Это ужасно. — Клод усмехнулся, но помог встать Транси.       — Халат?       — Нет, тут и так тепло. Просто идём, — Клод приобнял Алоиса, поддерживая его, довёл до двери, которую сам распахнул. Ванна вместе с туалетом была небольшой и чистенькой. Алоис облокотился ладонью о бочок унитаза.       — Спасибо, дальше я сам, — неловко ответил он. Клод кивнул и вышел, закрывая за собой дверь. Алоис кое-как справился со своими пижамными штанами и трусами. Транси справил нужду и смыл за собой. А потом цепляясь одной рукой за стену, дошёл до раковины. Когда он помыл руки и открыл дверь, Клод стоял подле и ждал, не сдвинувшись ни на миллиметр.       — Я всё, — Клод помог Алоису дойти обратно до постели и сесть.       — Спасибо за кольцо, — прошептал Транси дяде на ухо, когда тот наклонился поправить ему подушку. У Клода пошли мурашки по шее от шёпота Алоиса, тот был слишком интимным. Фаустус никогда не дарил колец женщинам и сейчас испытывал странные ощущения от этой невинной благодарности. Клод вдохнул запах Транси, скользнув одной рукой по затылку Алоиса. Транси заворожённо смотрел на Клода, потом неловко коснулся своими губами его губ, зажмуриваясь от собственной смелости. Фаустус скользнул языком по губам воспитанника, приоткрывая их. От нежности, с которой Клод обнимал его, от его губ, запаха, давления сверху, Алоис млел. Закончилось всё слишком быстро: Клод замер. Транси, почувствовав это, оттолкнул дядю от себя и требовательно уставился в глаза.       — Мы не будем этого делать, — мягко сказал Клод. Транси ждал чего угодно — от откровенной насмешки до признания в обоюдной симпатии, ведь между ними было что-то? Что-то неясное, болезненное, но оно было! Только не этот всезнающий тон, не равнодушие, маскируемое заботой, попыткой пощадить его чувства.       — Ты не был против, — ответил Алоис, стараясь вернуть на лицо маску равнодушного ублюдка. Не получалось.       — Ни тебе, ни мне это не нужно, — Клод поднялся с постели Транси и отошёл на три шага, словно Алоис мог принудить его к чему-то. Транси это обидело. Он сузил глаза и сказал:       — Да что ты, — яда в голосе Джима было столько, что Клод бы мог им подавиться, имей он физическое воплощение. — С каких пор ты соблюдаешь общепринятые нормы морали и учитываешь чьи-то интересы, кроме своих собственных?       — С этих, — отозвался Фаустус. — В прошлый раз это плохо закончилось.       — С моей матерью, — Клод кивнул.       — Ты ненавидел её, презирал и всё равно спал с ней. Что тебе мешает делать это сейчас? Неужели за время твоего отцовства в тебе появились зачатки совести?       — Мои отношения с Ханной тебя не касаются, — сказал Фаустус. Транси вновь почувствовал себя лишним. Призрак матери, который он так долго лелеял в своём сознании, оберегаемый, бесконечно любимый, стал вдруг ненавистным соперником.       — Я хуже её? — спросил Транси, решая, наконец, пойти до конца и прояснить всё. — Почему? Потому что я другого пола? Потому что я всего лишь сын? Или потому, что ублюдок Транси? — Клод с удивлением посмотрел на племянника. Он не предполагал, что Алоис настолько в курсе всех перипетий их ненормальных отношений.       — Ты мой племянник, — твёрдо ответил Клод, как будто для него это всё объясняло.       — Ты как-то забыл об этом, когда отдал меня ему!       — Он твой отец.       — Этим ты себя успокаивал, когда тот муштровал меня, как добротную кобылу, не давая есть и пить?       — Алоис.       — Нет! Хватит! Ты не стал для меня дядей. Ты всегда любил только Луку. Он твой сын. А что я? Меня ты всегда презирал. А теперь, когда всё это случилось, ты не даёшь мне вообще ничего. Ты лишаешь меня себя! — последнее сказанное Алоисом было открытием не только для Клода, но и для самого Джима тоже. Всё это время он лишь смутно догадывался, почему его настолько задевали любые слова Клода, его попытки заботиться о нём и отсутствие таковых, его колкости, похвала; каждый взгляд Фаустуса подвергался Алоисом глубокому анализу. Клод — это горячо-любимый враг, который начал воспринимать Транси как равного, пусть в качестве неприятного субъекта в собственном доме, но это было лучше, чем что-либо, что он давал Алоису до этого. Оказывается, и этого стало мало.       Если Клод и казался шокированным, то он довольно быстро овладел собой, в отличие от Алоиса, который выглядел уязвлённым. Смотреть на такого Транси не хотелось, поэтому Клод отвернулся от Алоиса к окну, чтобы не видеть его. Не для его глаз было это зрелище.       — Я по-прежнему останусь твоим опекуном.       — И что? Будем делать вид, будто ничего не происходит?       — Ничего и не происходит, — подтвердил опасения Транси Клод.       В палату заглянула Анджелина. Оценив ситуацию, она обратилась к Клоду профессиональным отстранённым тоном:       — У Алоиса ночью было кровотечение, ему лучше отдыхать, — Клод как будто очнулся ото сна. Он рассеяно взглянул на мадам Рэд, потом на воспитанника.       — Я зайду завтра с Лукой, — сказал он и, не прощаясь, вышел. Алоис смотрел прямо перед собой, не мигая, в его руках было кольцо на цепочке.       — Алоис? — мадам Рэд присела к Транси на постель и потрогала его лоб. — У тебя опять температура. Ложись.       — Аристократ получает всё, кроме любви, — сказал Алоис, его плечи задрожали. Мадам Рэд вздохнула и, притянув Джима к себе, обняла. Говорить было бессмысленно, и так было ясно, кто послужил причиной слёз Алоиса. Об их натянутых отношениях известно было всем.       Транси не был зол на Клода за реакцию, на себя был зол, за то, что ожидал чего-то иного. Как будто он забыл, как это было раньше — всегда лишний. Приз зрительных симпатий он бы никогда не выиграл. У Клода, по крайней мере, точно. Когда он вообще выигрывал его хоть у кого-то? Был ли хоть один человек, который любил его, для кого Джим был единственным, самым важным? Ночью Алоис закусывал подушку и, как много лет назад, обливал её слезами. Гордость оказалась подделкой, а внешнее отчуждение — попыткой спрятаться от нового пренебрежения, да и она его не спасла.