Моё творение. Моя работа.

Новый день. Новая упущенная возможность. Ты пьешь свой теплый кофе с молоком без сахара, изучаешь карточку нового особо-опасного пациента и едешь на свою прекрасную работу. Надеваешь белоснежный халат, приветствуешь любимых коллег и направляешься в свой уютный кабинет. Ты немного волнуешься. Для каждого пациента нужен индивидуальный подход. Могут уйти месяцы на поиск общего языка с безумцем. Никогда не сможешь предугадать заранее, в какой крайности разума живет человек в смирительной рубашке. Ты читаешь, чтобы убить время до встречи. Ты используешь книги, потому что сама не можешь создать свою историю. Ты никогда не оставишь след в этой жизни. Слишком обычная. Слишком много надуманных препятствий. Но хочется хотя бы одним глазком заглянуть в этот неизведанный мир, увидеть бездонную пропасть. На бумаге позволено все. Ты создаешь собственную вселенную. Но это не твое творение, это безумство писателя. Ты слишком слаба, чтобы создать собственное, неповторимое, вечное. Ты понимаешь, что работа с новым пациентом затянется надолго. Здесь особый клинический случай. Букет болезней, психических расстройств и маний. Ты знаешь, что будет нелегко. Но рано или поздно ты справишься. Ведь для тебя всему есть предел, не так ли? Концовка книги, остатки кофе на дне стеклянной кружки, последняя страница больничной карты. Конец есть у всего. *** Руки все также зафиксированы сзади. За плечи его держат двое сильных санитаров. За ними следуют еще трое. Для подстраховки. Даже смешно. И он улыбается. Еще шире, чем обычно. Сколько чести для одной персоны. Еще одна камера. Там стены белые, здесь — серые. Никакой разницы. Его ноги закрепляют колодками, его талию охватывает цепь на замке. Так, для подстраховки. Санитары выходят из камеры, стоят возле двери и ждут. То ли срыва гения, то ли окончания процедуры. Она садится напротив психопата. Дверь закрывается. Все их разговоры строго конфиденциальны. Глаза пациента закрыты, он дышит рвано, неровно. Обоняние ухватило нотки ванильного дорогого парфюма, яблочного шампуня. Слишком пафосно. Слишком прекрасно. Тошнит. — Здравствуй, Мистер Джек, — голос уверенный, мелодичный, спокойный. Твердый и простой. Ни капли страха или безумства. — Джокер. Он открывает глаза и смотрит на психотерапевта. Изучает, сверлит глазами. Пытается пробраться в душу. Слишком прекрасна. — Джокер, — исправилась. Как безумцу будет угодно. Эта встреча — для него. Весь последующий диалог — для него. Много чести для одной персоны, — за что ты здесь? Она красива. Светлые волосы собраны в хвост, ведь нужно выглядеть солидно. Нужно быть примером для подражания. Иначе пациенты запутаются в понятиях идеалов и будут стремиться к собственному. Им необходима живая картинка. С минуту он рассматривает ее, анализирует, сканирует. Красива, но глупа. Прекрасна, но пуста. В ее мире одно лишь ничто с четырьмя стенами, фундаментом и крышей. Все остальное безграничное, бесконечное пространство пустует. И лишь спустя шестьдесят секунд он отвечает. — За здравый ум. Что может мешать людям ломать собственные понятия? Что им мешает заполнить пустоту? Ничего, совсем ничего. И это жутко раздражает мистера Джека. Он не может смириться с глупостью пустых людей. Столько возможностей, так мало времени. Они тратят его впустую. Рабы собственных желаний. Дальтоники, живущие мечтами, а не мгновеньем. — О чем ты сейчас думаешь? — О красоте человечества. Он не врет. Он говорит то, что врач хочет услышать. Красота — лицо с обложки, фигура скелета, надуманные идеалы. Вот что такое красота, мисс Харлин. Имя на бейджике настоящее? Интересно. Харлин Квинзель. Из тебя бы вышла неплохая Харли Квин, красавица. — Почему ты считаешь, что люди красивы? — Тупость всегда считалась красивым дополнением пустой кукле, вышагивающей по отполированному подиуму никчемной жизни. Заливается смехом. Пугающим и устрашающим. По голым коленкам пробежались мурашки. А смех длинный, естественный, но не искренний. Словно рвет себе глотку, пытается порвать голосовые связки. А смех жизнерадостный, но не веселый. Обреченный. Но он останавливается. Воздух в легких иссяк. — Джокер, когда вам первый раз захотелось убить живого человека? Взгляд направлен прямо в глаза собеседника. Совершенно отсутствующий и неосознанный. Словно в синей радужке пытается найти воспоминания, словно пробирается сквозь густую, мутную воду. С примешанными химикатами. — В пять лет я утопил соседского котенка. Он был таким маленьким, что помещался на мою ладонь. Он был таким милым и беззащитным. Я утопил его в луже бензина возле заправки. Здорово, да? Он не помнит, сколько ему лет, когда он родился, кем были его родители, где учился, кем мечтал стать, кем были его соседи, во что он играл, будучи маленьким, какой цвет любил. Он не помнит ничего до момента, когда первый раз вонзил нож в человеческое сердце. Он не помнит ничего до того момента, когда осознал свою свободу и неуязвимость. До первого цвета, до первого мазка. Ни-че-го. Пусто. Ненужные воспоминания лишь мусор, от которого необходимо избавляться. Харлин молчит, склонив голову набок. Смотрит в безумные глаза, пытается понять ход его мыслей. Бесполезно. Они слишком быстро сменяют друг друга, невозможно ухватиться, потоки сбиваются с невероятной скоростью. Харлин едва заметно кусает нижнюю губу и откладывает ручку с блокнотом в сторону. Сцепляет руки в замок, опирается ими на стол и пытается, пытается, пытается понять. — Что тебе мешает жить нормальной жизнью, Джокер? — Правила. Законы. Глупость. Рубежи. Он замолкает и, очевидно, сегодня он больше не скажет ни слова. Разговор окончен. И так слишком много информации на одну глупую голову. Ей стоит все обдумать и переварить. В оглушающей тишине дверь открывается слишком громко. — Мисс Квинзель, время вышло. Харлин кивает и облокачивается на спинку стула. Джокер улыбается ей, прощается в таком немом жесте. Цепи снимают, сильные руки мертвой хваткой вцепились в худые плечи. Двое держат, трое страхуют сзади. Врач продолжает сидеть в камере, сложив руки на груди. Смотрит на пустой блокнот, неиспользованную ручку и хмурится. Думает, может, что-то упустила. Надеется на свое чутье, подсознание и интуицию. Ничего. Пусто. Слишком искренен для безумца, слишком скрытен для сумасшедшего. Умен. Красноречив. Гениален. Безумен.