Панацея: эпоха пандемии

      «Кто ты такой? Почему ты еще жив? Что ты здесь делаешь?!» — Оливер схватился за голову и упал в углу медицинского кабинета. Тело пробила дрожь. Хотелось спрятаться, уйти, чтобы его больше никто не видел. Он с трудом убрал руки с головы, рассматривая их, аккуратно касаясь сломанным пальцем радужки очков. Было нестерпимо больно и страшно. «Ты не можешь уйти, Олли! Ты моя собственность!» — продолжал кричать настойчивый голос в голове. Уэлст зажмурился и резко открыл глаза, перед которыми все поплыло. Оливеру показалось, что он падает в какую-то огромную пропасть.       Уэлст с трудом встал на ноги и, пошатнувшись, подошел к своей постели. Его знобило, тело трясло от холода и ужаса, который он испытывал. «Я не хочу, не могу больше этого терпеть», — Оливер закрыл лицо руками и тихо заплакал. Он знал, что никому нельзя его слышать, знал, что нельзя выходить на улицу, когда там много людей, потому что он не имел права попадаться другим людям на глаза. Он все это знал и выполнял исправно, потому что наказание было несоизмеримо с тем, что делал Уэлст.       — Надо взять себя в руки, надо быть сильным, Оливер, ты же знаешь, — раздался женский голос рядом с ним, и чья-то мягкая рука опустилась на его плечо. — Главное поверить, что ты сильный. Помнишь, как у тебя это получалось? Ты руководил всеми, Оливер, а теперь ты здесь, — голос становился ниже и грубее, — ты здесь, потому что у тебя нет выхода. Потому что ты не выживешь там, снаружи. Ты обязан мне всем! — тот нежный женский голос, что изначально звучал рядом, превратился в мужской, именно тот голос, которого Оливер боялся больше всего. — Ты обязан мне, Уэлст. Ты, — начал голос, а рука все сильнее сжимала плечо, — моя собственность!       Оливеру показалось, что его плечо хрустнуло, и от этого звука заложило уши. Уэлст прикусил губу, чтобы не закричать. Тело, которое вроде бы только успокоилось, опять предательски болело. Оливер сполз на пол и сел на колени, уткнувшись лбом в пол, обняв себя руками. Прошло лишь несколько секунд, как он опять почувствовал нежное прикосновение. Кто-то гладил его по спине, тихо напевая старую и ужасно знакомую песню.       — Тебя нет, — тихо прошептал Оливер.       — Как же меня не может быть, если ты чувствуешь мою руку?       — Ты лишь галлю-люцин-нация… — Уэлст чувствовал как от того места, на котором находится рука, расползается тепло. — Пожалуйста, прошу тебя, уйди.       — Ты никогда не мог меня прогнать, — голос сладко усмехнулся. — Тебе уже лучше?       — Да, поэтому прошу у-уйди.       Оливер поднял голову и посмотрел на темную дверь, которая выходила на улицу. «Если я только смогу добраться до нее, она уйдет», — подумал Уэлст, боясь даже поворачиваться в ту сторону, с которой говорил голос. Он хотел было встать, но рука, лежащая на его спине, сильнее придавила к полу, заставив снова упереться лбом в пол.       — Почему ты хочешь уйти от меня? Неужели ты меня больше не любишь?       — Тебя нет, тебя нет, го-г-господи, как я могу тебя любить, если тебя нет? — По щекам Оливера покатились слезы. — Тебя нет, тебя нет уже так давно.       — Я была добра к тебе, всегда была рядом. Ты больше не любишь меня? — голос стал настойчивей, рука сжала в кулаке кусок кофты Оливера.       — Ты была слишком добра, добра ко всем, но тебя так давно нет.       — Я здесь, Оливер, с тобой, разве ты не чувствуешь?       — Ты лишь галл-лю… Господи прошу, уйди, тебя н-нет. — Голос Оливера надрывался, в горле встал ком, горячие слезы тихо капали на бетонный пол. — Тебя нет.       — Я здесь, Оливер, я здесь.       Уэлст почувствовал, как кофта снова разглаживается на его спине, как раздаются тихие шаги в сторону двери, такие мягкие. Слезы моментально высохли на его лице, он широко раскрыл глаза и побоялся поднимать голову. Скрипнула ручка.       — Я здесь, Оливер. Я люблю тебя.       Дверь открылась, и голос наконец-то удалился. В комнате стало очень тихо, лишь наручные часы, лежащие на столике, тикали. Уэлст до сих пор боялся пошевелиться. Он не хотел поднимать голову и смотреть на дверь. Тело больше не дрожало, жуткого голоса в голове не было. Оливер попросту перестал чувствовать что-либо.       Через пару минут он наконец смог взять себя в руки. Медленно уперся ладонями в пол, поднял голову, посмотрел на запертую дверь, оглядел комнату. Совершенно пусто, только он. Оливер поднялся и, взяв свои часы с тумбочки, вышел на улицу. Было два часа ночи, никого не было, все спали, и лишь Уэлсту кошмары мешали заснуть. Он не стал выходить на дорогу, а пошел за домами, к высокому дубу около площади. Добравшись, он лег на траву и посмотрел в небо, полностью усыпанное звездами.       «Так лучше, когда нет света, — подумал Оливер. — Тебя никто не видит, и видны лишь звезды» Здесь не было так угнетающе тихо, как в домике у Уэлста. Тут был слышен шум ветра, шелестение листвы, Оливеру даже казалось, будто он слышит, как сопят и храпят в домах люди. «Я не могу тут больше находиться», — с этой мыслью на его губах появилась глупая улыбка. Уэлст не знал, чему улыбался, но ему подумалось, что он улыбался своей скорой смерти. Мысль о том, что все его мучения могли прекратиться, забавила его, она ему нравилась.       Оливер прикрыл глаза и попытался в своей голове представить те звезды, которые только что видел, но ничего не удалось. В темноте своего воображения появились лишь две звезды и одна из них была намного ярче, чем вторая и, будто бы, даже ближе. Уэлст, в своей голове, протянул к той, что ближе, руку, схватив ее. Разжав ладонь, он увидел руки, которые сам зашивал, раны, которые сам обрабатывал и глаза, в которых словно в зеркале отражалась ужасная боль и страх. «Пейдж», — подумал Уэлст, отпуская звезду обратно. Посмотрев на вторую, он поежился и раскрыл глаза. Небо все так же было усыпано звездами. Оливер вздохнул, поднялся и пошел обратно к дому. Он чувствовал необходимость хотя бы немного поспать, пусть даже ему приснится кошмар.

***

      Пейдж проснулась слишком рано. Шон, лежащий рядом с ней, еще тихо сопел. Когда они вернулись с охоты, то она лично подошла к Джеду, очень расплывчато объяснила ситуацию и тот позволил ей перебраться из «больничной палаты» в дом к Шону. Левски не была полностью уверена в том, как ей стоит поступить в данной ситуации, однако ей руководила та мысль, что чем чаще Шон будет рядом с ней, тем больше у него будет шансов вернуть ее доверие. Пейдж не считала, что совсем оттаяла от того, что он с ней сделал, однако дать второй шанс она все-таки пыталась. По крайней мере девушка чувствовала в своей душе, глубоко-глубоко, какую-то борьбу между желанием послать Шона и самой исчезнуть и вещью, которая позволила бы дать ему второй шанс.       К счастью или сожалению самой Пейдж, второе чувство пока что побеждало. Левски неловко улыбнулась и решила, что расталкивать Шона будет не лучшей идеей. Она тихо встала и стала одеваться. Пол под ногами предательски скрипел, Пейдж всеми фибрами души не хотелось будить Шона. Поэтому, когда она остановилась возле своих джинс, она задержала дыхание и прислушалась. Мужчина все так же мирно сопел на кровати, уткнувшись носом в подобие подушки. Пейдж уже почти оделась, когда поняла, что не видит, где толстовка, в которую она перед сном замотала тот сворованный пистолет. Сердце бешено забилось и Левски в панике стала быстро ходить по комнате в поисках своих вещей.       — Что ищешь? — прозвучал сонный голос с постели.       Пейдж постаралась сделать как можно более непринужденный вид, поворачиваясь в сторону еще не сумевшего открыть глаза Шона.       — Толстовку свою. Совсем из головы вылетело, куда я ее дела.       Шон встал с кровати, и Пейдж невольно снова покраснела. У девушки совсем из головы вылетело, что он спал без нижнего белья, собственно, как и она сама. Если же Левски стояла хотя бы без верха, то Шон был совсем нагой. Он прошел мимо нее к комоду, открыл его и хотел было уже что-то взять, как Пейдж подлетела к нему.       — Я сама, спасибо! — Пейдж неловко столкнулась с Шоном и, схватив свою толстовку, ушла в другую в ванную комнату.       — Это обязательно? — спросил мужчина, смотря в спину уходящей девушки.       — Ну, может быть и нет, — ответила Левски, — но на данный момент я хочу так. — Она показала Шону язык и скрылась за дверью.       «Нельзя, чтобы он заметил, что у меня пистолет», — Пейдж быстро заправила его в джинсы и уже намеревалась надеть толстовку, как заметила на ней огромное грязное пятно.       — Шон? — крикнула Левски из ванной.       — Да?       — Дай мне свою рубашку. — Пейдж невольно усмехнулась, произнося эту фразу. Она уже в голове представила лицо Джеда, который наверняка знает весь ассортимент одежды Шона.       Из комнаты послышалась возня. Пейдж быстро спрятала оружие под туалет, чтобы показать толстовку Шону, объясняя тем самым причину своей просьбы. Через минуту в двери показалась рука и голова уже одетого Шона, который протягивал Левски синюю рубашку.       — А что случилось? — Пейдж показала пятно на толстовке, на что Шон лишь кивнул и указал на ведро, стоящее рядом с ванной. — Кинь туда, я потом отнесу, чтобы постирали.       Пейдж утвердительно качнула головой и, махнув мужчине рукой, дождалась пока он скроется и стала одеваться вновь. Хоть рубашка и смотрелась бы в сто раз лучше заправленной, она все равно оставила ее висеть, иначе не смогла бы скрыть пистолет. Левски оглядела себя и усмехнулась тому, что вещи Шона висят на ней почти до колена. «Так странно просить чистые вещи спустя столько времени… Из-за одного пятна, пусть и большого, я могу надеть что-то другое», — Пейдж посмотрела на себя в разбитое зеркало и вышла. Шон, стоящий у окна, даже не обернулся на нее.       — Чего такой задумчивый?       — Он опять это делает.       — Делает что? — Пейдж подошла к окну и увидела Диксона, который за шкирку тащил Оливера куда-то к воротам, тот сначала брыкался, а потом просто повис.       Диксон встряхнул его пару раз, чтобы он хотя бы немного шел сам, потому что-то, в каком положении висел Уэлст, грозило ему удушением от воротника собственной кофты. В итоге доктору пришлось подчиниться и пойти за ним. По телу Пейдж прошли мурашки и какое-то странное чувство снова одолело ее.       — Что он делает? — настойчиво переспросила Левски у Шона.       — Наказывает, — кратко ответил Шон, отворачиваясь и потирая переносицу.       — За что? — Пейдж смотрела в окно до тех пор, пока Диксон с Оливером не скрылись за домом.       — Не знаю. Может за воровство, за неподчинение, за что-нибудь… — Шон отвечал очень неуверенно. Он сел на кровать и снова потер переносицу, уставившись в одну точку.       — Что ты имел в виду, когда сказал, что это происходит опять?       — Олли наказывают не первый раз, вот и всё. — Шон совершенно безучастными глазами посмотрел на Пейдж и пожал плечами.       — И тебе все равно? У тебя есть точное подтверждение того, что делал Оливер? — Пейдж сжала кулаки и выдохнула, пытаясь сдержать агрессию, которая в ней нарастала с каждым сказанным словом, да еще и таким равнодушным тоном.       — Только по словам Джеда и Диксона, он тут дольше меня. Раз наказывают, значит провинился. — Шон снова пожал плечами и встал. — У меня сегодня встреча с Джедом, через полчаса. Потом, если захочешь, давай посидим на площади?       Пейдж выдохнула, пытаясь унять агрессию и непонимание, которые в ней разогрела история Шона. Она подошла к нему и обняла, утыкаясь в руку, аккуратно прикасаясь губами. Снова чувствовать тепло человека было для нее таким прекрасным ощущением, что она улыбнулась, убирая только что нахлынувшие чувства в подкорку сознания. Шон обнял ее в ответ, прикасаясь губами к ее макушке.       — Это значит да?       — Да, — ответила Пейдж, — я прогуляюсь здесь… — Левски задумалась. — Как бы я ни собиралась здесь гулять и потом сразу пойду туда, сяду около террасы.       — Хорошо, до встречи. — Шон отпустил Пейдж, нежно посмотрел в ее глаза и вышел из комнаты. Левски лишь слышала как он хлопнул дверью, ознаменовав этим свой окончательный уход из дома.       Девушка подошла к окну и посмотрела в сторону дома, к которому тащили Оливера. «Надо будет посмотреть, что там. Вот я и нашла себе занятие» Пейдж убрала волосы за уши, оправила рубашку, выдохнула и направилась к выходу. Она тихо спустилась по лестнице и снова посмотрела в сторону «пыточной», как уже в голове обозначила тот дом. Пейдж понятия не имела, кому он принадлежит. Левски решила не идти по улице, а обойти дома по забору. Она оглянулась, чтобы никто не заметил ее за «подозрительным» занятием и зашла за дом, продолжив путь. Пейдж казалось, что она идет слишком медленно, ноги будто стали ватными от волнения. Она вдруг резко во всех красках представила то, как издеваются над Оливером. Вспомнила его перебинтованные руки, постоянные синяки на руках и плечах, фингал под глазом. Все тело покрылось мурашками, Левски повела плечами, пытаясь убрать наваждение.       Оказавшись рядом с домом, она внимательно прислушалась, даже задержала дыхание, чтобы не сбивать себя с толку. Все было тихо, никаких разговоров, криков. За домом была лишь одна дверь, двустворчатая и железная, явно ведущая в подвал. Пейдж тихо подкралась к ней и потянула ручки на себя. «Заперто, — констатировала факт Левски в своей голове. — Чей же это дом?» Она сделала несколько шагов назад и внимательно осмотрела окна. Абсолютно все были полностью заколочены с задней стороны дома, в то время как в доме Шона и центральном доме, где проходили собрания, некоторые были просто разбиты и прикрыты панелями, которые держались на честном слове. «Это не нормально» Пейдж снова почувствовала прилив того самого чувства, которое кричало ей: «Здесь творится что-то странное, вряд ли это место полностью безопасное! Не доверяй никому» Левски села на траву и уставилась на двери подвала.       «Могу ли я доверять Шону, Джеду, Киту? Диксона даже в расчет не беру, он выглядит как полный мудак. Надо быть с ним настороже. Что здесь происходит… Почему Оливер постоянно побитый, куда его волок Диксон, почему окна заколочены так сильно и заперт подвал, если в других местах двери попросту лежат рядом или прикрыта лишь одна створка. — Пейдж вытащила из нагрудного кармана сигареты и прикурила. — Действительно ли я собираюсь сидеть тут до встречи с Шоном в надежде, что кто-то выйдет из подвала? — Ответ на этот вопрос у нее так же не было. — Попробовать зайти в дом под предлогом „познакомиться с соседями“ еще более глупая идея»       Пейдж потушила сигарету, выкинула ее ближе к забору и, поднявшись, снова подошла к подвалу. Задержала дыхание, прислонилась ухом к холодной двери. Абсолютная тишина. Никаких голосов, никаких криков. Левски прикусила губу, не зная, как ей лучше поступить. Помявшись около двери еще пару минут, она посмотрела на наручные часы и, решив, что сейчас она уже все равно ничего не может сделать, направилась к площади, как и обещала Шону.

***

      — Тихо, не кричи, мы закончили, все, прекращай. — Оливер пытался отвернуться, но крепкая рука держала его за подбородок.       — Что я тебе сделал, Дик? — хрипло спросил Уэлст, сплевывая кровь прямо себе на брюки. — Что я, черт побери, тебе сделал? Я задаю тебе один и тот же вопрос на протяжении уже долгого времени… Ты не отвечаешь. Никогда.       — Ничего, совершенно ничего, Олли, — спокойно ответил Диксон. — Просто ты здесь, а значит я могу развлекать себя. Ну, вот, видишь, уже ничего не болит, правда? Я наложил тебе гипс на три сломанных пальца и совершенно ничего страшного в этом нет. — Диксон хищно улыбнулся и стал отвязывать руку Оливера от кресла. — Будет не так больно, если ты прекратишь каждый раз дергаться. За четыре года можно было бы и привыкнуть.       Оливер молчал, голосовые связки будто оборвались, он поджал губы и шумно втянул носом воздух. Говорить не было сил, горло абсолютно пересохло из-за кляпа, который он держал несколько часов. Диксон похлопал его по щеке и, неаккуратно схватив за плечо, поставил на ноги. Колени предательски задрожали и Уэлст упал на пол, чуть подвернув лодыжку.       — Хах, ну, давай, калека, вставай! — Диксон схватил его за ворот кофты подтянул, давая возможность Оливеру самому встать на ноги. — Пора идти. Уже достаточно темно, чтобы незаметно провести тебя домой. Только попробуй что-нибудь вякнуть, пока мы будем идти, урою на месте, и Джед точно мне ничего не сделает.       Уэлст послушно кивнул и, с трудом удерживаясь на ногах, пошел к лестнице, ведущей наверх. Все тело ужасно болело, Оливер уже обдумывал, какое количество новых гематом и ссадин на его теле. Диксон умудрился сломать ему три пальца и вырвать два ногтя. Оливер поежился, пытаясь прийти в себя. Из-за боли гудело в ушах, поэтому если бы Диксон дал какое-то указание, то Уэлст его бы точно не расслышал. Оказавшись на улице, Оливер попытался вдохнуть полной грудью, но тело легкие словно сжало тисками, поэтому места для воздуха оказалось недостаточно. Уэлст испугался, что во время ударов Диксон мог сломать ему ребра, и он очень надеялся, что сильно ошибается на счет этого. Диксон с силой дернул Оливера за ухо, чтобы тот посмотрел на него и приложил палец к губам, призывая к молчанию. Уэлст кивнул и медленно поплелся, прихрамывая, за своим мучителем. Они проходили за два дома от площади, где горел костер. Оливер, развернувшись, смотрел на сидящих там людей. Он увидел Пейдж, которая сидела рядом с Шоном. Она улыбалась и изредка касалась руки мужчины. Уэлст сглотнул и попытался улыбнуться, но не смог. Впервые за четыре года он завидовал людям, которые сидели там, греясь у костра, пока он шел домой, ведомый человеком, который его мучает. «Она должна бежать отсюда. Именно она. Она может все исправить только если уйдет отсюда. Но если я ей расскажу, меня убьют. Я умру… — Оливер задумался. — А такая ли это плохая судьба в моем положении?» Диксон оглянулся через плечо на своего пленника и, заметив, как тот пялится на костер, остановился, схватил Уэлста за плечо и ударил ему в ключицу. Оливер скорчился и согнулся, пытаясь выровнять дыхание, которое и так давалось ему с трудом.       — Еще раз увижу, что ты туда пялишься, — Диксон нагнулся к лицу Уэлста очень близко и шептал ему это на ухо, обдавая щеку и шею горячим, вонючим дыханием, — сломаю уже руку, а не пальцы, понятно?       Оливер кивнул, наконец позволив себе разогнуться. «Надо убедить ее сбежать отсюда, ей нужно уйти»