Горько-сладкая трагедия

Вспотевшие ладошки замирают над клавиатурой, но из-под них не вылетает ни слова. Рокки давится собственным внутренним голосом, твердящим, что все ее идеи не новы, да и сама блогерша подрастеряла былые черты и изюминку. Отсутствие вдохновения, неуверенность в себе и своих силах, мысли о завершении любимого дела — ростки творческого кризиса, вызванного простудой после окунания в бассейн и прогулки с мокрыми волосами по октябрьскому ветру. И пусть в Лейквуде довольно теплая осень, Рокель закутана в одеяло и хныкает, прерываясь на кашель и самобичевание. Мама норовит намазать непутевого подростка гусиным жиром и сунуть ей в рот побольше бульона и пилюль, которые прописал отец Рокки. Женщина не пошла на работу, суетясь над больной девушкой, отвечая на все возгласы а-ля «Я в следующем году иду в колледж!» или «Ма, мне скоро восемнадцать, хватит надо мной кудахтать!» одинаковым «Молча пей микстуру и под одеяло. Компьютер не трогай, от него еще больше заразишься. Ишь ты, взрослая!» Рокки вздыхала, глотала густую горькую субстанцию с ложки из бабушкиного сервиза и терялась глазами в напечатанных строчках, читая Брэдбери и вдыхая запахи ароматизированной свечки с шоколадом. Мир, гармония и безграничная скука. Рокель тайком от матери берет в руки ноутбук с хитрющей усмешкой, будто она обвела вокруг пальца мировую службу безопасности, а не собственную матушку, ушедшую с головой в свои передачи про йогу. Глаза мечутся от картинки до картинки на тамблере, в наушниках расслабляющая музыка, даже моросящий дождик за окном в теории должен привести ее во вдохновленное состояние, но ничего. Страница остается пуста, а Рокки захлопывает компьютер с пущей яростью. Раздается два коротких стука, и Рокки, чуть не навернувшись с кровати, запутавшись в пледах и одеялах, прячет ноутбук под кровать от греха (мамы) подальше. Бедные наушники летят туда же, а блондинка подхватывает книгу и делает самое серьезное и задумчивое лицо из всех ее возможных. — Входи, — голос осипший и ели слышный, но наигранные строгие нотки расслабляют удручающую картину. — Брэдбери отличный писатель, но ты поразишься его талантом еще больше, если удосужишься перевернуть книгу. Кто читает вверх ногами? Ноа отряхивал серую ветровку от капель дождя и нелепо ерошил и без того растрепанные волосы. В руках была зажата медицинская маска, которую ему явно впихнула миссис ОʼНилл. Хорошо, что он догадался не надевать ее при Рокель, иначе бы она затолкала ее парню в глотку, даже находясь с температурой под 39 по Цельсию. — Отстань, Фостер, — отмахивается Рокки, все еще удивленная его приходом, — Мама объявила табу на все современные гаджеты, отправив меня в век так девятнадцатый. Даже свечку зажгла. — Тогда уже были изобретены керосиновые лампы, хотя свечи были на порядок дешевле, — Ноа усаживается на угол кровати, обнимая подушку, валяющуюся рядом, не скрывает насмешки и легкого злорадства. — Это вам рассказали на сегодняшнем уроке истории? — с фальшивой заинтересованностью парирует Рокки, — Как любопытно! Расскажи еще что-нибудь! Ох, ладно, кому я вру? Мне все равно. Ноа закатывает глаза и улыбается одновременно. Пальцы сами собой начинают играть с кисточками на подушке, а глаза цепляются за детали девичьего лица. Глаза воспаленные, обескровленные покусанные губы, волосы в высоком пучке и бледная кожа без грамма макияжа и еле заметными веснушками на скулах и кончике носа. — Эй, Веснушка, поменьше сарказма, — восклицает он, не забывая поддеть только что придуманным прозвищем, — Это мое главное оружие. Рокки хмурится из-за «Веснушки», но не придает этому должного значения. Пообзывается и забудет, не такая уж и проблема, но вот развивать разговор было в ее интересах. Ей скучно, у нее совершенно нет идей и вдохновения на блог, а еще с Фостером приятно говорить. Да и вообще он довольно приятный, имеет собственный шарм и атмосферу, приукрашивающую даже самые серые местечки, окрашивая их в лилово-голубые оттенки. Почему-то именно эти цвета ассоциируются у нее с Фостером, но она ему об этом никогда не скажет. — А какое же мое главное оружие? — девчонка щурится и поудобнее устраивается на подушках. — Пассивная агрессия за миловидной оболочкой, — просто разъясняет он, — Никто не ожидает от тебя чего-то невероятного, поэтому ты можешь постоянно удивлять и действовать непредсказуемо. Фостер просто пожимает плечами и чешет щеку. Рокки задумчиво хмурится и хватает чай с прикроватной тумбочки. Глоток горячительного напитка, аромат бергамота и странные мысли. Это комплимент или указания на недостатки? Слишком сложно для больного разума. Вместе с носом заложило и ростки логики. — Это плохо? — интересуется девушка, рассматривая чаинки на дне большой кружки в желтый горошек. — Это то, что мне нравится в тебе. Ноа краснеет, отворачивается и начинает копаться в своем рюкзаке. Рокель розовеет далеко не от температуры и прячет лицо за огромной кружкой, улыбаясь и поджимая крохотные пальчики на ступнях. Через минуту Фостер смотрит куда угодно только не на Рокки, бросает ей на кровать папку с домашними заданиями и подвигает их ближе к девушке. Она с раздражением и отчаянием листает кучу листиков с вопросами и заданиями, а потом устало откидывается назад, прикрывая глаза ладонью. — Если ты бросишь меня наедине с этим, то я очень разочаруюсь, — бурчит Рокки, привставая с ужасно удобных подушек. — Я думал, ты любишь учиться, — улыбается Ноа, заламывая пальцы. — Бросишь? — жалостливо переспрашивает девушка, строя бровки домиком и выпячивая губы вперед. Ноа еще раз улыбается, отбирает у нее из рук задания и достает из своей сумки еще парочку карандашей. — Я же не такой изверг. И они учатся около двух с половиной часов, прерываясь на прием лекарств и «Сбегай на кухню, возьми что-нибудь перекусить» от Рокки каждые 30-40 минут, когда она набьет рот сэндвичами, печеньем или чипсами. Кто сказал, что у больных совершенно нет аппетита? Ребята часто шутят, перекидываются сплетениями про учителей и активно заучивают теоремы, путаясь в формулировках. Ноа уходит уставший, но счастливый с зонтом в руке и кожаным браслетиком, который Рокки отдала ему, безусловно, как благодарность. На следующий день Ноа хлюпает носом, непрерывно чихает и жалуется медсестре на головную боль. С кушетки школьного врача его отправляют прямиком домой, желая скорейшего выздоровления от простуды. На смс о его диагнозе Рокки смеется и обещает отправить с курьером баночку гусиного жира. Оба заливаются смехом, а потом устрашающим кашлем. Рокель извиняется за принесенные неудобства, Ноа говорит, что давно хотел отдохнуть от школьной суматохи. Никаких ножевых ранений, ком от потери крови и чего-то мега жуткого. Просто два простуженных подростка, строчащих друг другу сообщения. «Спокойствие легло на улицы Лейквуда, с роковым кровавым отпечатком. Будни, рутина, обслюнявленные салфетки по всему полу — привычная и прекрасная картина. Больна простудой, а не паранойей из-за убийцы, разгуливающего по городу. Прошло шесть дней с тех пор, как Киран Уилкокс оказался за решеткой. Лейквуд восстанавливается, перестает боятся за каждый шаг. Все вернулось на круги своя. Люди спокойно работают, ходят в гости и не подозревают соседа с газонокосилкой в убийствах друзей своих детей. Подростки и дети учатся, дружат, познают этот мир и наслаждаются молодостью. Хотя кто-то из них простужается и валяется на постели с жутким желанием умереть прямо здесь и сейчас. От меня получайте сухонькую отписку, а от Ноа, например, глухой сиплый подкаст. Хотя некоторые дамочки находят это сексуальным. Пользуйся, пока болен, Фостер! Спасибо, что не сдохли и не собираетесь делать это в ближайшее время. Ваша Рокки *кашель* ОʼНилл»