Танцы на стеклах

Женщина сидит на краю дивана, отвернувшись, стараясь не смотреть в глаза. Анька ходит по комнате туда-обратно и уже не пытается скрыть свою нервозность. Какой смысл? Она хочет выгнать Настю, смотреть на нее, такую потухшую и несчастную, невыносимо более чем. - Уходи. Просто уходи. Не надо никаких предисловий и сомнений. - Мы все равно можем видеться, Аня, - она смотрит очень странно, умоляюще, просяще и немного бессовестно. Тлен от сказанного впадает сначала в ступор, за ним следует дикая злость. - Серьезно что ли? Да, разумеется, мы будем видеться, работу же никто не отменял. Но если хочешь, то при виде тебя я буду закрывать глаза ладошками, если ты настаиваешь… Анька закрывает глаза, крепко прижав к ним ладони. Очень своевременно, потому что слезы начинают градом стекать по щекам. - Это не смешно, прошу, прекрати, - Вербова хмурится и опускает взгляд вниз. - Да пошла ты. Прекратить? Просишь? Ты потеряла право просить меня о чем-либо. Иди к своей семье. Возвращайся к мужу, как ты собиралась сделать. Ты просто хочешь, чтобы у ребенка была нормальная семья. И я тебя даже немного понимаю. Отношения со мной это ведь так пиздецки неправильно, но запретный плод сладок, - произнеся последнюю фразу, Тлен начинает смеяться от того, насколько глупо и пафосно она звучит. Но Настя, кажется, уходить не собирается. Она сидит, пригвожденная к креслу словно к позорному столбу, и лишь спустя несколько минут начинает подниматься. - Для тебя так будет лучше, поверь. - Да, мне просто невероятно хорошо! Спасибо тебе, моя дорогая, - паясничая, девушка делает поклон, расшаркиваясь ножкой. - Это все ненормально, ты же понимаешь. Наши c тобой отношения. Вербова, видимо, решила ее добить. Каждое сказанное ею слово отзывается в груди глухой болью. И отчего-то приходит на ум навязчивый пирожок про фемслэш. Фем – ну это тоже, знаешь НездорОво где-то… Тетя в тетеньку сует Разные предметы. Нездорово, ненормально… А что есть норма? Просто уподобиться всем и пойти против себя, своих чувств и желаний? К черту такую норму. Да лучше она будет собой, нездоровой, ненормальной и чокнутой, чем станет жить так, как удобнее другим. Анька сама не понимает, как это произошло. Хлесткая пощечина, и вот уже Вербова отшатывается от нее. Трясущимися руками девушка закрывает дверь. *** Высказавшись Гоше, Тлен испытала некоторое облегчение. А Пальцев в процессе рассказа становился все более мрачным. - Поигралась и бросила, - подытожила Анька, уже c улыбкой, без слез и без намека на грусть, - а я уволилась. - Надеюсь, ты ушла красиво? - О, нет, сбежала, поджав хвост, пока она была в отпуске. - Ань, ну ты меня разочаровываешь. - Знал бы ты, как я себя разочаровываю. Хьюстон, я проблема. Она снова может смеяться, вполне искренне, однако это не отменяет того факта, что иногда накатывает и вновь неконтролируемые рыдания. Но нельзя себя жалеть. Иначе из этой депрессивной ямы не выбраться, она только больше себя в ней закопает. Стадия принятия почти наступила. Проводив Пальцева, она осталась совсем одна. Вообще, она даром времени не теряла: завтра было назначено собеседование в средненькую компанию на должность веб-дизайнера, выбирать ей было не из чего. Сойдет и так. Жить, работать, снова жить. Любви не существует, трахайтесь, господа. В блокноте накорябала для мамы (или скорее для самой себя) записку скорбного содержания. А я не знаю, как надолго я тут. А я понятия не имею, что и как. Я живу. Пью, курю, спать и жрать не могу. Худая, как анорексичка, и ужасно нервная. Мама, я медленно умираю. Я скоро сгорю. Прости, мама. Мама этот тошнотворно-приторный опус никогда не увидит. Просто надо жить дальше. Так просто и банально. А еще – так несчастно.