And the stars are laughing

– О, – резко останавливается перед ним итальянец с заплывающими от выпивки серо-зелеными глазами. – Какой интересный экземпляр! Магнус ежится от пытливого взгляда, устремленного на него, и избегает с ним столкнуться. – Откуда ты, красавец? Он молчит некоторое время, глядя в пол, словно рисуя на дощечках карту своей жизни, прежде чем пробормотать: – Уже и не знаю. Пьяного Микеланджело этот ответ устраивает, ведь он идеально вписывается для его следующего предложения: – В таком случае, позволь увезти тебя в еще одно место. Непонимающие, настороженные глаза незнакомца пленяют Микеланджело до такой степени, что он решается показать ему самое святое. – Точнее, это целый мир. Мир искусства. – Ты художник? – Один из лучших, – затейливые узоры на алой рубахе азиата не остаются без его внимания. – Ну как? Бейн бросает на него взгляд уставшего хищника и как-то безразлично-лениво подбирает парчовую накидку. – Ты это запомнишь, обещаю, – довольно подхватывает скульптор готового последовать за ним мужчину. Александр важнее гордости. В этом не было сомнений. Но был ли Магнус важнее его законной семьи? Он этого не знал и совершенно точно не хотел, чтобы Алек выбирал. В первый раз, когда он попытался уйти, мужчина чуть не извел себя, слезно умоляя остаться, отчего разбитое сердце Бейна перемалывалось в стружку. И он остался. До следующего раза, который пришел с рождением первого внука Александра. Больше находиться рядом он не мог. Встречи в чайной лавке, рассказы у пруда, постоянная скрытность – со всем этим пришло время расстаться. Любовь к Александру замкнулась сама в себе, сковала пути к ее проявлению, а самого Магнуса душила своей запретностью. И вторая попытка стала последней. Магнус так и не нашел подсказок в Китае, хотя посвятил последние несколько лет путешествиям по империи и изучению древних письменностей. Единственным, что зацепило его ум, была легенда о светящемся корне женьшеня. Считалось, что в определенную ночь полнолуния на одной китайской горе это растение начинает пробивать свет через почву, а тот, кто его найдет и нужным образом приготовит, дарует себе бессмертие. Никто, естественно, не встречал и не познавал этой волшебной силы. История красивой сказкой вписалась в культурное наследие и затерялась в имперских манускриптах. А Магнусу необходимо было излечить душу, вывести шрамы, оставленные мучительной любовью, и отправиться в новое место. Он остановил свой выбор на Италии, которая пережила распад империи и со всем любопытством и усердием открывала для себя новую эпоху – Возрождение. Это была совсем не та страна, которую почти два столетия назад покинул Магнус. Он завороженно отмечал эксцентричные фасады зданий, разноцветные одеяния горожан. В бесконечной суете ремесленники, виноделы, пекари проводили каждый свой день, изготовляя товар и тут же предлагая его прохожим. Улицы разрывались от обилия лавок, людей, звуков чарующей повседневности. На долгие годы Бейн остается здесь, чтобы познать, впитать в себя все плоды культурного и экономического рассвета. Алек не появился ни через тридцать, ни через сорок лет. Может, его миссией было создать полноценную традиционную семью и оставить после себя наследников? Магнус начал допускать мысль, что Алек больше не возродится. А может, он оказался долгожителем в Поднебесной и все еще шаркал по узким улочкам в тростниковой шляпе. Нестерпимая тоска сжала сердце Бейна. Как он мог оставить его при жизни... Но удивительное изобилие природных и архитектурных красот ренессансной Флоренции, Венеции и Рима развеивали его грусть. Нередки были визиты Магнуса в винные лавки, где он мог на остаток вечера плеснуть себе вина и спрятаться от своей скорби и нелегкой судьбы. В один из таких вечеров они знакомятся с Микеланджело. – Вот, – художник заводит его в просторное помещение, почти пустое, если не считать холстов, столиков со всякими кистями, резаками и другими принадлежностями, нескольких объектов, накрытых серой тканью и раскатанных по полу чертежей. – Это твоя мастерская? – Да, кузница моих бессмертных творений. – Ты высокого о себе мнения. – А по-другому никак, милый. Чтобы получать заказы, я должен хвалить свои работы, – наблюдая за озирающимся по сторонам Магнусом, он не может не отметить его стройный стан. – Это, – он указывает на плиту с высеченной на ней женщиной в окружении младенцев, – барельеф «Мадонна на лестнице». Кажется, мне тогда было шестнадцать. – Бесподобно, – Бейн подходит ближе, чтобы запомнить все искусные детали, чуткие складки их одеяний и телесные изгибы. – Словно нарисованные. – Все потому что я учился и живописи, и скульптуре, – едва не спотыкается мастер о расправленную на полу анатомическую схему. Так и бродят они по залу, переходя от одного творения к другому, пока скульптор не останавливает своего гостя перед высоким объектом под плотным материалом. – А это, – он выдерживает паузу оттого, как перехватывает дыхание, – произведение, которое меня прославит. С легким порывом с запахом мраморной пыли дергается покрытие, и перед мужчинами в своем голом величии стоит шестиметровая глыба. – Это Давид. Было ясно, что они по-разному воспринимали этот кусок мрамора. И если Магнус пока видел лишь неотесанный камень, то Буонарроти уже представлял свое будущее творение. – Можно тебя попросить кое о чем? Бейн встретил этот вопрос приподнятой бровью. – Ты можешь мне попозировать? Это для Давида. Хочу лучше представить расположение частей тела и его стойку. – Я не умею, – его полезность для этого дела вызывала у Магнуса большие сомнения. – Это не сложно. Ты просто будешь вставать, как я скажу, и разворачиваться вокруг себя. Микеланджело подходит к нему и начинает крутить в стороны. – Ну как, ты согласен? Магнусу кажется, что это явная авантюра. Его привело сюда вино и любопытство, но выбор остаться стоит за его трезвым разумом. Он никогда не пытался искать замену Алеку и чувствовал, что предает его. Но с другой стороны, может ли это считаться предательством, если Алека еще нет в его жизни, а вероятно, и не будет больше? – Хорошо, – звучит вместе с выдохом. – Отлично. Так, – художник беззастенчиво рассматривает его тело, – сначала опусти правую руку вдоль туловища и слегка оперись на бедро пальцами. Магнус делает так, как ему сказали. – Расслабь и подвинь в сторону левую ногу, переводя вес на правую. Поза пришла в исполнение. Микеланджело обходит его кругом и останавливается сзади. – Каждый мускул должен быть спокоен. Вся сила – в выражении лица, – он сжимает покатые плечи Бейна. Пальцы спускаются по рукам и заключают запястья в кольца. – Ты сложен именно так, каким я бы хотел видеть свое творение. Превосходно, – они возвращаются к плечам. – Но знаешь, что мешает для представления полной картины? – ловкие руки проскальзывают под тунику, – твоя одежда. Микеланджело очерчивает линии тела подушками пальцев, невесомо касаясь смуглой кожи. Каждый раз в ожидании Александра Магнус превращался в монаха, на долгие десятилетия забывая, что такое телесное влечение и удовольствие соития. А сейчас этот довольно привлекательный молодой человек так настойчив и так искусен, словно знает, как он одинок и безутешен. Магнус чувствует, как умело чужие пальцы гладят его грудь и дразнят чувствительные соски. Как они царапают бока через ткань и требуют большего. И он отдается этим не-александровским рукам. Даже зная, что завтра будет съеден заживо своей совестью. – Ты должен знать, – не отворачивает он свою шею от чужих губ, когда в очередной раз приходит «попозировать». – Я жду одного человека. – О, так есть кто-то, кто растопил твое сердце? – говорит между поцелуями, как между погружениями в воду, Буонарроти. – И кто же этот загадочный человек, и почему его сейчас нет рядом? – Он, – Бейн представляет, как Алек вламывается в чайную лавку, обходит все помещения, доходит до пруда, но не обнаруживает его и яростно сметает все склянки и мешки с полок. Слышит, как отчаянный стук сердца отскакивает от голых стен, и рык загнанного зверя вырывается из его горла. – Он в долгой дороге сюда. Я даже не знаю, сможет ли добраться. – И чем же он там занят? Служит в войсках? – Не совсем. Скорее, он во власти чего-то большего. Как оно решит, так он и явится. – Интригующе, конечно. Очень. Но другого от тебя я не ожидал, – приникает художник к голому плечу любовника. – И ты не в обиде, что, когда он все-таки придет, я тебя покину? – спрашивает Магнус, прямо смотря на художника, пытаясь убедить его в серьезности своих слов. – Мой великий*, – поднимает тот голову и направляет свои изумрудные глаза на Бейна. – Видимо, такова судьба. Мы все в этой жизни лишь на краткий миг. И не вправе удерживать друг друга от того, с кем хотелось бы этот миг провести. – Спасибо, – в этот момент Магнус думает, что, если бы не предначертанная связь с Александром, не эта одна, но вечная жизнь, а другая, он был бы не прочь вновь встретиться с Микеланджело. Мастерская стала местом не только творчества, но и нередких постельных игр двух мужчин. Художник жил в собственном дворце, не слишком большом, но и не скромном. Однако на волне общей увлеченности искусством (Магнус начал практиковаться в живописи), страсть творческая преображалась в страсть плотскую, и все действия в бесконечном круговороте совершались именно в мастерской. Как-то, вновь поддавшись эмоциональному порыву, они занялись любовью прямо за стремянкой, оставшейся стоять уже у законченного Давида, как в комнату вошел человек. – Синьор Буонар... – юноша замолкает, увидев две фигуры и поняв, что потревожил их в самый интимный момент. – Извините, я зайду позже. – Нет, погоди, – выпрямляется, быстро заправляя одежду, скульптор. – Кажется, ты мой новый ученик? У нас был назначен урок? – Да, синьор. Но если вы заняты... – Нет-нет, все в порядке. Этим мы успеем заняться и позже, да, мой великолепный? – подмигивает он Магнусу. – Хорошо, напомни свое имя? – Александр, синьор Буонарроти. Этот голос, имя... Неужели? Он встает из-за Микеланджело, чтобы увидеть гостя и окончательно подтвердить свою догадку. Вот он – прекрасный, юный его ангел с волнующими как в первый раз лазурными глазами! Неведомая нить вновь свела их вместе, связала очередную историю их любви, и сейчас она обматывала тело Магнуса, заламывая ребра внутрь, протыкая легкие и перекрывая дыхательные пути. Художник поправляет его воротник, и он пробуждается от видения и отправляет себя гореть к центру Земли за то, что позволил своему Александру увидеть себя с другим. Тот стоит молча, блуждая взглядом по помещению и обставленным в нем произведениям, прижимая к груди кожаную сумку. Видимо, с инструментами. – Садись сюда, располагайся, – указывает ему Микеланджело на только что расставленные табурет с мольбертом. – Как я помню, ты многое умеешь. Так что сегодня я сразу даю тебе срисовать небольшой фрагмент фрески на этот холст. Справишься? – Не сомневайтесь. – Молодец! На первых порах я буду рядом, в нужные моменты давать советы и направлять. А теперь приступай. – Хорошо, спасибо. Микеланджело хлопает его по плечу и подходит к Магнусу, стоящему по ту сторону статуи. – Почему ты не сказал, что решил приглашать учеников? – Собирался. Но это должно было быть осенью, когда в мастерской не так жарко. А этот парень сказал, что готов начать сейчас, и я не смог ему отказать, – художник замечает перемену в настроении своего любовника. – Все в порядке? – Да. Все хорошо, – он поворачивает голову к Алеку, сосредоточенно изучающему манипуляцию линий и цветов на фреске. Расстаться с Микеланджело означало бы не иметь возможности видеть Алека. А продолжение их отношений стало бы преградой к сближению с ним. У Магнуса бывали в жизни нелегкие решения. Но когда на одной чаше весов оказывается его вечный возлюбленный, а на другой – друг, скрасивший несколько лет его одинокой жизни, любое принятое решение могло отразиться не только на нем самом, но и на еще двух людях. Мужчина даже не подвергал сомнению, какое решение в конечном итоге примет. – О, Магнус! – Микеланджело приветствует его как всегда восторженно громко. – Ты не сказал, что придешь сегодня. Позади художника Бейн замечает любимую фигуру, подающуюся вперед к холсту. – Да, решил заглянуть по дороге. – Мудрое решение. Тем более мы так давно не предавались... – Прекрати! Буонарроти лишь усмехается над его реакцией, притягивает ближе и говорит отчетливым шепотом: – Я так соскучился по твоему... Последнее слово заглушает звук упавшего подноса с инструментами. – Извините, я случайно... Александр опускается на колени и собирает раскиданный инвентарь, при этом старательно избегая на них смотреть. Магнуса это даже забавляет. А когда Микеланджело говорит ему еще какую-то сальность, он украдкой поглядывает на юного художника, который в тот момент как-то слишком усердно водит кистью по холсту. – Ты уверен, что не хочешь поехать? – на прощание еще раз спрашивает мастер. – Увидеть Францию во всей красе, погулять по ее улицам, прикупить милых сердцу вещей, пока я выбираю мрамор для нового заказа? – Я лучше останусь здесь. – Будешь ждать меня? – Постараюсь себя чем-нибудь занять, – отнюдь не лживо отвечает Магнус. – Только не переусердствуй. – Кто бы говорил. Ты тоже не надорвись там с камнем. Микеланджело мягко улыбнулся и прильнул к нему. – Какая забота. Уже перешагивая через порог, скульптор обернулся и бросил ему будничное, тихое, но уверенное «Люблю тебя». Вот так просто, словно он каждый раз так прощался или собирался отныне так делать. Магнус закрыл дверь, провел ладонью по лицу, выдохнул всю тяжесть из легких, чтобы вобрать ее снова: «Он любит меня» – Добрый день! Можно? – Конечно, заходи, – удивленно отвечает Бейн. – Добрый день! Сегодня в мастерской только Магнус и Алек. Вдвоем. Наедине. Мужчина не мог понять, как ему следует начать общение. Если он станет оказывать недвусмысленные знаки внимания, не подумает ли Александр, что ему просто скучно без Микеланджело? Не решит ли, что он тому изменяет, посчитает ли себя оскорбленным? – От вашего упорного взгляда холст сейчас задымится, – нарушает давящую тишину Алек. – Как ты можешь видеть, что я на тебя смотрю, находясь по ту сторону? – Ваш взгляд почувствует даже слепой. – Что, неужели так явен? Я вроде старался смотреть исподтишка, – забавляется мужчина. – Значит, плохо старались, – невозмутимо размазывает краску Алек. – Я его всегда чувствую. Магнус подходит к нему и заглядывает через плечо. То, что было нарисовано, было великолепно. Но как-то безжизненно. – Я, конечно, не мастер, но тебе не кажется, что цвета какие-то унылые? – Я срисовываю унылые произведения. Что я могу поделать?! – возмущается юноша. – А ты хочешь работать в другом стиле? – Может быть. Не знаю, – пожимает плечами Алек. – Микеланджело не поддерживает мой стиль рисования. Ему кажется, что он «слишком яркий и чересчур пестрый», – последние слова Магнус произносит с интонацией скульптора. При упоминании его имени Александр собирается физически и как-то внутренне. Он замолкает. Магнус понимает, что совершил ошибку, и решает направить беседу в другое русло. – Ты еще не обедал? Они идут по улочкам, наполненным волшебными ароматами. Покупают хлеб с хрустящей корочкой, куски румяного окорока, запеченную рыбу, сочные помидоры, виноград, мед и немного хереса. Возвращаясь, Магнус стелет ткань на пол мастерской, и они располагаются на ней как на лужайке. – Тебе приходилось когда-нибудь смотреть на Мадонну, поедая лосося на подушке из трав? – Вы так говорите, словно это лучшее, что может быть. – А что? Разве не так? Мадонна прекрасна, лосось прекрасен. «Прекрасен», – думает Алек, но вовсе не о рыбе или мраморной женщине. – Вы скучаете по нему? «Больше всего на свете», – думает Магнус вовсе не о Микеланджело. Несколько виноградинок скатываются с ветки, когда он отрывает одну, и, резвясь, останавливаются у чужого колена. Как же Бейну хочется водить ими по телу Алека, цеплять их зубами, размазывая сок по коже, слизывая его и целуя. Невесомо, дразнясь. А затем вновь изучать это тело, дыханием на поверхности бурлящего желания, руками, расправленными по равнинам спины, собирать горячий блеск с бедер. Алек поднимает одну виноградинку, подносит ко рту и слизывает спекшийся от спелости сок. Аккуратно сдирает тонкую кожицу и держит между губ водянисто-фиолетовую ягоду. – По правде, у меня не было сегодня урока, – говорит он, придерживая виноград зубами. – Я знаю, – подается вперед Магнус, переводя взгляд с бездонных глаз, в которых искрится предвкушение, на влажные чуть красноватые губы. Определенно, губы. Липкие, сладкие, упругие. Магнус мечтал о них, он не может утолить жажду. Трепетно сплетаются языки, чужое дыхание щекочет лицо. Виноградная мякоть распадается на мелкие частички, которые блуждают по горячему рту, прежде чем окончательно раствориться. «Давно мы этого не делали», – успевает подумать Бейн. – Нужно это повторить, – подхватывает Алек. – Как только попробуем все остальное. На пальцах художника оставались пятна краски, синей с крапинкой красного. Магнус целует каждый, вбирает их и водит по рту, сначала по отдельности, а затем всеми вместе. Очерчивая путь по рукам, он кусает кожу на локте, все эти дни мелькавшем из-под небрежно закатанной рубашки. Рубашка. Магнус решает ее не снимать. Продвигается поверх нее, через ткань покусывая соски, оставляя две неприглядные отметины влаги. Стон Алека говорит, что он покорен. А сам Бейн давно уже во власти этого стона. Он оставляет следы своих губ под молочными коленками, переходит на тонкую кожу бедер. От коленки до таза одной ноги Магнус сразу переключается на вторую. Алек разочарованно вздыхает. Юркий язык мокро извивается обратно, вновь не замечая вожделения, и только через несколько подобных кругов добирается до чувствительной плоти. Язык Магнуса был рожден ублажать Алека. Он действует даже без ведома хозяина, просто по наитию. Легкое раздражение головки зубами, плотный захват губами и глубокое, до самого нутра, до эссенции души Магнуса, глотание. Алек забывает все слова на итальянском, словно все разумное существование человечества обернулось вспять, оставляя ему лишь примитивное хрипение и пещерные стоны. Магнус хочет видеть все. Он хочет заново запомнить лицо Алека, когда он пропускает в него один палец, как он прикусывает губу, не выдавая болезненных ощущений. Как разглаживаются его брови, когда боль отступает, и хмурятся вновь, улавливая удовольствие, еще слишком далекое, но приближающееся сладостно-мучительными толчками. Бейн гладит его руки в такт движениям, щиколотки Алека сцепляются на нависающей пояснице. С виска на него падает капля пота, и он представляет, как так же она падала на плечи Микеланджело. А потом снова и снова разгоряченное дыхание касается его губ, как касалось не раз губ Микеланджело. Алек просто не может остановиться. Монотонные звуки становятся чаще и громче. На середине их догоняют такие же стоны Магнуса, чтобы благозвучно завершить этот акт любви. Вечный и очередной первый. Участь парочки виноградинок – быть расплющенными спиной одного мужчины и ладонью второго. Алек видит, как смотрит на него Магнус, рассекая пальцами волны черных волос. Но как-то это все неправдоподобно быстро, вызывающе влюбленно. Юноше не верится, и он не убеждает себя в обратном. – Это было чудесно, – его рука слегка задерживается на смуглом запястье, прежде чем отпустить. – Как сон. – Александр, о чем ты? – настораживается Магнус. – Постой! – обращается он к резко поднимающемуся юноше. – Куда ты? – Я, – в голосе Алека звучит обида, – я не соперник Микеланджело! Магнус не верит своим ушам. – Александр... – Пожалуйста, не надо. – Послушай! – Давида высекали с тебя, – Алеку было невыносимо думать, как долго синьор Буонарроти изучал тело Магнуса, чтобы придать его черты камню. И молчание в ответ лишь подтверждает для него, как сильно связаны эти мужчины друг с другом. Юноша натягивает мятую рубашку и быстро бредет к входной двери. – Ты прекраснее Давида, – произносит он, закрывая за собой дверь. Магнус опускает голову и видит две печальные точки от винограда, размазанные по серой бесчувственности полотна. Микеланджело возвращается через пару дней. Ища Магнуса, он еще не знает, что приближает их разлуку. Окончательную и неизбежную. – Ты здесь, – художник появляется на пороге его дома. – С возвращением, – тихо говорит Бейн. Они обнимаются. Буонарроти чувствует, что Магнус не может позволить ему ничего больше. – Как мрамор того настойчивого француза? – Скоро будет стоять на месте Давида. – Очередной библейский персонаж? – Очередной библейский персонаж, – улыбается художник. – Проходи. Выпьем и поговорим, – пропускает его Магнус. С чувством и свойственным лишь ему остроумием скульптор рассказывает о днях, проведенных на французской земле. О шумных вечерах и сладком вине, старушке из маленькой булочной у дома, где он остановился, и странной одежде французского заказчика. – Так что теперь я буду знать, что, чокаясь с французами, нужно смотреть им прямо в глаза, – Микеланджело поднимает бокал с вином вверх и делает из него глоток. – Ну а ты что расскажешь? За эти дни были какие-нибудь события? Магнус вертит свой бокал в руке, глядя точно в центр маленького водоворота. – Помнишь, я как-то сказал, что жду одного человека? – Он появился? – Да. – Хитрец знает, когда нужно действовать, – губ итальянца касается грустная улыбка. – Это расставание? – Мы... договорились об этом. – А я так надеялся, что все забыто. Столько времени прошло. – Мике... – Магнус хочет коснуться его руки, сжать ее так сильно, чтобы тот знал, что он всегда будет рядом, готовый поддержать в качестве верного друга. Но не делает этого. Ничего не получится, дружбе не бывать. – Прости, я не пытаюсь давить на тебя. Ты все ясно обозначил с самого начала. Это я, дурак, влюбился, – художник допивает свой бокал до дна. – Будь счастлив со своим избранником, – произносит он и встает. У порога Микеланджело разворачивается к хозяину дома. – Можно тебя попросить кое о чем? – Что это, Мике? Он сокращает расстояние между ними, всматривается в лицо Магнуса и рисует указательным и средним пальцем линию скул. Прощальный поцелуй. Он получается кратким. Слишком кратким для Буонарроти. Терпким вначале и увядающим в конце. Осень среди поцелуев. Не сказав больше ни слова, художник выходит за дверь и думает, что страдания – лучшее вдохновение. Впервые с тех пор, как он пришел сюда в день знакомства с Микеланджело, Магнус стоял у мастерской и не заходил внутрь. Ждал Алека. Однако в рассчитанное время окончания урока из здания выходит только скульптор. А когда через несколько дней ситуация повторяется, Магнус печально догадывается, что Алек прекратил обучение. Проведение первого после долгого перерыва Венецианского карнавала стало предметом бесконечных разговоров и приготовлений горожан. Участвовать могли все, при условии, что их лица будут скрыты под изящными масками. Хлопоты по поводу нарядов, музыки и угощений продолжались до последнего дня. И хоть Магнус не принимал в них участие и решил не появляться на карнавале, назойливые соседки уговорили его пойти с ними, сетуя на увеличение числа воров в городе и боязнь стать их добычей, не имея рядом защитника. Скорее, Магнус согласился из-за скуки и тоски, что не может найти Александра, чем из-за желания уберечь кошельки дородных дам. Он не особо изощряется с одеянием, остановившись на темно-зеленом костюме поверх белой шелковой рубашки. Верхнюю половину лица будет скрывать золотистая маска. На площадь Сан-Марко высыпают люди в костюмах всех возможных цветов, начинается сумасбродство роскоши и театральное таинство. Магнус отделяется от своих спутниц и растворяется в толпе. Мимо него проносятся жонглеры и арлекины, сверкающие бубенчиками на острых концах шляп. Звук хлопушек и взрывы смеха раздаются повсюду. Но даже в этой многоликой, пестрой процессии Магнус узнает его фигуру на фоне гондол и набережных огней. Они останавливаются, глядя друг на друга. Бурный людской поток уносит их в стороны, но Алек, цепляясь за бесчисленные детали чужих нарядов, пробирается сквозь него и оказывается рядом. Черная маска не может спрятать чувств, излучающихся в голубых глазах. Возможно, Алеку легче думать, что сейчас они притворяются другими людьми, но Магнус точно знает, что это они настоящие. Они снимают маски, лишь добравшись до кровати в доме Бейна. Мишура спадает с их тел, позволяя им открыть друг друга заново под занавесами балдахина. Как незнакомцы, встретившиеся на улице, они любят друг друга без обязательств и сомнений, полностью отдаваясь процессу. – Ты ушел от синьора Буонарроти? – Да. И искал тебя. – А я перестал ходить на занятия. Жар после долгой ночи начал их отпускать. – Я слышал, он сейчас почти не выходит из мастерской. Работает над новым шедевром. – Он всегда умел обращать чувства в искусство. Магнус приобнимает Алека сзади, расположив подбородок на его плече. – Я бы ни за что не позволил тебе считать его своим соперником. Алек поворачивается, чтобы встретиться с ним лицом. Так близко, что он едва не забывает, что хочет сказать. – Почему, Магнус? Почему я? Ведь Микеланджело намного талантливее и богаче. – Для меня это совсем не важно, Александр! У тебя все впереди. Главное, что мы вместе. Я ждал именно тебя. – Все равно не понимаю, – хмурится Алек. – Поймешь со временем. А сейчас нужно, чтобы ты это почувствовал, – уводит его Магнус в новое любовное погружение. Среди ночи он просыпается, сотрясаясь всем телом от рыданий. Сердце глухо продавливается внутрь, оставляя пустую грудь дрожать и сжиматься. Александр умер в Китае, и его не было рядом. Что он тогда чувствовал, был ли зол или разочарован, боялся ли он смерти или уже все принял – Магнус не знал. Он оставил его в душевных метаниях гадать до конца жизни, куда он пропал. – Прости меня, Алек! Прошу, прости! – прибивается он к его груди, чтобы вновь быть сметенным горечью прошлого. Алек ничего не понимает, но решает, что Магнусу нужно вытрясти все из себя, поэтому ничего не говорит, а лишь прижимает его голову и гладит напряженную спину. В этот момент он думает, что никогда не оставит его одного. – В какой стране ты бы хотел побывать? – спрашивает Бейн, пододвигая чашу с фруктами к Алеку. – Даже не знаю. Везде можно найти что-нибудь интересное, – отвечает тот. Затем, немного подумав, добавляет: – Но мне бы хотелось посмотреть на величественные замки в Англии. Наверное, это только творческий интерес, – водит он плечом. Магнус широко улыбается и сжимает руку художника. – Мы непременно там побываем. «И желательно в этой жизни»