Take my heart

      За окном поливал дождь. Тяжёлые удары капель стучали по крышам и разбивались о пыльный асфальт Готэма. Она стояла посреди комнаты, обнимая себя за плечи. По ту сторону окна была лишь дождевая завеса. Ни машин, ни людей. Здесь в хорошую погоду мало кого можно увидеть на улице в столь поздний час, что уж говорить о непогоде. Ночь затягивала. А вот её отражение абсолютно не радовало. Желтоватые волосы рассыпались по плечам и спине, несколько прядей упали на лицо. Сквозь очки сильно выделялись мешки под глазами. Губы исказились в непонятном выражении. И безразмерная серая футболка скрыла фигуру. Навряд ли он оценит.       Притопнув ножкой от злости на саму себя, она надула губы. Давно ли её стало интересовать, что он оценит? Давно ли её стал интересовать он? Решив, что больше времени следовало бы уделить работе, она достала из шкафа бутылку красного вина, взяла в руки толстую папку – Досье на Само безумие, вырезки из газет и всё, что связанно с его биографией – и села у окна. Босыми ногами обвила леденящий кожу барный стул. Сделала несколько глотков из горла бутылки, листая материалы. Все они изучены ею уже тысячу раз, но всегда складывалось чувство, будто что-то упущено. Что-то чрезмерно важное.       Цокая каблуками, она вошла в специально отведённую палату в лечебнице Аркхэм. За столом уже сидел он. Тот, кого боится весь Готэм. Тот, чьим личным психиатром она мечтала стать вот уже много времени. Он наблюдал. С животным интересом, словно бы за жертвой. Замерев от такого изучающего взгляда кислотных глаз, от такой дикой, несвойственной человеку улыбки, ей хотелось только уйти отсюда. Уйти и никогда больше не возвращаться. Но огромная металлическая дверь с противным стуком захлопнулась, оставляя её один на один с ним.       – Эм… меня зовут Харлин, – несмело подходя к столу, произнесла она. – Харлин Квинзель.       – Какое… прекрасное имя! – он пожирал её глазами, подавшись вперёд и обнажив металлические зубы. – Твои друзья называют тебя Харли?       Он говорил не громко, растягивая слова. Но всё в нём: взгляд, мимика, интонация, – вселяло ужас. Он поглощал её. Мысли рассыпались. Бежать. Бежать не оглядываясь. Не так она представляла первую встречу с ним.       – Ох... – переборов себя, всё же села за стол. – У меня не много друзей.       – Ну, Харли... У тебя он только что появился.       В этот момент она первый раз услышала его смех. Безумный, безостановочный, не принадлежащий этому миру. В Готэме люди редко смеялись. Тем более, в таких серьёзных организациях. А он... Вместе с этим смехом пришло осознание: пути назад нет.       Ещё несколько глотков вина. Терпкая жидкость обжигала горло. В шелесте листов отчётливо слышался звук тяжёлых шагов. Но здесь не может никого быть. Она точно помнила, как запирала квартиру. Осторожно перевела взгляд с вороха бумаг на окно. Истошный крик наполнил комнату. Стул, пошатнувшись, немного проехался по полу. Позади неё стоял сам Джокер. Он ухмылялся, тянул к ней руки. Развязанные руки. Резко обернувшись, она рассчитывала встретиться с ним взглядами, но никого не было. Наваждение? Она уже хотела вернуться к документам, но в отражении снова появился он. Обхватив горлышко бутылки пальцами, без раздумий кинула её в ухмыляющегося Джокера. Бутылка со звоном разбилась на множество зелёных осколков. По окну и полу огромными пятнами растеклось недопитое вино. Безумец исчез. Она вернулась к бумагам, подумав, что уберёт осколки потом. Но из окна к ней вновь потянулись мертвенно бледные ладони. Не выдержав, она вскочила и, опрокинув стул, зажгла свет в комнате. Никого.       – Спокойно, девочка, спокойно, – казалось, лёгкий флёр вина смыло этим холодным дождём. – Ты же не параноик.       Она машинально поправила волосы и опустилась на пол, облокотившись спиной о стул. Оглядывая то, что сейчас сотворила, она пыталась понять, как это могло произойти. И почему произошло именно с ней. Зелёные осколки блестели от редкого света из окон соседних домов, отражая в себе фрагменты улицы. Перед девушкой лежал листок из досье. Она пробежалась по нему взглядом.       «... является самым опасным преступником Готэм сити. На его счету убийств больше, чем у всех остальных, вместе взятых. Однажды запустил над городом забетонированный аэростат. Когда тот взорвался, на один из районов Готэма обрушился ливень из покрытого ядом стекла, которое при попадании не только убивало людей, но и искривляло их лица в жуткой улыбке, напоминающей улыбку Джокера. Атака оставила мёртвой десятую часть города...»       – Он убьёт тебя, Харлин, – пробормотала себе под нос. – Убьёт. Это были невинные люди, а я... Ведь есть, за что. Но почему тогда он не сделал этого раньше?       Покачав головой, чтобы отогнать дурные мысли, она поднялась на ноги и, держась за стены и предметы мебели, прошла в душ. По пути скинула с себя футболку и бельё. Она старалась не смотреть на всё то, что могло бы отражать. К сожалению, в квартире повсюду были начищенные до блеска зеркала, фужеры, стеклянные панели и полки. Её радовала сейчас лишь матовая белая душевая кабина. Открыв горячую воду, она встала спиной к зеркальной стене и закрыла глаза. Вода приятно жалила тело, согревала.       – Он моё видение, – шептала она, запрокинув голову. – Это всё игры больного воображения. Его здесь нет. Его здесь нет…       Внезапно она почувствовала на своей талии сильные руки. Вздрогнув, хотела было открыть глаза, но что-то остановило её. Вновь откуда-то изнутри появлялся страх. Ей казалось, что вместо воды на неё льются именно струи страха.       – Страх, – изрёк он. – Страх является слабостью. Страх порождает уязвимость. Ты не должна испытывать страха, общаясь со мной, Квинн. Подумай… на досуге.       Глубоко вздохнув, она расслабилась, но продолжала чувствовать чьи-то руки. Они вели вверх по талии, едва касались груди, заставляя выгибаться. От этих прикосновений по телу бегали мурашки, а губы приоткрывались, желая, нет, алча продолжения. Грубые ладони сжимали грудь, пальцы массировали соски. Она тихо простонала. Одна рука гладила её бёдра, а вторая – талию. Более приятных ощущений за последний год она не испытывала. Наслаждение и желание росло. Ей хотелось его прикосновений. Ей хотелось его рук. Ей хотелось его запаха.       Она почувствовала, как шершавые, израненные губы покрывают осторожными поцелуями шею. Откинув голову, она старалась раствориться в этом ощущении. Вспомнила, как сегодня он целовал её в камере. Нет, это было не так. Тот поцелуй – грубый и страстный, не терпящий возражений, заставляющий только доказывать. А здесь и сейчас всё то, что она чувствовала, вполне сравнивалось с осторожностью.       – Он не умеет так!       Крик разрезал тишину, возвращая всё на свои места: дождь за окнами, головокружение и обжигающие капли воды. Она затряслась от страха, а вместе с тем и от внезапного удушения. Воздуха резко стало не хватать. Крик превратился в хрип и смешался с безумным смехом. Судорожно глотая воздух, она схватилась за шею, пытаясь хоть чем-то себе помочь. В глазах темнело. Хлынули слёзы. Она медленно опустилась в угол ванны, зажимая уши руками, дабы не слышать этого душераздирающего, нездорового смеха. В висках словно бы стучали огромные молотки. Она сжималась, стараясь избавиться от этого. При очередном хрипе из носа пошла кровь, пачкая идеально белую ванну и персиковую кожу. Ей казалось, что это уже никогда не закончится. Душевую кабину заволокло паром от воды. Кое-как дотянувшись, она выключила душ и распахнула двери, с жадностью глотая свежий воздух.       Когда она открыла глаза, не было ни смеха, ни воды. И лишь пятна крови и лёгкое головокружение напоминали о том, что всё это не сон. Она сидела на краю душевой кабины и дрожала от холода. Трясущимися руками сняла с дверной ручки махровое полотенце, плотнее закутываясь в него. На негнущихся ногах она подошла к зеркалу и старательно стёрла с себя пятна крови. Дрожь потихоньку уходила.       За окнами занимался рассвет. Некоторые уже спешили на работу, суетясь в общественном транспорте или нетерпеливо постукивая по рулю собственного автомобиля. Она осторожно, чтобы не порезаться, собрала с пола осколки и выкинула их. Тряпкой стёрла с окна и пола пятна от вина. Поставила стул на место. Собрала скинутые по пути в ванну вещи. И, наконец, спокойно вздохнув, поставила вариться кофе.       – Какая ты умница, Харли Квинн, – саркастический громкий голос слышался совсем близко. – Продолжай. Продолжай же!       И снова смех. Он поглощал её, высасывал силы. Точно так же, как в первую встречу. Она рухнула на пол, опираясь спиной о шкаф, и притянула к себе колени. Смех нарастал, становился непозволительно громким. Она начала немного раскачиваться из стороны в сторону, обнимая колени руками. Кофе убежал, заливая собой газ и даря кухне приятный аромат. Она смотрела перед собой, а видела его запрокинутую в безудержно диком смехе голову с зелёными волосами. Он напоминал любимый молочный пудинг с лаймовым джемом. Но в один момент все звуки исчезли. Он впивался в неё кислотой зелёных глазах, не позволяя переключить внимание на что-либо другое. Подчиняясь, она смотрела, запоминая каждую мелочь. Глаза в глаза. Здесь больше не было места здравому смыслу и всем его порождениям.       – Уходи. Уходи. Уходи, – шептала она, раскачиваясь. – Уходи… Пожалуйста, уходи. Прочь. Прочь. Прочь из моей головы. Прочь из моей головы.