Безумно даже для нас

      Тьма окутывала. Не так, как раньше – не обволакивала, а комкалась и закатывалась в легкие. Не дышалось. Вдох – и ничего. Но грудь сжалась в боли, горло стянуло, руки поднялись, как по наставлению кукловода, и уткнулись в стены – слева, справа, сверху. Паника прокатилась от пальцев к голове – дышать, дышать, дышать! Как хотелось задышать!       Бешеный росчерк сознания, и тело, как и бывало всегда, на секунду стало невесомым, а потом – свалилось в кучу света. Руки припали к чему-то холодному, глаза закрылись, не выдерживая обилия света. Она почувствовала ноги, пальцы, спину, шею, каждый позвонок, каждая клеточка очнулась и завыла от мороза. Она узнала деревья вокруг, безобразные, как кривые пальцы, ветки, горы плешивого снега цеплялись за что-то невысокое, темное, как будто за тонкие коробки. Небо стылое, почти прозрачное, будто его и не было.       Тело действовало, как считало нужным, не слушалось спящее сознание. Локти разогнулись, голова завертелась. Глаза увидели Василису. Так странно: это действительно была Василиса, или ее пародия, она улыбалась, смотрела мягко, локоны сбивались у висков... Это Василиса в момент, который никогда не случился – белой краской по черному камню.        «Это могила! Твоя могила!»       Локти работали, живот шипел от холода, загребая комья снега, ступни цеплялись за землю. Тело упрямо ползло к своему белому рисунку. «07.06.2000 – 31.12.2017».       Но мозг был спокоен, как бескрайнее прозрачное небо, как застывшие уродливые ветки и куски снега. Она действительно погибла, умерла, воткнув лезвие в сердце. Рука нащупать грудь, нащупала плотную темную ткань и твердые кости, дыры не было. Наверное, душа должна быть в целом теле, как была в нем, когда появлялась на свет. Ноги сами поднялись урывками, шаркали, кутались в снег и землю, брели среди коробок – десятков могил. И глаза увидели еще один рисунок человека – рисунок бабушки. Белые росчерки выводили угловатые черты, они плелись и плелись, и улыбались.       Она доползла до надгробной плиты, прильнула головой к камню и льду.       – Если я мертва, то где же ты?       Сотни безмятежных могил хранили белые росчерки. Надо подождать, и они явят их обладателей. Они тоже посыпятся, поднимутся на трясущихся ногах. Она же тут, у нее тоже есть свои росчерки. Пройдут сотни людей, и в толпе к ней подойдет бабушка.       Она ждала, ждала. Небо задвигалось, опускало тени, имитировало земное солнце, но никто не приходил. Послышался шаркающий звук со спины, кто-то шел сюда. Она прикрыла глаза, воображая, что это бабушка: ищет ее, чтобы забрать с собой.       – Ох, господи! Внучка! Внучка… я уж думал – не дождусь…       Звук закрутился в воздухе и собрался в тело с ногами и руками, старое, но сильное, крепкое. Звук шел из-под подошв прадеда, клубками вырывался из его носа и рта. Даже его растерянная, радостная улыбка звенела в тишине.       – Вы… вы тоже умерли?       Его улыбка стерлась. Василиса испугалась, что вот он сейчас и вовсе исчезнет.       – Внучка… – прадед опустился на колени. Прикосновение шершавой, горячей ладони пробудило что-то внутри: на секунду стало тепло, и страшно, и спокойно, – я жив, слава богу. Ты тоже.       Касание пульсировало в кисти. Оно разрослось, окутало голову, а потом и мир: все вокруг усыпалось звуками. Ей даже казалось, что она слышит, как ложатся на землю редкие снежинки, как с хрустом падают друг на друга.       – Ты действительно погибла в ту ночь. И мы… да, похоронили тебя. Я не мог сказать твоим родителям, что ты, возможно, снова будешь жить, было бы слишком опасно их обнадеживать. Сам не был уверен. Вдруг я все-таки ошибся?       – Так не бывает.       – Да? Ты ведь однажды уже воскресла.       Прадед продолжал держать руку, но она выдернула ее, сильнее вжимаясь в надгробие. Василиса больше не двигалась. Прадед снял свое пальто, закутывая ее в настоящее земное тепло.       – Есть причина, по которой твой меч так часто менял хозяев. Причина, по которой Рэт Драгоций жив – нет, тогда его не смогли спасти – и ты сама догадывалась об этом. Элайза Терил действительно убила лорда Паннера, только вот он встал и пошел на следующий день. Причина, по которой меч носит такое имя – «Выжигающий зло», и причина, почему Астариус поместил эти слова в пророчество.       Прадед отличался от того дня – Василиса не знала, сколько времени прошло – когда она увидела его последний раз: ни капли крови, отважной решимости и воинственности. Прадед был прадедом, таким, каким был всегда. Морщины контрастировали на фоне голубеющего неба, складывались в присущие ему веселость и задумчивость. Но иногда лицо рябило: как двадцать пятый кадр, на долю секунды морщины превращались в обычные старческие, уголки рта опускались, и в глазах застывала пустота.       – Меч действительно «жжет зло». Все… плохое, что было совершено, меч забирает. Убитый им мертв до того момента, пока «зло не будет выжжено». Конечно, это не правда: название придумал Астариус, это просто метафора второго шанса… Но Паннер был жив, Рэт Драгоций жив. И ты жива.       Василиса молчала.       – С момента твоей смерти прошло… почти два с половиной месяца. Сегодня одиннадцатое марта. Честно говоря, думал, ты вернешься, кхм, побыстрее.       – Во мне так много зла?       – Ну, внучка… я не знаю. Не знаю, как это должно работать. Уж прости мне мою неосведомленность.       Тепло пальто окутало ее от кончиков ушей до пальцев: тело клонило в сон. Небо все голубело, поднимался легкий ветер, вдалеке жужжали машины.       – Чушь.       – Что же мне сделать, чтобы ты поверила?       Он спросил это с такой широкой улыбкой, но Василиса услышала надрыв в его голосе, и ей очень, очень захотелось поверить.       – А если я отведу тебя к семье, к друзьям? – Василиса качнула головой. – Ты подумаешь, что мы все-все мертвы… Но ведь у мертвых есть могилы.       Прадед поднял ее, отряхивая от снега. Что, если это правда? Что, если она действительно жива? И эти звуки, этот снег, странное небо, рябящее лицо прадеда – реальность, настоящая жизнь, где она жива?       Рисунок околдовывал, Василиса долго не могла пошевелиться. Прадед держал руку на ее плече. Ему больно. Ему, наверное, кажется, что Василиса прощается с бабушкой. Но пока она просто ждала.       Бабушкина была совсем рядом с ее могилой. Тут же и другие Огневы, не знакомые, наверное, прабабушки, прадедушки. Мамы, отца, брата, сестер здесь не было. Прадеда тоже. Они петляли по широким дорожкам, ноги заваливались то в сугробы, то в грязь, глаза скакали по именам, датам, лицам, искусственным цветам. Мелькнуло знакомое лицо, потом Василиса вдруг узнала, и вовсе поняла, кто это был.       – Как…       – Еще в октябре, спасал сестру. Ты и не знала.       Сорок шесть. Всего сорок шесть, аж сорок шесть лет жил Диего, а умер, оказывается, в один день с бабушкой, а Василиса еще несколько месяцев думала, что он живет. Она огляделась: а вдруг Диего все же тут? Не пришел. Потом появилось еще лицо, и опешила она не меньше. Дата – та же, что у нее.       – Как...       – Ох, бедная, бедная Микка… мы так и не узнали точно, как она погибла. Нашли в завалах, в царапинах, наверное, умерла от лап монстров. Но, представляешь, – прадед заговорил тише, – она улыбалась. Прямо как тут, на этом фото.       Микка Ляхтич всегда так улыбалась: смущенно, будто стесняясь своего настроения и доброты. Она тоже не подошла: только застыла в белых чертах камня.       – Как же Марк? Как же он теперь живет? Или он тоже…       – Марка тут нет. Больше никого из твоих знакомых тут нет.       И прадед водил и водил ее вдоль надгробий, пока ноги не перестали разгибаться от усталости. Дианы, откинутую от нее рукой Елены, тут не было, Фэша, которого она оставила, тоже. Захарры, Ника, Маара, вообще больше никого из знакомых она не встретила. Они вышли к склону, где кладбищенская земля перекатывалась в широкое озеро. Плешивый лед занял почти весь видимый горизонт.       – О чем думаешь? – мягко спросил прадед после долгого молчания.       – Этот луч такой яркий. Солнце только сейчас вышло. Какая глупая метафора.       И Василиса поняла, что, если этот бред, эта смелая сказочная выдумка – реальность, и она жива, то мертвы Микка, Диего, бабушка. Они погибли за что-то, за кого-то, абсолютно бессмысленно. Они стояли бы здесь, стоило когти, клинки и силу Астрагора заменить на Иннис.       – Могила Астрагора существует?       – Нечего было хоронить. Да никто и не хотел давать ему такую честь. Может, именно поэтому ты так долго была в могиле – вы умерли с ним одновременно, от одного и того же удара, – прадед помолчал, разглядывая бело-голубой горизонт, – все кончилось.       «Все кончилось». Странно, что за все время на кладбище она ни разу не подумала об Астрагоре. И больше думать не получалось. Прадед тоже о нем не вспоминал.       – И часто вы приходили на кладбище?       Прадед улыбнулся:       – Каждый день.       И она представила, как в одно и то же время, в снегопад, холод, в метель, до завтрака или после ужина, пару минут или долгие часы, прадед ждал ее у этой крошечной могилы. Он не мог сказать, куда он едет, где он был, на что надеялся. Он не мог сделать ничего – только ждать, каждый день, не получая ни знака, ни весточки. Он верил каждый день, зная, что однажды придется перестать. Ребра болезненно защемило, глаза быстро наполнились горячими слезами. Настоящие глубокие эмоции и чувства все время крутились где-то рядом, Василиса словно стояла около воронки, держалась, и, наконец, она ее затянула. Она почувствовала, почувствовала такую гигантскую, неподъемную тоску.       – Ну что ты… – растерялся прадед, – сейчас заплачешь… все же хорошо. Ты жива.       Ее положили в гроб, закопали в землю, поставили могилу, у которой был прадед, был отец, мама, Фэш, Захарра, Диана, Ник, Маар, Миракл, возможно, даже Леша. Она упала на землю, путаясь в плотной ткани похоронного платья, и тихо заплакала, без единой слезы. Она ждала, пока вся эта боль – чужая боль – испарится из тела, и она снова будет мертва, по-настоящему мертва, и никогда не почувствует ни ледяного холода, ни чужой раздирающий боли – самого страшного наказания для мертвого, который любил.              

***

      Машина мягким ходом катила по трассе. Снег осыпался с деревьев, наступала оттепель, а за ней весна. Прошлой весной она ходила на уроки, ненавидела теорию перекрестных способностей в бою, только училась повторяющейся телепортации, собирала подснежники, помогала Захарре наводить новые краски. У Маара день рождения второго марта.       На вопрос прадеда: «поедем сначала к отцу или к маме?» – Василиса ответила новой тихой истерикой.       Ее семья владела большим количеством недвижимости, и прадед привез ее в одну из квартир, в самом центре города. Раздобыл ей какие-то вещи, они пахли магазином, текстилем, и Василиса почувствовала вокруг себя зловонье смерти. Она сидела в душе практически целую вечность, пытаясь отмыться от двухмесячного сна. Двухмесячной смерти. Разглядывала легкий шрам от когтей монстра, яркий вдоль ладони и тонкие белые полосы, которые сходились у сердца, как солнце. Те же самые лицо и тело, действительно, не иссохшие, без торчащих костей, как будто прошла одна обычная ночь в обычной кровати.       Прадед достал и еду, безвкусную, сам не ел и молчал, хоть Василиса и видела, как хотелось ему что-то рассказать, спросить или поспорить. У него ведь воскресла правнучка.       Какая чушь.       Василисе тоже очень хотелось что-то спросить: например, почему время только одиннадцать часов, оно что, остановилось? И Василисе почему-то снова стало так обидно за него:       – Расскажите, пожалуйста… где сейчас все? Как живут? Как вообще… все.       – Поехали-ка к твоему отцу. Дорога не близкая, успею рассказать.       

***

      – Астрагор навсегда заперт в клетке Алого Цвета, – начал рассказ прадед, заводя машину. – Война кончилась, наступил мир. Больше нет причин держаться всем вместе. Твой отец с детьми и со мной все так же живем в Доме. Мы с Нортоном работаем, твои брат и сестры доучиваются в Чернолюте. Лисса туда вернулась, решила продолжить дело Нерейвы. За ней перебрались многие наши: Миракл и Ирина, Мандигор с Ярисом, и твои друзья – Маар и Диана. Лазаревы живут в городе, как и Резниковы, Константин и Фариэлла у Лиссы на полставки. Ляхтичи… куда-то уезжают, ничего не рассказывают. Но приезжают часто в Дом.       Прадед замолчал: какое-то время она слышала только тихий звук мотора.       – А… Драгоции?       – А Драгоции... Драгоции теперь все наши друзья. Ну как, – рассмеялся прадед, – пытаемся. Войт сбежал, Шакл погиб, Мирта исчезла, Рок ведет активную политику примирения и перемирия, другие Драгоции как-то пытаются привыкнуть к новому порядку вещей. Как и мы. Но вот совсем недавно Захарра и Фэш вернулись в Змиулан. До этого они жили в Доме. Первый шаг сделан.       – А Столетты?       Прадед даже замедлил ход, чтобы повернуться к внучке с хитрой широкой улыбкой:       – А что Столетты? У них ничего не меняется уже долгие-долгие годы. Хронимара любит стабильность.       – А где… Маргарита Драгоций?       – Маргарита… где-то заграницей, по-моему…       – С сыном?       – С сыном.       Ей хотелось помолчать, посмаковать ощущение «наступил мир», подумать о том, что у всех наконец-то появилось право жить своей жизнью и жить в безопасности. То, чего ей так хотелось перед смертью – и с ней стало правдой.       – А… родители и… как? Все плохо? Кажется, вроде, что, нет. Работают… держатся, – мямлила Василиса.       Теперь замолчал прадед. Теперь он, наконец-то, понял, почему Василиса не могла ехать к отцу.       – Я был уверен, хоть и не на сто процентов, что ты воскреснешь. Но когда наконец увидел тебя сегодня… это не описать словами. Это чудо. Благословление, божественный подарок. Попробуй представить, что почувствуют остальные. У меня и то с трудом получается.       Она представляла, что случилось бы, если бы бабушка сейчас воскресла.       Больше года назад в похожей машине она первый раз приехала к Дому. Вспомнила, как тогда сливались страх, волнение и предвкушение. И вот она снова здесь: больше не опасается отца, не ненавидит Норта и Дейлу, не жаждет начать новую жизнь. Но тот самый трепет вернулся, сковывая по рукам и ногам: словно сейчас стукнет 9:00 и двенадцать учеников побегут на первый урок.       

***

      И когда она успела свыкнуться с собственной смертью? Неужели в ту минуту осознания посреди двора Змиулана она поняла, что умрет? Но разве такое возможно? Почему – ведь в ее сознании прошло буквально несколько десятков часов – Василиса так отвергала свою жизнь?       Василиса с прадедом успели пройти лишь часть внутреннего двора, остановившись на полпути ко входу. На расстоянии нескольких сотен метров плохо видно лица: вот выходит отец, дверь за ним почти захлапывается, выбегает Миракл, толкает отца в плечо… отец застыл, глядя на них.       Все – статуи. Никто, кажется, даже не дышал.       Первым очнулся Родион. Он с силой потянул каменную Василису за собой.       Отец постарел: морщины у глаз и на лбу залегли глубже, в волосах перемешалась белесая седина, плечи опустились, испортили его почти военную выправку. Для Василисы битва, заточение Астрагора, отец без сознания были словно вчера. Для застывших отца и Миракла прошло больше двух месяцев. Для всех время убежало. Два месяца, столько дней, столько часов мыслей. И только сейчас, приближаясь к отцу, она осознала – всеобъемлюще, бесповоротно, и осознание сковало ее едва воскресшее тело. Вот – он уже почти на расстоянии вытянутой руки – живой…       Он не двинулся. Миракл отшатнулся:       – Какого черта?! Что тут происходит?!       Прадед затараторил, даже заикался. Миракл прожег непонимающим и взбешенным взглядом в Василисе несколько дыр. Только отец, казалось, вообще не слушал. Его пустые глаза – в лихорадочно горящие василисины.       – Что за бред? Нортон, скажи что-нибудь! Нортон!       Миракл впадал в панику, Нортон – выпадал из реальности, Василиса все тонула в пустоте отцовского лица. Словно не существовало ничего, что могло бы привести их всех в чувство. Вот же он… только руку протяни.       – Миракл, вот, стоит перед тобой! Вот! Думаешь, я фокусы показываю, гаденыш?– распалялся прадед.       – Нортон!!! Ладно, – Миракл рывком поддался прямо к Василисе – его яростное лицо на близком расстоянии отдавало жаром. – Когда Василиса очнулась после нападения Шакла, что первое я ей сказал?       – «Живучая. Я сейчас даже завидую».       – А при первой встрече?       – Что рад, что я не похожа на отца.       – А что…       В два шага отец оказался рядом с Василисой, оттолкнул Миракла и – впервые, впервые в жизни – обнял.       То, о чем она так мечтала, что столько раз воображала: отец и дочь – самые обычные, которые постоянно друг другу улыбаются, обнимаются, проводят время вместе. И никакой непреодолимой пропасти не существует. Сейчас она понимала: этой пропасти никогда и не было. Он всегда был ее отцом, она – его дочерью. Она могла написать ему тысячи писем, тысячу раз сказать «папа», тысячу раз вот так прикрыть глаза, утыкаясь в плечо. Одеколон отца – древесный с перечными нотами, тело напряженное, сплошь из мышц, и руки у него очень сильные. Щеки колючие от легкой щетины. Ему не нужны были ни вопросы Миракла, ни объяснения Родиона: он не нуждался ни в каких доказательствах. Он бы узнал своего ребенка из тысячи, даже если бы похоронил. «Отец», трещало в голове, «отец, как мне не хватало тебя всю жизнь».       А что, если бы тогда он умер? Если бы прадед ошибся? Василиса крепче обняла его, так сильно, так крепко, как должна была сделать давно – до новогодней ночи, до Астрагора, до войны.       – Прости меня, – прошептали они одновременно.       Так они и стояли, заполняя пропасть двух ужасных месяцев, которые она никогда не догонит. Стояли, пока перечно-древесный запах не стал и частью Василисы. И пока Миракл, стоявший напротив, не расплакался.       

***

      Перестановки в Доме смазались в ее глазах: все шло ходуном. Сердце билось ровно, размеренно, но сознание плыло. Вот – она сидит на диване, рядом отец – молчит, не сводит с нее глаз. Василиса боялась, что он немного сошел с ума. И несмело взяла его за руку. Он чуть сжал ее пальцы в ответ.       Миракл с прадедом, полная противоположность тихих Нортона и Василисы, рассыпаются в эмоциях, говорят, спорят о чем-то важном. Вот Норт, Дейла, Николь – у всех абсолютно одинаковые лица: конечно, пораженные до глубины души. Василиса не могла отвести глаз от Норта: только сейчас добежало осознание его освобождения, осознание их совместной, плечом к плечу, битве, осознание его возмужавших черт лица. Он первый очнулся – протянул руку в ожидании рукопожатия.       – Я рада, что ты дома, – прошептала Василиса, надеясь, что больше никто ее не услышит.       – И когда последний раз мы находились тут одновременно? – едва заметно улыбнулся брат.       Второй очнулась Николь: медленно подошла к сестре, очень несмело, все вглядываясь в ее лицо, обняла. Василиса обняла в ответ. Но очаровательная сказка о прощении, принятии и дружбе кончилась на расстоянии от Василисы до Дейлы: казалось, всего пару метров, и все со стороны видели так же. На деле – очень много лет, и их Василиса тоже не заполнит. Она в легком ужасе ожидала реакции сестры, но ее и не последовало. От чужого давления и немого ожидания стольких людей, Дейла была готова расплакаться. Ни слова, ни улыбки, только дрожащие губы. Дейла присела на край кресла, опуская голову. Николь с Нортом растерянно переглянулись. Василиса тихо отошла, возвращаясь на место рядом с отцом.       Миракл растерянно оглядывал каждого – но все молчали. Для него всеобщая растерянность была невыносима. Первый шок прошел, сейчас он в стадии принятия, когда не может молчать и сидеть. Он допытывал Василису о ее самочувствии, о том, как она выбралась из гроба, допытывал прадеда – как он узнал, как понял, когда надо появиться – но друга допытывать не решался.       – Я так понимаю, Родион, за этим ты созвал срочный совет в Чернолюте?       – Да. Простите мне мой эгоизм: лучше я объясню ситуацию всем сразу, чем жизнь моей правнучки станет слухом.       Миракл с прадедом переговаривались, отец откинулся на спинку дивана, буравя взглядом столешницу, Норт с Николь перешептывались, явно не понимая, что они тут делают, а Василиса посматривала на Дейлу: у нее тоже дрожали руки, она тоже ерзала, не зная, куда себя деть, что делать и как быть.       Дверь распахнулась. На пороге появилась мама.       

***

      Василиса привыкла к горячности мамы и холоду отца, она была уверена, что знает их поведение наизусть. Но как ошарашила ее заторможенность отца, так ошарашила и реакция мамы. Лисса вглядывалась в дочь, а потом прижимала к себе, мертвой, грубой хваткой, и снова отстранялась, смотрела сквозь, зло, ничего не понимая. Слезы опять скапливались в глазах Василисы – неужели мама не верит, что это она, ее дочь? Василиса бормотала что-то про меч, Астрагора, пророчество, и та снова обнимала ее, и снова отстранялась. Прадед почти слово в слово пересказывал то, что объяснял отцу и Мираклу, и тут мама пришла в себя. Вернее сказать, вышла.       – Старый манипулятор, – прошипела она, – то есть все это время – все это время! – знал, что моя дочь жива, и ни слова не сказал за два чертовых месяца? – Лисса обернулась к Родиону, тот поднялся, словно готовый отступать, а мама повышала голос. – Ты знал! Знал, твою мать, что ей нужен был этот чертов меч, что она должна умереть, а потом воскреснуть, и заставил всех нас проходить через это?! Ты заставил мою дочь сунуться к Астрагору, ты заставил ее убить себя! Ты, старый идиот!       – Мам, – Василиса дернула ее за руку, но та уже вообще ничего не видела и не слышала: ее взгляд, ее голос, движения, все стало горячным и разъяренным.       – Лисса. Все было не так.       – А как было? – она метнулась к прадеду, но рядом возник Миракл, не давая ступить и шагу. – Как было, скажи мне, болван! Почему всегда, что бы ни случилось, ты остаешься в выигрыше? Кто бы ни страдал, кто бы ни погиб – твоя дочь или твоя внучка – ты всегда все знал и ко всему готов? Почему тебе насрать на свою семью? Почему? Ответь мне! Отвечай!       – Я ничего не знал о пророчестве до. О природе клинка – все были догадки, – адски спокойно отвечал прадед. – Это Хронимара помогла мне разобраться. Сама понимаешь, я не мог…       – Нет, не понимаю! Не понимаю! Все ты мог! Все! – тут медленно поднялся отец в ответ на панический взгляд Миракла. – И опять эта старая карга! Господи, когда она перестанет портить жизнь моей семье! – отец мягко положил руки ей на плечи, разворачивая к себе. – Когда вы уже от меня отстанете! Оставите в покое меня и мою дочь!       Лисса била его кулаками по плечам:       – И ты такой же! Как и твой поганый дед! Вы отняли у меня семью! Снова! Снова!       Миракл и Родион тихо отошли. Отец – сплошная решимость: ни лишнего слова, ни лишнего движения. И мама почти упала на него, обвивая руками шею, и заплакала. Отец гладил ее по волосам, прикрыв глаза. А Василиса все смотрела на Дейлу: тоже бледную, потерянную. Ей тоже – да так же, как и всем здесь – снова приходилось мириться с неотвратимой реальностью.       

***

      И Лисса, и Василиса могли бы перенести всех в Чернолют, но молчаливо и коллективно было принято решение ехать на машине: всем нужно было время. Задетый прадед вел другую машину, с ним ехали – зачем-то тоже – тройняшки, больше, чем кто-либо пораженные случившейся сценой. Василиса на машине Миракла, сжимая руку притихшей мамы, впереди сидел отец. По какой-то причине сейчас Василису нестерпимо тянуло в Платановую Долину. Хотелось проснуться под стук в дверь верному расписанию Пита, провести утро с Александром, гулять с ним, драться с Грозой и пить чай у Хронимары. И в то же время хотелось навсегда остаться в этой машине, где даже Миракл боялся проронить хотя бы слово. Какой абсурд.       – Письмо, – вдруг вырвалось у Василисы. Отец вздрогнул. – Оно у тебя?       Под косые взгляды, отец вытащил из внутреннего кармана пиджака сложенный пополам листок – ровно в том виде, в котором она оставила его на столе в розовом домике. Вышло ужасно нечестно – если она догадывалась, что может умереть, то почему написала только отцу? Ни Фэшу, ни друзьям, ни даже маме? Но Василиса смотрела на ровный лист в пальцах отца и понимала, что все сделала правильно.       – Ты читал?       – Читал.       – Что за письмо? – очнулась мама.       «Самое важно в моей жизни», думала Василиса, заливаясь краской от того, что оно действительно попало ему в руки. Она бы очень хотела объяснить маме, что это за письмо, и почему оно только у отца, но не могла. Никто бы больше не понял. Отец убрал письмо обратно.       Лишь раз она бывала в Чернолюте – прошлой весной учеников сюда возила бабушка. Это была резиденция – что-то между Домом и Платановой Долиной. Несколько больших домов в центре – учебные и жилые для учеников корпуса, с десятка два небольших домов для учителей, гостей и работников по округе. Все минималистично, из серого или темно-красного камня, в скандинавском стиле с налетом ностальгической старины в виде огромных окон и витиеватых лестниц. В округе цветастые летом садики, небольшие парки и поля. Чуть дальше – огромное озеро. Прекрасное, даже в мартовскую погоду, место, в котором Василиса мечтала однажды пожить.       – Воскресенье. Все разъехались по делам, в город, – прокомментировала Лисса необычайную тишину, – я так понимаю, пока мы Василису прячем?       – Да, – сдержанно ответил прадед, выходя из машины.       – Театр абсурда.       – Никогда не мог устоять перед дешевым драматизмом.       Прадед и мама метали злые взгляды. Миракл спешно повел Василису к главному корпусу, но у входа она застопорилась. Напротив широкой лестницы стоял каменный бюст, с лицом бабушки.       – Полчаса, – сказал подошедший к ним отец, тоже разглядывая статую, – у нас есть прежде, чем кто-то приедет.       – Похожа.       – Да. Очень.       Василиса успела зайти в свою комнату – захватить пальто нужного размера вместо огромного прадедского: ничего в ней не изменилось, казалось, даже пыль не осела на фотографиях, прикрепленных к доске. Одну из них она почему-то взяла с собой – где все вшестером они, в первый день лета, на пикнике у пруда. Сейчас, сидя в небольшом кабинетном помещении, она разглядывала эту фотографию. И слушала, как за стенкой ругается мама:       – Это идиотизм. Мы собираем людей, он рассказывает всю эту историю, а потом под свет софитов выходит Василиса? Мы что, в кино?       – А ты хочешь, чтобы люди теряли сознание до того, как успеют понять, что произошло?       – Ты понял, что я не это имела ввиду.       Родители тоже вошли, Василиса не успела убрать фотографию, и взгляд мамы тут же за нее зацепился. Она села рядом на диван, отец остался стоять у входа, опираясь на косяк.       – Маар иногда ведет уроки у малышей, – улыбнулась она.       – Правда? Вот уж неожиданно.       – Да, знаю. У него здорово получается. А Диана отличный управленец. Часто выручает меня.       Разговор про друзей больше не клеился. Василиса и не хотела ничего про них знать – сейчас, рядом с мамой, рядом с таким тихим отцом, это было бы уже слишком. Вспомнилась сцена – одно из страшных видений, которые показывал ей жуткий голос темной силы: как Миракл произносил речь на ее похоронах, а родители были вместе. Сколько бы вопросов она хотела им задать, столько всего хотела узнать. Но ее смерть – даже такая – не могла поменять все.       Василиса рассказывала о своих последних месяцах жизни. Судя по отстраненным взглядам, для родителей это все случилось слишком давно – как будто бы время при Астрагоре утекло в далекое прошлое, стерлось из памяти. Мама сняла с шеи ее медальон и вернула дочери. Мурашками пробежала мысль: «нельзя носить вещи покойников».       – Почему ты это сделала?       «Почему?»       Комом в горле сжалась страшная мысль о том, как часто мама хотела бы это спросить. «Как ты справилась? Как ты жила дальше?» хотела бы спросить Василиса, но боялась. Мама не боялась ничего. «Он убил бабушку», «он хотел убить Фэша», «он добрался бы до вас», «мы должны были победить», «я словно всегда знала, что должна была умереть». «Но почему именно ты, Василиса?», «почему мой ребенок?», «почему?»       – А как бы я позволила кому-то другому? – криво улыбнулась она. Возможно, отчасти это было правдой. Про бабушку говорить не хотелось.       Отец хмыкнул. Он отвернулся, явно сдерживая непрошенную улыбку. Мама окатила его ледяным взглядом:       – Смешно? Кстати, абсолютно твоя порода.       – Думаешь? А лет двадцать назад не ты ли говорила то же самое?       Взгляды искрились: полные злости, сарказма и какого-то абсурдного смеха. Как в компьютерной игре, Василиса практически видела перед глазами список эмоций, которые могли бы подойти под ситуацию, ей надо было только выбрать. Но все было бредом. Кроме, наверное, письма в кармане отца, раскрытого медальона. И кольца, которое почему-то стало большим, и все норовилось свалиться с пальца.

***

      Василиса опасливо бродила вдоль стены большого учебного кабинета – из приоткрытой двери доносился гул голосов, а когда заговорил прадед, Василиса осела на пол, уткнувшись носом в колени. Он очень подробно, не спеша, пересказывал все то, что вкратце говорил родителям. Любое слово, любой смешок или особенно протяжный вздох впивался в нее как ядовитый наконечник стрелы. Со лба мелкими каплями стекал пот.       – И что ты хочешь сказать? – колоколом раздался голос Фалькора Ляхтича. – Твоя внучка жива?       Сердце чуть не сбежало из груди: почему он тут? Почему, почему, почему? Прадед выдержал долгую паузу:       – Да. Она жива.       Громкость зала взлетела до максимума: даже примерно не получилась прикинуть, сколько же там человек? Из знакомых голосов она уловила только Фалькора.       – Старый врун! Это не смешно! – крикнул кто-то.       Василиса попыталась представить, что все в холле – игрушки. И, едва поднявшись, дернула дверь. На секунду мир из острого и напряженного стал мягким и тягучим, как сироп. Все лица поплыли, сливаясь в длинную смазанную линию. Она пыталась уловить хоть кого-то, но тонула в игре собственной психики. Пока не увидела отца – и мир снова стал острым.       Из толпы, отталкивая пораженных людей, выбежала Захарра. Ни на секунду не останавливаясь, она подбежала к Василисе: и словно ток прошел через грубое объятие. Они заплакали одновременно, хватаясь друг за друга, чтобы хотя бы не упасть.       – Василиса, это ты? – рыдала Захарра. – Это правда ты?       – Это я, Захарра, – заикалась от слез она, снова и снова обнимая подругу. Они что-то говорили друг другу, кивали, и не слушали. Василиса пыталась утереть ее слезы, но Захарра все не могла успокоиться, и Василиса сама рыдала все больше. Будто они обе сдерживали слезы годами, и все выходили в эти несколько минут. – Это я, Захарра, это я, я жива… жива.       Казалось, они даже всхлипывали одновременно. Захарра не переставала плакать, когда ее мягко оттолкнула Диана. Диана даже не моргала: просто смотрела на нее и придерживала Захарру за плечи. Последний раз, когда они виделись, Диана спасла ее, чуть не пожертвовав собой. И Василиса зашлась в новых рыданиях, кидаясь в объятья лучшей подруги. И поздно заметила, что совсем рядом стоял Маар.       – Василиса, Василиса Огнева! – чуть ли не кричал Маар, пока они с Дианой цеплялись друг за друга. – Ты все равно должна мне подарок на день рождения!       Девочки рядом и люди вокруг смеялись, пока и пострадавший именинник обнимал подругу:       – Ну чего ревешь, – мягко пожурил он, – я, кстати, вообще не удивлен…       Ник держался в стороне этого сумасшедшего всплеска эмоций. До его уха все доносились фразы «чудо», «это же просто невозможно», «вот это подарок семье». Люди – их союзники, оставшиеся после войны, учителя и ученики Чернолюта, какие-то Драгоции, приехавшие с Роком – которые видели Василису дай бог раз в жизни, толпились вокруг, глазели и вздыхали. Зачем надо было собирать такую толпу? Почему нельзя было сообщить о таком сначала самым близким? Хотя, возможно, именно толпа сдерживала его от шокового обморока. Наконец, Василиса заметила, как он топчется поодаль. Думала наверное, что он не верит. Ник, на удивление, поверил в самую первую секунду – но, как и всегда, был слишком занят Фэшем. Он свалил еще до того, как объявилась Василиса, а Ник бежал за ним, гадая, что же в этот раз делать с этими двумя. А сейчас Ник… просто боялся грохнуться. В тот самый шоковый обморок.       К Василисе тут же прилипли какие-то чужие люди, бывшие учителя, его отец, толпа стеклась очень быстро. Но Василиса отталкивала каждого, чтобы крепко схватить Ника за руку. Колени все-таки дрогнули.       

***

      Василиса с испугом ощущала облегчение: обмороком Ник ненадолго притянул всеобщее внимание к себе.       – Ты как? – спрашивал Константин, ребята выглядывали с его плеча.       – Немного… в шоке… – бормотал Ник. Кто-то рядом посмеивался. – Нет, ну вы меня тоже поймите…       – Да уж, безумие какое-то, – хмыкнула Захарра.       – Безумно даже для нас, – улыбнулась Диана.       Константин помог вывести Ника на улицу, тот уселся на ступени, ребята попадали рядом. Краем глаза Василиса видела, как взрослые подходили к маме и отцу и пожимали им руки, стучали по спине, видимо, поздравляли. В толпе она все пыталась ухватить Ирину, но та не появилась даже рядом с Мираклом.       – Так ты жива? – спросил Ник.       – Жива.       – Но как?       – Ты что, не слушал? – Маар ткнул его в плечо. – И что у тебя с лицом? Не рад?       У Ника действительно был такой вид, будто все это только путало ему карты. Ник пнул друга по ноге:       – Придурок, как скажешь что-то… Просто сейчас вы захотите узнать, где Фэш…       – А ты не знаешь, – сказала Захарра.       – А я не знаю.       – Ты сам-то как? – Василиса едва коснулась плеча Ника, казалось, он был чересчур напряжен. Но Ник улыбнулся, щеки порозовели.       – Мы снова вместе.       Ребята затихли, каждый про себя смакуя смысл этих слов. Они украдкой поглядывали на Василису, пока та рассматривала их, не стесняясь: как они жили? Что делали? Что чувствовали, когда поняли, что Астрагора больше нет?       Они сидели на улице, без курток, на ледяных ступенях – но никто из них не чувствовал холода, не замечал людей, косые, прилипчивые взгляды. Никто не говорил. В последний раз все вместе они… виделись в далеком октябре. Василиса вспомнила фотографию из кабинета отца – фотография Ордена Дружбы.       Им же повезло больше, гораздо больше, чем должно было.       Вдруг Захарра завертелась, оглядывая небо, словно искала повод закончить этот момент:       – Тучи появляются.       – И что, замерзла? – спросил Маар.       Захарра зябко передернула плечами:       – Снег пойдет.       – И что… а-а…       – Ты точно не знаешь, где Фэш? – спросила Диана у Ника, тот снова пожал плечами.       – Нам нужно найти его до снега, – пояснила Захарра непонимающей Василисе.       – Нет, – вдруг грубо отрезал Ник, – пускай идет только Василиса.       – Чтобы что? Так он точно не поверит.       – Поверит.       – Не поверит.       – Поверит!       – Я согласен с Ником, – громко прервал спорщиков Маар, – пускай идет только Василиса.       Диана промолчала. Василиса уже перестала отслеживать скорость биения своего сердца, но волнение накатывало еще и еще только от этих загадочных, смущенных взглядов. Почему они не могут найти Фэша все вместе? По человечески поговорить наконец друг с другом? Во что он не поверит, в ее существование? И причем тут снег…       – Он точно где-то у воды, – Ник махнул рукой на восток от резиденции – в полукилометре отсюда сверкал лед на озере.       – Ты все поймешь, – прошептала на ухо Диана. Василиса еще долго смотрела на подругу, прежде чем встать со ступенек. Захарра, насупившись, вглядывалась в озеро. Ее глаза еще до конца не высохли от слез.              

***

      Василиса, захватив пальто, по липким сугробам добрела до берега: лед подтаял, скапливались небольшие лужи, в которых ярко отражались лучи. Тучи еще были далеко: солнце светило нещадно. Щурясь, Василиса упустила момент, как чуть не столкнулась с Дейлой. Она увидела хрупкую фигурку издалека, но разве такую встречу можно предугадать? Сестры остановились, разглядывая друг друга. «Привет, Дейла. Как твои дела?» – мечтала бы спросить Василиса. Сейчас взгляд сестры потух. И она обошла Василису, не сказав и слова.       У берега, на склонах, росли деревья – но этот участок был как на ладони, без единого кустика. И высокую узкую мужскую фигуру ближе к воде она разглядела слишком хорошо. Василиса знала, что не смела делать в его сторону и шага – даже смотреть на него казалось преступлением, но зачем-то пошла. Голова отключилась всего на пару секунд, и когда совесть снова проснулась, ее уже услышали:       – Господи, убирайся отсюда.       Василиса замерла всего в десятке метров, почти по колено провалилась в снег. Марк ни на секунду не оторвался от созерцания природы: и так знал, что она придет. Его голос неприятно резанул по ушам: надломленный, жалостливый – Марк никогда так не звучал. Он не уходил, не поворачивался: только вдруг опустился прямо на снег, вытягивая ноги, и все смотрел на озеро.       – Я же сказал: убирайся.       Но в голосе больше не было и капли присущей ему нетерпимости и жестокости. Мнимое, тягучее спокойствие после слез, навеянное тишиной рядом с друзьями, выплескивались в никуда. Василиса, пытаясь уйти, зарылась еще больше в снег и чуть не упала: как на кладбище, утром, пробираясь вдоль могил. Она видела могилу Микки. Прекрасной, добрейшей женщины, которую она знала так мало. Микка мертва, Василиса – больше нет, а Марк здесь. Она почти ушла, поднявшись выше по склону, и снова обернулась, ни в силах просто уйти.       – Мне жаль. Мне, правда, очень, очень жаль.       – Заткнись, – глухо бросил он, – что ты понимаешь? Тебе снова просто – что? – просто повезло. Как и всегда. Ты еще и бессмертная. Только вот ты, одна, одна из всех.       Марк голыми руками загреб снег, методично лепил снежки и разбивал их о землю. Василиса встала так, что хорошо видела его профиль – острые, как и всегда, черты, хмурые брови. Марку кдва за двадцать, но сейчас он виделся Василисе совсем взрослым мужчиной.       – Я не меньше твоего хочу, чтобы тут сейчас стояла не я, а твоя мать.       Марк потянулся в карман куртки за сигаретами. Медленно щелкнул зажигалкой, медленно втянулся.       Нужно успеть до снега. Василиса завертелась по сторонам, гадая, в какую сторону ушел Фэш. Озеро большое – времени обходить его нет.       – Только Драгоцию такого не говори, – выдохнул Марк. Он махнул рукой в сторону Василисы, указывая направление.       – Хорошо. Спасибо.       Все время – целые годы – Василиса была уверена, что Марк, может, и не плохой, но точно не самый благородный и явно не обладатель огромного сердца. Смерть, забрав несколько месяцев, заставила ее сильно повзрослеть.       Василиса брела, стараясь держаться у берега. Фэш любил воду, даже зимой, он бы не стал убегать дальше в лес. Василиса замерла, хватаясь за выступающую ветвь почти у обрыва к берегу. Солнце клонило к закату, лучи мягко падали на Фэша – всего в паре десятков метров он курил, облокачиваясь на дерево, так быстро, будто проглатывал сигарету.       

***

      – Уходи, – Фэш резко выбросил окурок.       – Почему…       – Ты мертва. Уходи.       Но Фэш уходит первым, отлипая от дерева, и продвигаясь дальше, вдоль берега. Василиса шла за ним и боялась прибавить шаг хоть еще немного. У нее было столько времени на раздумья, столько мыслей и планов, но она убегала от них – убегала, как обычно, казалось, стоит увидеть его, и все слова придут сами, самые нужные и правильные, как приходили раньше.       А сейчас она даже не успела увидеть его лица. И вместо слова вернулся страх:       – Фэш, постой, пожалуйста… давай вернемся, там ребята, они все подтвердят… я знаю, это звучит дико… но, постой, этому есть объяснение… постой…       Он все шел твердой поступью, Василиса почти падала на каждом шагу. Слова сыпались из нее, как из рога изобилия – все до последнего не те, но остановиться она не могла. Она пропустит еще несколько месяцев жизни, но не отступится. Правда, в эту самую минуту, когда Фэш остановился, снова припав к дереву, Василисе казалось, что не она воскресла – а он. А Василиса пережила сотни часов скорби.       – Я же сказал: уходи, – он снова щелкнул зажигалкой.       Фэш похудел. Волосы совсем отрасли, кудрявились от влаги, пару прядей падали прямо на глаза. Пальцы красные от холода, когда подносил сигарету к губам, касались едва заметной щетины, которой у него никогда не было. Она старалась молчать, обдумывала, выглядывала слова в Фэше, но Фэш не был достаточно цельным – Василиса видела его отрывками, как кусочки пазла, как во сне.       – Я не уйду.       Фэш усмехнулся, колечко дыма взметнулось в воздух:       – Я в курсе.       – Я снилась тебе?       Такая очевидная и страшная мысль.       – Бывало.       – Часто?       Фэш тяжело выдохнул, затоптал окурок и снова пошел. Василиса тут же метнулась за ним, но Фэш лишь остановился у соседнего дерева – так, чтобы было видно озеро. Он стоял прямо перед ней, но взгляда не поднимал, Василиса осталась на своей позиции – в десятке метров, прячась в тени.       – Как сейчас живется в Змиулане?..       Он практически рассмеялся. Надо было допытать Ника, Захарру, всех. Узнать про его сны, про то, как он жил, что думал, прежде, чем идти сюда. Не имея на руках никаких фактов, она ничего не докажет. Снова вынул зажигалку, игрался с ней. Василиса тоже наблюдала за огоньком – пальцы Фэша дрожали.       Василиса рассказала, как очнулась в гробу, как встретилась с семьей. Она говорила торопливо, пытаясь понять, поверит ли он хоть каким-то фактам, но Фэш так и игрался с зажигалкой.       – Ник сказал, что я должна пойти к тебе одна.       – Ну да, еще бы Ник сказал иначе, – наконец ответил он.       – Почему? – тихо спросила она, стараясь не терять голову от его внимания, звонкого голоса, дрожащих пальцев.       – Это же Ник меня убеждал, что Василиса больше не воскреснет. Говорил, вот, тогда, в прошлом, все было совсем по-другому. Так не бывает, подумай о нас, о Захарре, об Огневе, как им дается твое баранье упорство. Так не бывает, Фэш, смирись, когда-то нужно научиться жить с этим, – он снова вынул сигарету из пачки, едва не выронив ее.       Волнение циркулировало в воздухе, руки Василисы тоже тряслись. Она подошла чуть ближе, лишь бы разглядеть его лицо, наконец собрать пазл. Все его черты стали острее: сильнее очертились скулы, круги под глазами, ярче казались голубые радужки. Если отец показался ей старее, Марк – старше, то в Фэше она увидела его прошлогоднего – из шестнадцатого века, с крыльца дома Астариуса на рассвете после змиуалановского кошмара. Тогда – уставший, с заживающими ранами – он казался ей роднее. Живее.       Он наверняка ругался, обращался в пустоту, думал, что Огнева опять его обманула, она ему снилась, логичным образом оказывалась жива. И, кажется, Василиса попала на самый хрупкий момент: вынужденного принятия. Вслушиваясь в отголоски его признаний, Василиса, наконец-то, поняла: будь у нее возможность вернуться в прошлое – она бы никогда не оказалось у Алого Цвета.       – Ты был на моей могиле? – неслышный шепот. Но Фэш улавливал каждый звук.       – На похоронах.       Он не верит ей, но больше не уходит, молчит, пока Василиса объясняется, но отвечает на каждый вопрос. Он не приходил на могилу, но был на похоронах, она снилась ему, но он ушел сегодня, так и не увидев ее, не смотрел и сейчас.       Фэш думал, что все это – очередной сон. Но не мог выбраться из него.       Какая же Василиса дура. Сделала еще шаг – Фэш машинально поднял глаза – и они оба застыли.       Все вокруг и все внутри словно взорвалось от напряжения, страха и удушающей тоски. Он был так близко – Фэш, ее Фэш, но все наломанные дрова свалились прямо под ноги, и дальше пробраться не получалось.       Василиса опустила голову – и отступила назад. Но Фэш больше не отводил глаз: он рассматривал ее уже с интересом, пытаясь понять природу этого сна – так думала Василиса.       – Раз ты не веришь мне, – прошептала она, – и тебе кажется, что все это, может, сон, и ты скоро проснешься… расскажи мне. Ту ночь в Змиулане, что случилось потом? Может быть… ты выговоришься хоть так, и станет легче. Ты же ни с кем не говорил об этом, да?       Василиса жмурилась от уровня бредовости в каждом слове, Фэш щурился, пытаясь что-то в ней разглядеть. Пространство затопило молчанием, давило на плечи, подкашивало ноги. На секунду лицо Фэша стало привычным – с выгнутой бровью, легкой ухмылкой, расценивал, как бы похлеще ответить – но лишь на секунду.       – А зачем с кем-то говорить? Чтобы что? «Вы все, обратите на меня внимание, мне грустно! Диана, наконец-то ты пришла в себя, мы уж думали, ты тоже не выберешься, как, успела принять, что чуть не умерла зазря? Захарра, любимая сестра, ты потеряла подругу, но меня послушай, обязательно выслушай». О, кто еще? – Фэш распалялся, с силой кинул пачку о землю. – Может, Нортон Огнев? Может, с ним поговорить? Изольем души друг другу, похлопаем по плечу, так это должно работать?       Фэш трясущимися руками подобрал сигареты, взгляд бешено метался, думал, что можно еще кинуть. Запрокидывая голову, он рассмеялся истеричным, злым смехом:       – Да, отличная идея. Выговориться. Чтобы проснуться и понять, что нихера не изменилось. Да, великолепно.       Она молча наблюдала за метаниями Фэша. Настолько долго, что не придумала больше ничего. Фэш вдруг опустился на землю, облакачиваясь на ствол, отвернулся к озеру и снова достал сигарету.       – Мы все были в этом кошмаре. День – похороны, следующий – союзники зовут отпраздновать победу над Астрагором. И так по кругу. Скорбь, возведенная в абсурд. На Огнева смотреть невозможно было. Сам чуть не погиб.       Василиса тихо тоже опустилась на землю, припала головой к дереву. Замерзла ужасно, но да наплевать на холод. Наплевать.       – Пока в отключке лежал, каждый второй Драгоций намеревался его убить. Сейчас руки друг другу жмут. «Все время у нас была общая цель – избавиться от тирании Астрагора. И мы ее достигли». Совсем тронулся. Кто мы? Кто? Я не мог тогда отвлечься на Духа, не мог задержаться в его сознании дольше нескольких секунд. Иначе Огнева прикончили бы. И меня с ним заодно. Могло ли что-то случиться по-другому: если бы его не ранили, если бы я был сильнее? Конечно. Все бы случилось по-другому.       Несмотря на ужас всего того, о чем рассказывал Фэш, его пустой взгляд в никуда, и уже словно сотая по счету сигарета, казалось, что дело идет к успеху. Он говорил, как обычно: с расстановкой, твердым голосом, он говорил.       – Он пришел в себя, тут же попытался завладеть сознанием Духа, но он был уже одной ногой в могиле. Все как заколдованные пялились на это световое безумие. И я, идиот, даже не подумал, чьих рук дело. Но все кончилось слишком быстро. Я… я почувствовал, что его больше нет. Как будто… тело стало таким легким, мыслей в голове не осталось. Как будто мы были повязаны, и веревки обрезали. Все стоял, оглядывался, не знал, как проверить истинность своего счастья. Наслаждался этим странным моментом. Огнев сразу к фонтану. Обошел его с другой стороны… и… Ник. Как будто из ниоткуда появился рядом. Ничего не говорил про Астрагора – и тут до меня начало доходить, –Фэш постепенно сникал, все больше отдаваясь воспоминаниям. Сейчас он вминал окурок в снег, тело его совсем расслабилось, будто Фэш сейчас уснет. – Огнев все был за фонтаном, к нему подошла Лисса. Когда она закричала, Ник уже тащил меня оттуда. Я все понимал, не понимания ничего, рвался к этому проклятому фонтану, а он что-то болтал про обещание.       «Ник, обещай мне, что будешь рядом с ребятами. Рядом с Фэшем».       – Говорил, что я не должен этого видеть. Я так и не увидел. На похоронах не подошел к гробу. На могилу не ходил. Только тогда рвался… просто как безумный. Отталкивал Ника, почти дрался с ним, добежал до Алого Цвета. Рядом со спиной Огнева увидел… только руку увидел. Константин меня «спас», вовремя оттащил куда-то, приказал не двигаться. Я спрашивал, где Захарра, Диана, они даже ответить мне ничего не могли. В этом бедламе, среди криков ничего не было понятно. Кроме одного.       Василиса утерла слезу, громко шмыгнула носом. Фэш косо покосился на нее, будто такая реакция была неуместной. Становилось слишком тяжело.       Она догадалась, почему Фэша нужно вернуть до снега. Когда погиб Астрагор – все погодные «чары» спали, настоящая погода вернулась в замок. И в Змиулане впервые пошел снег.       И наверняка стало холодно – как сейчас.       – Последнее, что помню… Столетт появилась, еще кто-то был, вроде бы… Она прошла по двору, и остановилась рядом со мной, сказала тогда Константину: «Значит, пророчество исполнилось. Девочке пришлось погибнуть».       Фэш окончательно отдался воспоминаниям: вытянул ноги, безвольно опустил руки, он смотрел в сторону Василисы безжизненными глазами – куда-то сквозь нее, сквозь деревья. Говорил уже тише, с долгими паузами:       – Все. Дальше как в тумане… ненавижу это слово. Что-то делал, спал, наверное. Очнулся, когда однажды Диана зашла с просьбой: сказала, что Захарра не хочет идти на похороны, мол, помоги. А кто хотел? Я сам туда не собирался. До сих пор не понимаю, зачем пошел, зачем вел туда Захарру. Это был ад. Все подходили к Огневым, скорбели, благодарили за дочь, за то, что всех спасла, как будто бы им было не наплевать на все их слова. Благодарности… за «спасибо» обменять жизнь своего ребенка – хорошая сделка. Все подходили к гробу, прощались… невыносимо было видеть их всех. Если бы не Ник и Маар… в общем, я не мог уйти. Миракл подходил ко мне, спрашивал, не хочу ли я сказать прощальную речь? Ничего я не говорил: ни на речи Миракла, ни когда закапывали гроб, ничего. Но… сказать нужно было. Когда все расходились, я остался у могилы. И Огнев остался. Но я же не мог просить его уйти. И второй раз сам прийти не смог бы. Он тогда похлопал меня по плечу… Поддерживал какого-то левого пацана на похоронах своей дочери.       Небо заполоняли тяжелые, серые тучи, но Фэш не замечал. Василиса тоже не смела.       – Я так и не сказал. Даже мысленно не обращался. В тот день я вернулся и зачем-то зашел в ее комнату – а там ничего не изменилось, конечно... Фотографии повсюду, вещи… даже запах тот же. Казалось, что еще немного, и она зайдет. И с каждым разом уверенности прибавлялось: я заходил, рассматривал фотографии, вспоминал, когда они были сделаны. Потом смотрел всего на несколько фото в день, чтобы на подольше хватило. А потом начинал сначала. Лежал на кровати, иногда брал вещи на столе, на полках. Брал и ставил обратно. Когда я стал засыпать в ее комнате, Ник совсем забеспокоился. Но тогда стала сниться она. Я ненавидел эти сны – просыпался, а в этой комнате только я один.       Фэш замолчал. Василиса ждала, но он как будто бы исчез. И тогда рискнула:       – Что я делала в твоих снах?       Он снова посмотрел куда-то сквозь нее:       – Обычно – ничего. Ходила рядом, как призрак, как будто бы звала с собой, но когда я старался до нее хотя бы дотронуться – ускользала в никуда. Этот сон, – он поерзал, подозрительно огляделся, будто впервые видит это место, – другой… В общем, ребята старались не оставлять меня одного ни на минуту: а я все больше и дольше пропадал в ее комнате. Говорили, что так можно сойти с ума. И тогда я ответил, что Василиса жива. Как ее может не быть, если пространство вокруг буквально дышит ею? – он бросил еще один осуждающий взгляд на раскрасневшуюся от слез Василису. – И однажды в комнату зашел Нортон Огнев. Пытался со мной поговорить… что он мог сказать? Как идиоты, сидели молча, пялились в стену. Но я вдруг понял, что он не верил. Никто кроме меня не верил. Только Маар что-то бубнил, говорил, что и такое может быть, да… Время шло, фотографии кончались, кончались вещи, пропал запах комнаты, я совсем к нему привык. Пространство… стиралось. Но я верил. Если бы все вокруг не смирились... А когда Рок приехал и позвал нас с Захаррой вернуться в Змиулан… Я думал, что скорее умру. Но ребята разъезжались, мы не могли видеться каждый день, и у Захарры в Доме остался только я. А я все время был в комнате Василисы.       – Это… ужасно, Фэш… мне так жаль, – прошептала она, – я до самого конца не знала, что... умру. У меня были подозрения, опасения, я была готова рискнуть всем… наверное, как и почти каждый из нас. Но иначе бы умер ты. Иначе бы Астрагор забрал тебя или кого-то еще. Я оказалась там, и пути назад больше не было… прости… прости, прости, прости… – она мотала головой, путалась в своих же волосах, старалась исчезнуть и не заметила, как Фэш неотрывно наблюдал за ней.       – Да, – контрастно громко ответил, – в стиле Василисы Огневой. Ты плачешь?       – Конечно, – истерично рассмеялась Василиса.       – Ну да, – стушевался вдруг Фэш, – бывает.       – Но почему ты решил уехать в Змиулан? Разве ты не ненавидишь это место?       – Ненавижу. Ненавидел… не знаю. Просто не мог больше мучить Захарру. Но и в Змиулане я приходил в библиотеку, вспоминал ту ночь, выходил на балкон, думал, что с той стороны леса, в Платановой Долине , она так же смотрит в мою сторону, и мы скоро встретимся. Но в Змиулане снов больше не было. Я ждал, но там она мне больше ни разу не приснилась. Ведь в Змиулане ты действительно умерла.       Она дрогнула. «Ты».       Но Фэш уже и сам забыл, о чем говорил, вглядывался в небо – с которого мелкими хлопьями падал снег…       Василиса вскочила: что делать? Телепортировать его отсюда? Надо коснуться… Но с Фэшем ничего страшного не происходило. Он тоже поднялся, неотрывно наблюдая за снегом.       – Фэш. Во снах тоже шел снег? И тогда я исчезала, да?       Никакой реакции.       – Фэш, я никуда не исчезну. Это не сон.       Василиса уже и сама слабо верила, что существует в реальности. Ее все еще ломала дереализация, но сейчас приходилось держать сознание под контролем. Хоть и выходило все сложнее. Василиса поддавалась панике: говорить что-то бесполезно, он уже не слушает, даже не слышит…       – Пойдем, – прошептала она, медленно шагая к нему, – пойдем отсюда.       Фэш уже смотрел перед собой, все избегая Василису. Как будто бы боялся ее:       – Пойдем со мной, Фэш.       Выход к Чернолюту был только через нее. Не глядя, он решительно ступил несколько шагов, но Василиса больше не думала – перегородила путь – он отшатнулся, выругался, но все-таки заметил ее и снова застыл. Так он близко... Василиса упрямо держала руки в карманах пальто, самообладание иссякало с невиданной скоростью. Надо коснуться его – как же хотелось коснуться…       Василиса неспешно вынула руку, вытянула ладонь так, чтобы не задеть его, но показать:       – Почему кольцо вдруг стало таким большим?       – Это мое кольцо, – прошептал Фэш ошарашено, – попросил Маара поменять кольца… когда… когда…       – Тогда забери. Если хочешь, чтобы сон кончился – подойди и забери, – она сняла кольцо, показывала, что не обманывает, – и я отстану.       Всего пару секунд потребовалось на раздумья: он, в отчаянии, желая только уйти, протянул руку – и Василиса, уже не отдавая себе отчета, коснулась его – мягко и так грубо одновременно. По Фэшу словно пробежал разряд тока. Аккуратно она коснулась еще раз, мягко взяла его ладонь. Кажется, никогда она не видела его таким бледным.       – Почему, – тяжело дышал Фэш, – почему ты.. твои руки? Они… теплые.       – Грела в карманах, пока слушала тебя… Дай я надену. Оно же твое.       Фэш держал дрожащую руку. Но Василиса просто схватила его и не отпускала.       – Ты сказала, что отстанешь.       – Я обманула. Хотела, чтобы ты подошел ближе.       Он больше не говорил, не шевелился. Как кукольное, Василиса подхватила его запястье, на обмороженные пальцы мягко натянула кольцо. Ее сердце как будто бы уже стучало в голове: он дал себя коснуться, она чувствовала тяжелое дыхание рядом, держала кольцо… Василиса подарила ему долгий взгляд – возможно, такой же непонимающий – нежно взяла его за плечи, как будто собираясь обнять. Видимо, тело Фэша сработало рефлекторно – он коснулся ее локтя, и так же ошарашено уставился уже на него. Спустя время, как завороженный, он медленно провел руку выше, до плеча, ледяными пальцами едва дотронулся ее шеи, лица. Подхватил подбородок. Возможно, ей казалось, но взгляд Фэша становился яснее, словно внутри носилась мысль, которую уже можно принять, можно поверить, и никто его в этом не переубедит. Из ее глаз уже в который раз текли слези – но эти были особенно горячими.       – Нет, – едва разжал губы Фэш, – этого же… просто не может быть. Так не бывает.       Василиса едва улыбнулась, на лице Фэша зеркально мелькнула улыбка, и глаза заблестели. Слез Фэша она бы точно не выдержала: Василиса обняла его, зарываясь в пальто, пытаясь провалиться вовнутрь Фэша. Его тело дрожало от и до, такими же дрожащими пальцами он провел по волосам, едва отвечая на объятия.       – Это я, Фэш. Правда, я. Я действительно умерла, но… я здесь. Ты был прав. Никто не знал, никто не верил, но я здесь, Фэш. Я больше никогда тебя не оставлю. Я всегда буду рядом с тобой. Позволь мне, – бормотала Василиса. Фэш обнимал ее за плечи. Они тряслись, как осиновые листы, но не отходили. Молчали. Задул ледяной ветер, снег кружился вокруг…       Вдруг Фэш схватил ее за плечи, отстранился. С него спала пелена – даже лицо выглядело по-другому, осознанно, по-человечески, и Василиса тоже поняла – это все реальность.       – Знаешь, что тебя сейчас… выдало? – вдруг спросил он, продолжая крепко держать Василису за плечи.       – Что?       – Волосы. Всегда представлял тебя только с длинными…       – Поэтому тоже решил отращивать?       Они улыбнулись друг к другу.       Поцелуй вышел таким же, как момент: искрящим, целительным и болезненным. Как сон после долгих бессонных ночей, теплый хлеб после голодных дней, мечта из детства, о которой успел забыть. Как великая награда – настолько нереальная и непривычная, что на языке оставался горящий привкус боли.       Как ушат ледяной воды – посреди лета, но до трясучего холода – почти два года назад в доме отца с руки брата, когда начался этот бесконечный путь, приведший ее, наконец, к целому ледяному озеру – к семье. К Фэшу. К жизни.