Eat shit or love

Сколько секунд прошло? Сколько минут прошло? Сколько жизней прошло? Пьяный мозг перестал чувствовать время. Бобби потерялся. Сколько времени он уже терзает её губы — он понятия не имеет. Слабые от алкоголя руки побывали везде. Почти. От запястий вверх к плечам, но из-за кофты этого было мало. Ему необходимо ощущать Дженни Ким. Необходимо касаться её кожи, а не одежды. Ладони остановились на её шее, ощущая небольшой шрам, напоминающий о том, как много ещё ему нужно узнать про эту девчонку, сумевшую перевернуть все его обещания. И всё было бы легче, будь Дженни не такой покорной. Не такой мягкой. Не такой сладкой. Если бы только она не отвечала на этот поцелуй… Тогда, Бобби мог бы свихнуться. А теперь это даже хуже чем «свихнуться». Он ощущает её поглаживания на затылке, где две буквы «or», а потом её одна рука зарывается в его волосы. То, как Бобби сдерживал себя все эти дни очень явно отражается в том, как жадно он целует Дженни. Будто никогда не целовался. Будто никогда не чувствовал. Будто никогда не жил. Бобби даже дышать не даёт. Каждый вдох Дженни он забирает себе, не желая прерывать это столкновение языков. В нём всё словно кричит. Словно, ты не будешь дышать Дженни. Ты не будешь больше дышать без меня. Но эта чёртова игра не так играется. Нет. Это он не будет дышать без неё. Больше никогда. Прижимаясь к нему, она чувствует что-то совершенно новое. Это совсем другое. Это то, о чём пишут в книжках, снимают в фильмах, предупреждают не болеть этим. А когда Бобби сильнее впечатывает её в дверь, потому что этого всего охренительно мало, до неё доходит его стон. То ли сожаление, то ли отчаяние, то ли желание. Или всё вместе и сразу. И, наверное, если бы для жизни не нужен был кислород, можно было бы растянуть этот момент до конца дней. Во всяком случае, Дженни сделала бы это с большой радостью. Ты просто пьян. Ты просто пьян. Стучит в голове. Ты не должен. Стучит сильнее. Бобби медленно, слишком нехотя отрывается от Дженни и замирает, лишь проводя кончиком носа по её переносице. Они словно наперегонки начинают жадно вдыхать воздух, как если бы в комнате его было ограниченное количество. Что только что было? — Останься. Вопрос заставляет её открыть глаза, чтобы убедиться. — Зачем? — Не знаю. Наверное, он и не знает, зачем до сих пор поглаживает её скулы большими пальцами. Зачем смотрит на губы, влажные и припухшие от поцелуя. От его поцелуя. От его губ. Зачем не может сделать хотя бы один шаг назад, чтобы прийти в себя, ведь находясь к ней так близко невозможно соображать. Он хочет её. Он так чертовски, жадно, зверски и глубоко хочет эту Дженни Ким, что… Что? На что ты готов, Ким Чживон? Пройдёт ли это, если поцеловать её ещё один раз? Пройдёт ли это всё, если переспать с ней? Просто грубо поиметь её, ведь она тоже его хочет. Это всё в его теле пройдёт? А в голове? Оттуда Дженни Ким исчезнет? А из неё? Она ведь доказала себе, что может. Может заполучить его. Может свести с ума, несмотря на то, что у него есть любимая девушка и он как папенька бегает вокруг её родных. Она может заставить его перестать всё это делать. Теперь-то он освободит её мысли? Вопрос всё ещё висит в воздухе. Ей остаться? Для чего? В виде кого? В виде девушки на одну ночь? Ну уж нет. Сначала она из списка вычеркнула «подруга», теперь «девушка для траха». Ни той, ни другой она не будет. Так кем же она хочет ему быть? Зажмурив глаза на одну лишь долбанную секунду, Дженни глубоко вдыхает воздух и заставляет слабость в коленках исчезнуть, как и мурашки по коже. И все эти чувства, которые Бобби вызывает лишь одним касанием, затыкает в себе. Закончилось. Прекратилось. Она сможет. — Ты пьян, — очень тихо говорит она и медленно, осторожно убирает его руки со своего лица, но не отпускает. Электричество между ними отключили. Дженни отключила. Сама. Бобби резко ощущает какую-то странную пустоту. Он смотрит ей в глаза, пытаясь пьяным мозгом соображать. Да, он пьян, и что? — Пошли, я тебя уложу. Бобби кривится в улыбке и кивает. Она с ним как с маленьким, неопределившимся, потерявшимся ребёнком. Но ведь у него даже нет сил спорить. Все его силы были вложены в те несколько шагов, которые он проделал до двери, чтобы остановить её, а потом наконец почувствовать вкус её губ. Потом силы закончились. Поэтому, на удивление самой Дженни, он послушно плетётся за ней, но обходит кровать и ложится с другой стороны, оставляя пустое место для неё, словно без слов говоря, что его предложение всё ещё в силе. Он падает на подушки, поджав колени и сложив ладони под щекой, правда, как маленький. Бобби ждёт. Её ждёт. Дженни скидывает ботинки и не задумывается дважды. Она и не должна. Хватит и того, что она не продолжила всё то безумство у двери. У Бобби на лице снова начинает играть улыбка, когда она ложится рядом, точно так же сложив ладони под щекой, и смотрит в его пьяные глаза. Волосы у него растрепались и торчат во все стороны, а расстёгнутая рубашка, которую он так и не снял с себя, ещё больше помялась и подчёркивает его опьянение. Он, внезапно для них двоих, тянется к лицу Дженни и медленно наматывает на палец локон её каштановых волос. Наверное, кто-то использует колыбельную, кто-то счёт до ста, а кто-то вот такое занятие. Но Дженни не против. Бобби, играющий с её волосами, кажется таким правильным сочетанием, что правильнее быть не может. — У тебя шампунь с запахом кокоса? Ненавижу кокос. Внезапное признание, нарушившее тишину в комнате. Хорошо, она поменяет свой долбанный шампунь, только бы ты любил. — Почему? Каждой ненависти есть объяснение. Ненависть не бывает пустой. — Потому что… — очень тихо произносит Бобби, и когда его веки почти закрываются, Дженни думает, что он падает в сон, но нет. — Потому что, когда я был маленький, мама готовила мои любимые долбанные кокосовые печенья и… раздавала их бедным детям из нашего района, чтобы они не достались мне. Чтобы я обижался на неё, чтобы… — пьяная улыбка и по выражению лица видно, как он хочет продолжить пьяный бред, но спать хочет сильнее. — Чтобы перестал любить её и не возвращался, когда она оставляла меня где-нибудь одного. А я знал дорогу домой наизусть. На-и-зусть. И знал кому она отдаёт печенья, поэтому несколько раз отбирал их. Ведь это… нечестно, да? Ведь те грёбанные печенья мои. Мои… И сейчас она готовит их, вечно кормит того попрошайку-паренька, недалеко от третьего круглосуточно магазина, если идти от нас прямо и завернуть налево. Моими блять печеньями. Это ведь так… Бобби замолкает от прикосновения. Дженни осторожно, совсем несмело касается ладонью его щеки. Она расплывается в нежной и грустной улыбке, которую он замечает, чуть приоткрыв глаза. Всё хорошо. Так говорит она молчанием, когда тыльной стороной ладони начинает гладить его. Один. Два. Три. Он не убирает её руку. Тогда смелости прибавляется. Дженни медленно убирает чёлку с его глаз, подушечками пальцев касается шрама над бровью и замечает, что Бобби словно не дышит, пока она всё это проделывает с ним. С его жизнью и обещаниями. А Дженни не знает, как объяснить это дикое желание дать пощёчину его матери, отрезвить эту женщину, кем бы она ни была. Она её ни разу в жизни не видела, но уже ненавидит всем сердцем. — Любовь бывает разная, Чживон. По имени, чтобы он поверил ей, чтобы успокоить его. Глаза в глаза, но он не верит ей. — Мама не любит меня. Никогда не любила и не хотела меня. — Почему? — Я был рождён только для того, чтобы удержать отца, а когда он всё равно ушёл, я стал не нужен. Его горький смех, который прекращается так же быстро, как начался, вызывает в Дженни обиду. Ей становится как-то совсем обидно. Не проблема, что она была лишена любви матери в жизни, но почему-то за Бобби больнее. Именно вот здесь и сейчас за этого парня больнее, чем за себя. Он прикрывает глаза и зарывается носом в подушку. Перед ней ломается человек, которому похер на побои; который никого и ничего не боится; за спиной которого можно стоять и тоже ничего и никого не бояться. Парень, у которого ресницы становятся влажными. Разве такое может быть? — Ты нужен нам. Само собой вылетает и порыв внезапный. Дженни тянется и почти невесомо касается губами щеки Чживона. Страсть, которая разливалась по телу чуть ранее, когда он целовал её у двери, сменилась нежностью, оказавшейся внезапной для самой Дженни. Хочется спрятать Чживона от всего мира. Хочется забрать его себе, потому что, она уверена, все любят его неправильно. Его недолюбила мать, не приняв его как сына, и его недолюбила Джису, не приняв его таким, какой он есть. А Дженни сможет. Дженни могла бы любить его даже вот таким разбитым. Любить? Когда это слово вообще так часто стало крутиться в её голове? Разве любовь такая поверхностная штука, чтобы прийти настолько внезапно? Разве она не приходит с годами, долго, за что-то? — Мне нужен. Шёпотом. Проводит носом по его виску, вдыхая запах. Его. Парфюм, алкоголь, табак и немного его самого. Дженни кладёт голову обратно на подушку и только сейчас замечает, что дыхание Чживона стало ровным. Он отдался сну, не дождавшись её слов. А намотанную на палец прядь её волос так и не отпустил. *** Сердце Чеён не может угомониться, потому что она сидит в машине Ку Чжунэ. Рядом с ней сидит Ку Чжунэ. За ней чёрт возьми приехал Ку Чжунэ. А ещё, а ещё ей хочется всему миру сообщить как округлились его глаза, когда он увидел её в новом нежно-розовом платье, сумевшим идеально подчеркнуть её тонкую талию и выделить все достоинства. Чжунэ не сказал ни одного комплимента, лишь как-то растерянно прочистил горло и открыл перед ней дверцу машины, желая поскорее убраться с территории участка. Но Чеён просто уверена, что в том лёгком удивлении и неловком «запрыгивай» как раз таился его комплимент. — И что в итоге? Нашли что-нибудь? — спрашивает Чжунэ, остановившись на красном. — Не нашли. Видимо, кто-то решил просто сорвать вечеринку. Но Сане сильно достанется, её родителей пришлось вызывать из командировки, потому что были несколько несовершеннолетних девчонок, выпивших алкоголь. — Жаль я не видел её лица, — хохочет Чжунэ. — Не будь вредным. Она теперь не успокоится, пока не найдёт виновника. А зная её, она обязательно найдёт. — Может, Наён? Я слышал она нехило так ей жизнь портит. — Нет, Наён не такая смелая для этого шага. Тем более, она имела тысячу возможностей сделать такое раньше. Кстати, Чживон оппа мог об этом что-то знать? Помнишь, он не хотел, чтобы я шла сегодня на вечеринку. Тебе не кажется это… ну, странным? Чжунэ на какую-то долю секунды задумывается, а затем хохочет громче. — Ченни, не пойми меня неправильно, но у нас столько дерьма, которое надо разгребать, что нам вот совсем не до сранных студенческих вечеринок. Мы и в универ-то ходим, чтобы быть ближе к тем, кого любим, и… да забей. — И чтобы когда-нибудь зажить нормальной жизнью, работать на нормальной работе? — Если настроение хорошее будет, — усмехается Чжунэ, отвечая в своей манере. Он прекрасно знает, что этот вариант не для них. Да и всех всё пока устраивает. Просто, в глубине души, наверное, Ку тоже хотелось бы играть в баскетбол и думать о том, где будет шпилить однокурсниц на очередной вечеринке у Саны или у кого-нибудь другого. — Почему тогда Чживон оппа не допускает мысли о нормальной жизни? — Чеён прикладывает голову к стеклу, заметно поникнув. Её сестра так хочет спокойной жизни, так хочет создать тёплую семью, что Чеён становится обидно за неё. — А что в твоём понятии «нормальная жизнь»? В понятии Бобби — у него и сейчас нормальная жизнь. Твоя сестра просто не может признать, что сложные деньги не для него, как и быть хорошим. Ему нравится заниматься тем, чем он занимается. Как, например, тебе нравится сидеть с детьми. Чжунэ кривит лицо и нажимает на газ, а Чеён словно резко просыпается. — Почему это звучит как упрёк? — её звонкий голос вперемешку с желанием засмеяться может заглушить любой другой звук в мире. — Потому что не представляю, как можно терпеть капризную Ханбёль. Чжунэ получает лёгкий удар по плечу. Чеён в Ханбёль души не чаяла, как и та в ней, поэтому никто не смеет называть её капризной. — Помнишь, я записывала тебе диск с классными песнями? — Чеён тянет на себя ручку от бардачка. — Где он? Он зд… Атмосфера в салоне резко меняется. Вместо диска из бардачка выпадают красные стринги, и Чжунэ в уме матерится на Клару за то, что в последнее время она так яро помечает свою территорию. Это он тоже сваливает на её появившуюся неуверенность в себе. Чеён открывает рот, не зная что сказать. Ей становится отвратительно. Отвратительно больно. Ну, а чего ты ждала, малышка? Ку Чжунэ не её парень, и даже та их прошлая симпатия друг к другу ничего по сути не означает. Но означает что-то для Чеён. Она всё же верила, что Чжунэ как-нибудь встанет, скажет Бобби и Джису не вмешиваться в их жизни и возьмёт её за руку. Да, типичная сцена из дорам, которые Чеён так любит. — Эмм… наверное, диск дома. — Чжунэ поспешно пихает трусы Клары обратно в бардачок и резко захлопывает его. И он не объясняет эту ситуацию никак. Чеён хочется, чтобы он хотя бы извинился. Но извинился за что? За то, что живёт себе как самый обычный парень? Зачем ему извиняться за то, что он встречается с девушками, спит с ними, развлекается? Зачем ему извиняться за ту боль, которую почувствовала Чеён и про которую он может лишь догадываться, ведь эта тема закрыта уже давно. Тема самой Чеён для него закрыта давно, ведь он не настолько был в неё влюблён, чтобы бороться. А вот Чеён настолько влюблена, что по сей день наивно надеется на продолжение их истории. «Их» — которых никогда по сути не было. И будь она чуть настырнее, чуть смелее, чуть развязнее, без этой скромности, которую в ней воспитывали Джису с отцом, она бы постаралась заполучить Чжунэ любыми путями. Все оставшиеся пятнадцать минут они едут в полном молчании. Казалось совсем недавно шутили и так свободно разговаривали, а теперь вот. В машине играют любимые Neighbourhood Чжунэ, действующие на нервную систему как успокоительное. Но только Чеён успокоиться не может. Она смотрит в окно и думает о том, что воспитывалась неправильно. Что никого не надо было слушать, если сердце ныло по Чжунэ. Надо было принять его таким, какой он есть, и заставить остальных принять её чувства к нему. Чжунэ паркуется прямо рядом с домом. Район не особо безопасный, учитывая, что на узких улочках вечно не работают фонари, поэтому он выходит из машины вместе с Чеён. Надо её довести до двери, обязательно. — Спасибо, — говорит Чеён и, быстро преодолев две ступеньки, толкает старые облезлые ворота. Сколько раз Бобби предлагал поменять их, да и вообще место жительства, но сестрицы отказываются, потому что с этим местом связано слишком много воспоминаний об отце. — Спокойной ночи, — как-то неловко отвечает Чжунэ ей вслед, засунув руки в карманы куртки и оглядываясь по сторонам. Подождёт пока Чеён зайдёт в дом и потом уедет. — Чжунэ? — Неожиданно. Чеён разворачивается и спускается обратно к нему. Это плохой знак. Очень плохой. — Ты с кем-то встречаешься? Блядский знак. Ку приподнимает брови и зависает. Что это? Его загнали в угол простым вопросом? Если сказать, что да, тогда Чеён начнёт узнавать кто она? А если узнает? А если сказать нет? Минуточку. А почему он вообще должен отчитываться перед ней? Хей, Чеён, я всё скажу твоей сестре. — Что? А… то, что в бардачке, это просто… — Значит, не встречаешься? Давай, скажи, что ты трахаешь женщину, которая ведёт у неё английский. Скажи, что она отсасывала тебе прямо в своём кабинете, пока ты держал её блядские очки, с помощью которых она вводит всех в заблуждение и кажется просто стальной женщиной-училкой. Скажи, как ты трахал её в своей тачке, а потом вы ели еду из Макдональдса и ржали. Скажи, как ты начал переживать за неё и всё это превратилось в больше чем простой секс между студентом и училкой. Скажи. Скажи, что ты хранишь в бордачке трусы Клары, а диск с песнями Чеён не помнишь куда положил. Скажи. Разбей девушке сердце. — Ну, я… нет. И Чжунэ уже жалеет об этом. В эту же секунду он видит улыбку на лице Чеён, а потом её губы нежно касаются его губ. Никому ещё не удавалось столько раз удивить Ку Чжунэ за какие-то ёбанные две минуты. Чеён скрещивает руки на его затылке, пока он разрывается между «почему бы не протолкнуться языком ей в рот» и «возьми себя в руки, тряпка, и отстрани её от себя». Можно тысячу раз быть бабником; можно считать Чеён красивой, нежной и умной; можно целоваться, ведь мир от этого не рухнет, но блядь! У него есть Клара, и так уж вышло, что кроме её чёртового имени в голове ничего не крутится. Поэтому Чжунэ, как можно по-джентльменски, отстраняет от себя Чеён, убирая её руки с шеи. Чеён так паршиво себя в жизни не чувствовала. Никогда. — Погоди, Ченни, я не имел в виду, что мы с тобой можем встречаться. Я вообще… — Это всё из-за Чживона и моей сестры, да? — перебивает она, а голос предательски начинает дрожать. О нет, только не слёзы. Ку Чжунэ этого не выдержит. — Ты не хочешь бороться за нас, потому что не хочешь лишних проблем, да? — Стой, стой! — Чжунэ хватает её за плечи, пытаясь вывести из придуманного мира, пока не поздно. — Прости меня, прости, если я где-то и когда-то дал тебе почувствовать, что есть это долбанное «нас» или «мы». Ничего из этого нет и не будет. Тебе нужен другой парень — заботливый и хороший. И… тот, который будет хранить диск с твоими песнями под подушкой. Слёзы текут одна за другой, а Чеён не в состоянии это остановить. Останавливает Чжунэ, когда пальцами вытирает их так нежно, что лучше бы этого не делал, если, действительно, нет никаких «мы». Никогда ещё ей так никто не нравился. Чжунэ её первая любовь, как ей отказаться от него? Она и без того слишком долго делала вид, что всё прошло, и сама пыталась вроде привыкнуть к этой мысли, но нихрена у неё не прошло. Сердце всё ещё в пятки каждый раз, когда он оказывается рядом, говорит рядом, дышит рядом. Теперь очередь Чеён скидывать его руки с себя. — Знаешь что, Чжунэ? Ты будешь хранить диск с моими песнями под подушкой! И ударение на «ты». И чтобы не умереть от стыда Чеён пулей преодолевает две ступеньки и забегает в дом. — Ну охуеть блять! — вслух произносит Чжунэ и пинает камень под ногой. — Ебать, лучше морды людям бить и деньги вытряхивать, чем возиться с любовью. Что за жизнь блядская, что за век! Обозлённый на себя, на Чеён, на весь мир, Чжунэ быстро садится в машину и так же яростно нажимает на газ. Кларе он попутно пишет, что не вернётся, что получил звонок от босса. Настроение обосрано и есть над чем подумать, да и Кларе как-то в глаза сейчас не хочется смотреть, хотя он ничего плохого не делал. Блядский век. Лучше бы она дозвонилась до Ханбина. *** Пока Ханбёль у тётушки Инги, Ханбин решает проблему со светом в их подъезде. В прошлый раз они из-за этого с Лисой чуть не полетели вниз, да и опасно, ведь Чеён иногда поздно уходит отсюда, а остальных жителей дома, судя по всему, совсем не заботит темнота. Когда он заканчивает вкручивать лампочки, телефон вибрирует и приходит смс с номера Лисы. «Привет, друг. Это Чонён, помнишь я привозила Лалису? Она снова набралась, а я завтра улетаю в Китай. Заберёшь её? Бар „OK Pong Pong“. Торопись плиз, мне нужно побыстрее домой. Целую в лоб». — Блять, вы серьёзно? — Ханбин сжимает телефон в руках, вчитываясь в каждую буковку, чтобы понять своё плачевное состояние. Когда он заделался нянькой для Лисы? А когда она стала так много пить? Он тут же набирает Лису, чтобы убедиться, а потом сказать, что сдаст её отцу уже, потому что хватит с него. Недоступен. Ханбин мычит, поднимая глаза к небу. За что ему такое? Это уже не смешно совсем. Зато смешно то, что он поддаётся. Поднимается в квартиру, хватает ключи от машины со стола и снова спускается вниз. Он надаёт уже этой Лисе. В этот раз точно надаёт. Она нагло пользуется их дружбой. Быстро доехав до бара по навигатору, Ханбин влетает туда и пробегается по помещению взглядом. Как же хорошо, что он успел успокоиться по дороге сюда, потому что Лиса встречает его в состоянии похуже, чем в прошлый раз. Голова её лежит на барной стойке, она что-то причитает закрытыми глазами и, кажется, даже угрожает своей подруге, подняв в воздух указательный палец. Чонён тут же замечает Ханбина и машет ему. Я вам сейчас помашу! — Что блять за цирк снова? — И тебе привет, Ханбин, — улыбается Чонён как-то хитро, как чувствует Ханбин. — Перекладываю ответственность теперь на того, на ком собственно она и должна лежать. Ханбин совершенно не понимает о чём говорит Чонён, но зато отлично понимает, что она делает. Она берёт сумочку и собирается свалить. — Нет дорогуша, ты никуда не свалишь на этот раз! — Ханбин злой до чёртиков. Он нагибается над Лисой и убирает волосы с её лица. Желание надавать ей моментально исчезает, потому что перед ним просто пьяный ребёнок. Он слегка похлопывает по её щеке, будто это поможет. — Лиса, ты слышишь меня? — Хочу… вату и карусе-е-ельки. Пьяный смех её и за спиной смех Чонён. — Тебе кажется это смешным, а? Ты что за подруга такая? — тут же рычит Ханбин на девушку. — А ты что за парень такой, что довёл её до такого состояния? Минуточку, блять. — Что, прости? Вроде не я её спаивал, ни в этот раз, ни в прошлый. Совсем обалдели, а? Посмеёмся все вместе, когда я наберу её отцу и его люди весь бар снесут к херам собачьим, а тебе будет закрыт въезд в Китай. Чонён перестаёт смеяться. Ну всё, Ханбин, ты напросился. — Кто разбивает ей сердце, пусть тот и отрезвляет, понятно? Шах и мат. — Не понял? — Это твоё нормальное состояние, мы привыкли. А на вопрос о том, какая я подруга, я отвечу так: я такая подруга, которая поддерживает Лису в этом дерьме. — Чонён поправляет сумку на плече, а затем пафосно убирает чёлку со лба. — И ещё. Лиса не знает, что я позвала тебя. Переваривай теперь и эту информацию. Чао. Ханбин остаётся в этом долбанном баре с Лисой, которая в отключке и, скорее всего, не может идти сама. Ханбин остаётся с кучей вопросов и совершенно непонятной информацией о состоянии Манобан. Ему во второй раз приходится её тащить на себе в свою квартиру, есть ли в этом какой-то знак? Или просто карма? Кто разбивает ей сердце, пусть тот и отрезвляет. Ох, Лиса, тебе многое придётся утром объяснять.