Eat shit or love

Чживон вливает в себя виски, пока Сухёк, удерживая сигарету зубами, пересчитывает деньги. В клуб к Джексону ехать не хотелось, нужно было что-то потише и побезлюднее, поэтому он приехал к Су. Из колонок просторной гостиной играет расслабляющий кавэр на песню Starboy от Emir Taha, и хрен знает какая по счёту сигарета догорает между пальцами Чживона. Он потерял счёт. Он даже чувство скорости упустил, пока нёсся сюда, как ненормальный, обгоняя все машины, словно устраивая гонку, о которой кроме него никто не знал. О гонке между разумом и сердцем в принципе действительно никто не знал. Эти два дня были полнейшим дерьмом. Самым отменным дерьмом. Клуб Джексона два дня назад ранним утром он покидал с каким-то ноющим чувством в сердце. С какой-то злостью на себя, на Дженни, на весь мир. И на Джису. На Джису, которая прислала утром смс: «Доброе утро, любимый. У тебя всё хорошо?». У него всё к херам. У него рука спящей Дженни на груди, а сама она утыкалась носом в его шею. У него запах её шампуня. У него багаж тех откровений, что он ей рассказал не потому, что был пьян. А потому что хотелось. Потому что в её глазах он видел принятие всего. Всего, что он скажет ей, что доверит ей. И стало так паршиво. Так паршиво, господи. Но кроме себя винить было некого. Поэтому уехав из клуба, пришлось остановиться где-то на мосту, злобно сорвать с себя шлем и так же злобно несколько минут стучать по перилам, вглядываясь в реку Хан. Жизнь никогда не была конфеткой, даже в детстве не была. А теперь стала ещё хуже. Если раньше были проблемы с деньгами, с жильём, с матерью, то теперь проблемы эмоционального характера кроют ещё сильнее. Бобби отлично знал, чего он хочет и что чувствует, а алкоголь лишь развязал ему руки. Но на утро они снова связались той ответственностью и двойным чувством вины перед Джису. Поэтому успокоившись, он сразу же набрал ей. Пришлось наплести какую-то хуету про работу, типа он был занят. Её умеренный и заботливый голос мог усмирить любого зверя — он был уверен. Но стоило ей затронуть тему планов на будущее, этот зверь становился неуправляемым. Бобби никогда не задумывался настолько вперёд. Да и зачем? Зачем ему думать о том, что он будет делать в пятьдесят, если до этого момента ему жить ровно столько же, сколько он уже прожил? Он жил сегодняшним днём. А вот Джису — нет. Она постоянно спрашивала его, что они будут делать в будущем, на что будут жить, как собираются, например, растить детей. Господи, о детях Бобби думал в последнюю очередь. Какие дети, когда в нём самом всё ещё живёт недолюбленный ребёнок, мечтающий о том, что однажды, просто однажды каким-нибудь осенним-весенним-зимним-летним днём мать придёт, обнимет его и скажет, что любит. Извинений не нужно, просто услышать, что она любила его всегда и будет любить. Но этого всего Бобби не может сказать Джису, и очередной разговор с ней закончился тем, что они разругались на тему того, что она хочет обычную жизнь с ним, а он просит её прекратить лепить из него то, кем он никогда не станет. Однако не только эти мысли заставляют Чживона вливать в себя очередной стакан виски. Вкус разрушенного детства, внезапно восставшего из пепла, заставляет. «Что у тебя с Дженни?» — вчерашний вопрос Ханбина заставляет. «Что у меня может быть с Дженни? Ничего!» — собственный ответ заставляет. Он так уверенно сказал это, а потом так же уверенно сжал кулак. А сегодня, стоило увидеть её, как вся уверенность покатилась к херам. Но господи, уму непостижимо, что чёртова Дженни Ким будет печь его мамины печенья. Это было выше всего. Это было тем самым слабым местом. Не то чтобы «путь к сердцу мужчины лежит через желудок» было про него, но это именно тот случай. Он ел печенья вопреки кому в горле — вот до такой степени. — Я даже как девчонка обрадовался, когда ты напросился в гости. Чживон, заржав, переводит взгляд на друга, который теперь обматывает деньги резинкой. — Хотел бы я посмотреть на это. — Нет, серьёзно, ты ведь только со своими «коллегами» тусуешься, ну и с кузиной Черин, а на меня забил. Издевательский бас снова смешит Чживона. — Бля, что ты несёшь?! — Ладно-ладно, — Сухёк хлопает друга по плечу, — расскажи лучше, что за физиономия? — Нет, сначала ты, хотел ведь что-то рассказать? Сухёк складывает стопку денег друг на друга в виде пирамиды и устало откидывается на спинку дивана. — Манобан в последнее время зачастил к нам и часто проигрывает. — То есть? Отец Лисы? Биг Босс? — Чживон в момент опустошает стакан на кивок Сухёка. — И давно? — Парочка дней. Устало протерев пальцами глаза, Ким наливает себе ещё. Биг Босс делал много херни, но он никогда не втягивался в азартные игры и уж тем более не проигрывал. Ещё одна боль для задницы на сегодняшний вечер. — Он ведь умный мужик, — усмехается Чживон, поражаясь, как деньги сводят людей с ума. — Ум не правит азартом, а вот азарт умом может, — философски выдаёт Сухёк. — Ну, давай теперь ты. Колись, почему не поехал к Ханбину, например? — К Ханбину нельзя, там Ханбёль. Ханбин последний, кому можно было объяснять своё состояние, потому что это будет абсурдно. — А Чжунэ чего? — У Чжунэ бабушка. Сухёк ржёт и подставляет свой стакан, чтобы Чживон плеснул и ему. — А если по чесноку? Чживон не знал точно, хотел ли он оставить всё себе и просто отключиться, общаясь с другом на другие темы, или хотел всё рассказать, как есть. — А если по чесноку то… — он запинается и не продолжает дальше отчего-то. Просто делает очередной глоток обжигающей горло жидкости. — Ладно, понял, тебе нужен совет от мудрого чувака постарше? Эх, молодёжь. Давай-ка я так прикину, бабло тебе не нужно, перекинуть нелегалов через границу — это ты бы пошёл через Че к Джиёну. Сопливую драму посмотреть ты можешь и без меня, порнуху — так тем более. О чём же интересно ты пришёл поныть? — Да пошёл ты! — сдерживая смешок, произносит Чживон. — Расслабься, ну чё ты, подумаешь, минутка позора. Ну и? Твоё это состояние и моя опустошённая бутылка виски имеют какое-то отношение к тому, что ты недавно заезжал за Джен? Чживон молчит. Он водит рукой, заставляя жидкость в стакане плескаться по кругу, дёргает ногой, словно это может угомонить нервы. Он не смотрит на Сухёка, но уверен, что у того хитрая улыбка не сползает с лица. А ещё еле сдерживается, чтобы не проявить раздражение на это «Джен». Какого чёрта Су так её называет? — Да, — сухо отвечает Чживон и тут же берётся за сигарету. Виски-сигарета-виски. Его ответ сопровождается смешком друга. — Ну, я не удивлён, она такая, да. — Какая «такая»? — Чживон реагирует слишком резко, поздно осознавая, как очевидно раздражённо и даже с угрозой звучит его вопрос, отчего Сухёк басисто смеётся, закидывая ноги на стол. — Вот такая, способная натянуть твои нервы до предела и довести до вот такого состояния. Хотелось бы Чживону возразить, да вот бессмысленно. — Она нравится Ханбину, — говорит Чживон, выдыхая дым в потолок, откинув голову на спинку кресла. Будто он эту фразу сказал для себя, чтобы она как-то помогла ему прочистить мозги. Эти два дня, проведённые бок о бок с Ханбином, конечно, не прошли без упоминания о Дженни. — Скажи мне что-то новое. Чживон громко выдыхает и залпом опустошает стакан, поморщившись. Неудивительно, что все вокруг это заметили, потому что Ханбин был не из тех, кто скрывает чувства или эмоции. Чживон же не умел скрывать только гнев, все остальные эмоции у него всегда были на блоке. — И у меня есть Джису. — Скажи мне что-то новое, — засмеявшись, повторяет Сухёк, отчего друг кидает на него раздражённый взгляд и показывает фак. — Просто потрахайся, и полегчает. — Гарантируешь? — Чувак, что ещё за гарантируешь? Каждый сам за свой член отвечает. Пьяный ржач разносится по большой гостиной, увешанной картинами эротического характера от различных инста-художников, которых Сухёк всегда называл «гениями». В какой-то момент смех прекращается, и Чживон, делая глубокую затяжку, говорит: — Не полегчает. Дело не просто в трахе. — Запал, что ли? — Сухёк хочет снова пошутить, но видит, что Киму что-то как-то не до шуток. — Хорошо, тогда скажу так: если ты не хочешь нарушать правила «братства», а также разбить сердце своей девушке, тогда отойди в сторону. А если не можешь, тогда иди напролом и будь готов к последствиям. А вообще, может мне войти в вашу драму и отбить у вас девушку, чтобы облегчить жизнь? — Отбить? — Чживон хохочет, а потом резко принимает серьёзный вид и снова затягивается, закинув ноги на стол — Может, тебе и удастся её отбить у Ханбина, но не у меня. Он довольно улыбается, медленно выпуская дым и вспоминая, как, чёрт возьми, в Дженни охуенно граничит гнев к нему наравне с нежностью, которую она проявила, приготовив блядские печенья его матери. А потом собственные слова долетают до сознания. Отбить у него не получится. Почему он в этом так уверен? Разве не он пару часов назад, сказал, что ничего между ними не было? Разве он настолько привязан к Дженни Ким или она к нему? — Оо, а что, вы уже на той стадии? Когда ты бля всё успеваешь? Я успеваю только грёбаное бабло Джиёна посчитать. Чживон предпочёл не зависать на вопросе Сухёка касательно того, на какой они стадии, и просто присосался к бутылке виски. — Ясно, — усмехнулся Сухёк, понимая всё без слов. Чживон же вспоминает этот омерзительный диалог с Ханбином. — Я видел вас с Дженни на днях. У Чживона аж сигарета куриться перестала — так пересохло во рту всё. Он, конечно, не из тех крыс, которые прячутся, и смелости в яйцах у него хватает, но, чёрт возьми, он не знал, что сказать Ханбину. Если он начнёт рассказывать обо всех событиях, то это протянет до утра. — Ей срочно нужно было к Сухён, она не сказала, для чего. А я прикатил тогда к Су и знаю, где Чанхёк живёт. — Выкрутился или нет, было непонятно. — А что такое? Уже следишь за ней? — усмехнулся Чживон, наконец, затянувшись. Он знал, как легко можно в Ханбине перевести стрелки, именно поэтому задал такой вопрос и таким тоном. — Я интересуюсь. — Это хорошо. Поинтересуйся у неё как-нибудь, когда она перестанет в универе задевать Сану, а то мы оба знаем, что это ничем хорошим не закончится. Если Дженни бесстрашная, то Сана отбитая. На том и было закончено. Чживон в такой ситуации впервые. И что это за блядская ситуация вообще? Почему ему пришлось оправдываться перед Ханбином? Не легче было сказать что-то типа «я решал проблемы, в которые аппетитная задница сестрички Черин упала… хорошо, я мог бы вообще не лезть или передать это решение тебе, но так, блять, хотелось самому, и не спрашивай, почему. А ещё, знаешь ли, Дженни мутит воду, и твой вопрос как раз потому, что ты это почувствовал». Именно так звучала бы истина, показавшая, что отбитый здесь только он. Поэтому он сказал то, что сказал. И сейчас в голове у него сплошные воспоминаний той ночи. Её губы, её руки, её тихий стон, когда он прижал её к двери. А потом картина меняется на её чёртовы печенья, на холод и даже какую-то боль в глазах при сегодняшней стычке. Джису всегда смотрит на него с укором после «работы», Дженни же сегодня смотрела так, будто хотела напрыгнуть и заобнимать его до смерти. Он снова делает глоток из бутылки. *** Черин уже долгое время гладит волосы сестры, пока та, сложив ладони под щекой, просто рассматривает её красивые черты лица. На улице почти светает, и впервые Дженни не хотелось в момент какой-то тяжести в груди оставаться одной, и так удачно Черин, это почувствовав, зашла в её комнату и легла рядом. В душе образовывалось чувство под названием обида, и хотелось такой чисто женской, дружеской и сестринской поддержки. — От чего именно ты убежала? — спрашивает Черин, хотя логичнее было задать этот вопрос ещё до её приезда, но она привыкла не лезть в жизнь своих родственников, как и они в её. — От твоей матери, — усмехается Дженни. — Как и я когда-то. — Почему ты не забрала тогда меня с собой? Черин виновато поджимает губы. Она много раз сама об этом думала. Она жалела, что не забрала малышку с собой, хотя ей бы никто и не позволил. — Дженни, это ты, слава богу, бежала ко мне. Я же — шла в никуда. Тогда не было Джиёна, не было Бобби, никого не было. Я не хотела быть проданной жирному старику за какое-то количество кокса, взяла рюкзак и убежала. Ночевала на вокзалах, среди бездомных собак, потом у киоска, где раздавала листовки. Боже, как вспомню, фу мерзость… Было смешно и грустно. Смешно было видеть, как вся такая шикарная Черин, которая лежит тут в шёлковом халате, рассказывает о том, как ночевала на вокзале. А грустно было потому, что в её жизни вообще была такая полоса. — Мне повезло больше, я ночевала в аэропорту, пока ждала свой самолёт, билет на который купил Джиён, — Дженни улыбается, чувствуя благодарность. — О да, храни его природа, — смех заливает комнату. — Так что? — Твоя мать пыталась сделать со мной почти то же самое, — Дженни наконец решается. — Был какой-то «мистер Хантер» ублюдочный извращенец, лет пятидесяти, который часто захаживал к нам. Я пыталась целыми днями быть в универе или на подработке, только бы не столкнуться с ебарями твоей матери и её девиц. Но как-то мы пересеклись с ним. Твоя мать говорила, что ничего не случится, если он хотя бы один разок мне всунет, — Дженни начинает горько смеяться, прикрыв глаза рукой, аж тошнота подступает к горлу. — Просила меня, цитирую «один раз раздвинуть перед ним ноги, потому что он любит девственниц», и он, возможно, поможет мне накопить на квартиру, чтобы съехать из этого борделя. Я тогда поняла, что надо уносить ноги как можно скорее. В ту же ночь переехала к однокурснику. Хорошо, чуть больше чем однокурснику. Знаешь, когда внезапно ощущаешь мужскую руку и слышишь слова «я буду тебя защищать», веришь. Потому что блять просто веришь. Потому что сразу превращаешься в ту самую девушку, которой и являешься, которая хочет закрыться за мужской спиной. Но Чоноп оказался ещё больше ублюдком. Дженни не собиралась плакать, потому что давно выплакала всё дерьмо. Ей было похер на Чонопа, на тётю, на её девиц, на Хантера, просто слёзы застилали глаза по своей наивности. По тому факту, что кроме Черин за тысячи километров ей не мог помочь никто. И она себе даже не смогла. — Что он сделал? — Черин удивляется своему охрипшему голосу, потому что за годы уснувшая злость на мать в ней пробуждается по новой. Как она могла и этой девочке так отравить жизнь, чёрт возьми? Что с их семьёй не так? — Что ещё может сделать кретин, зависающий в казино? Просил прикрывать его, когда какие-то перцы приходили по его душу. Сначала я подумала, ладно, Дженни, он взял тебя за руку, возьми ты. Но всё это стало происходить слишком часто и страшно. Последней каплей было, когда он проиграл каким-то шишкам много. Очень много. Не знал, откуда брать деньги. Тётя нашептала ему, кто может их дать и взамен на что. Думаю, тебе не трудно догадаться, да? У твоей мамаши на редкость хорошо работают мозги в такие моменты, она будто и помогает, но и себе выгоду находит моментально. — Только не говори, что твой хахаль согласился тебя отдать? — Называй вещи своими именами. Да, Чоноп с радостью, ну, может, не совсем радостью, согласился меня продать. В тот день просто повезло, что всё смешалось: ублюдки, которым он задолжал, Хантер, который не успел ему передать деньги, в общем всё. — В тот вечер ты мне и позвонила… — Да. У меня была там подруга, но её местонахождение знал Чоноп, поэтому к ней нельзя было, да и мне нужно было уехать. Моя жизнь катилась по той дороге, которая вела к бутылке и пачке кокса твоей матери и каждый час трахающих её извращенцев. А я не хотела такую жизнь. Ты была просто последней надеждой. Хотя, знаешь, у меня в голове даже не промелькнула мысль о том, что ты откажешь мне. Словно я была уверена, что ты спасёшь меня из этого дерьма, как когда-то спаслась сама. Дженни не ожидала, что они с Черин почти одновременно протяну ладони друг к другу. Сестра крепко сжала её руку. — Мне жаль, что моя мать умудрилась и тебе испоганить жизнь, слава богу, не до конца. — Брось, думаю, моя мать была не лучше. Никто не знает, какую жизнь она мне готовила. Всё, что я помню, это как она запрещала мне залезать на шкаф, а потом день её смерти. — Ты права, если бы она не умерла от передозировки, возможно, она получила бы звание «лучшая мать века», обойдя мою и даже мамашу Чживона. Смешно и снова грустно. — Спасибо тебе, — тихо говорит Дженни и сжимает руку сестры сильнее. — Ох, малышка, — сожаление в голосе Черин и её понимающая улыбка заставляют Дженни пододвинуться и обнять её. — Мне так жаль, что… Черин не договаривает фразу, потому что входная дверь хлопает. — Тшшш, — Дженни тут же подносит палец к губам. В коридоре слышится звук упавших с грохотом кроссовок. — Думаешь, он услышал что-нибудь? — шёпотом спрашивает Дженни. — У Чживона нет привычки подслушивать. Совсем нет, правда. Да и ты сама слышала, он только зашёл. Успокойся. Сердце не могло успокоиться. Стало вдруг так страшно, что он мог хоть что-то услышать. — Мне нужно съехать. Я завтра же придумаю что-нибудь. Черин резко заглядывает сестре в лицо, нахмурившись. — В каком это смысле? С ума сошла, что ли? С чего это вдруг? — Вы сегодня чуть не поссорились из-за меня, а ещё… я так не могу. Мы не можем ужиться с ним, Че, ты сама видишь. — Может, потому что «ужиться» — это последнее, что вы хотите, мм? Вы пробовали, ну там, не знаю, заняться сексом, например? — Ой, прекрати! — Дженни тут же хватает подушку и ударяет ею Черин. — Ты сама прекрасно видишь, к чему это всё приводит. Тем более, многое можно пропустить, но не то, как он задевает мою гордость. Ты ведь слышала наш последний диалог, «угомонись», — Дженни похожим тоном повторяет слово, сказанное Чживоном и так задевшее её. — Разве после такого тебе захотелось бы с ним сталкиваться вообще? Мне лишь хочется ему заехать между ног от души так. Черин, конечно, было смешно, но Дженни ни разу не шутила. Она даже не могла рассказать сестре, насколько сильно были задеты её чувства. Она ведь даже заплакала, чёрт возьми. Вот настолько. А плакать она ненавидела, и вывести на слёзы после всего её было очень сложно. Но сказанное им было похоже на «хватит лезть ко мне», поэтому ударило так сильно. Абсолютно не мужской поступок. Абсолютно мудацкий поступок. Да, глупо отрицать, ей захотелось в его жизнь, но это не она тогда закрыла дверь и решила прижиматься к нему, а потом и вовсе начать целоваться. Не она первая приоткрыла ему дверцу души и маленькой себя. Она просто постучалась, а открывать или нет, было его решением. А теперь «прими и угомонись». Её это, чёрт возьми, так сильно задело и обидело, что не хотелось больше знать ни Чживона, ни всё, что с ним связано. Черин дождалась, пока дыхание сестры стало ровным, и тихо вышла из её комнаты. Дверь Чживона тоже была закрыта, наверное, уже десятый сон видит. — Да чтоб тебе кошмары приснились, хамская задница, — фыркает Черин и, заправляя халатик, заходит к себе в комнату. Но кошмары у Чживона в мыслях. Закинув руки за голову лежа на кровати, он смотрит в потолок и пытается унять бурю, что из ниоткуда поднимается внутри. До Новой Зеландии лететь хрен знает сколько, но он еле сдерживается, чтобы не сорваться. Он не знает, кто такой Хантер, кто такой Чоноп, но он уже хочет поехать, найти их и не оставить от них живого места. Размазать по асфальту, кастрировать, убить нахрен.