Саги Скюлтланда

      На следующий день по всему Скюлтланду справляли большой праздник; в День Середины Лета в каждом святилище горели большие костры, ведуны и эрили проводили обряды, жертвенные пиры устраивались повсюду, в каждой усадьбе. Так было и в Хандельгорде, где после недавних событий заезжие купцы и горожане молились идолам особо истово. Однако, после принесения утренних жертв и проведения всех ритуалов, главы Совета Господ, едва отмыв руки, отправились в городские палаты не пировать, а обсуждать один очень важный вопрос.       Бёдмар посадник вошёл в чадящую факелами гридницу. Стены её были увешаны коврами, а пол начисто выметен; к празднику поставили резные лавки и столы. За одним из таких столов в высоких узорчатых креслах сидели вершители судеб Хестланда, наперебой о чём-то споря. Были все, разве что не пригласили ховгоди¹ Сиггбьёрна из Фрейрхофа — святилища Фрейра, покровителя этой земли. Но если его отсутствие легко объяснялось великим днём, то куда запропастился Гринвольв, главный зачинщик этой неразберихи, — оставалось загадкой. Посадник поприветствовал остальных господ и сел на свое место, погрузившись в собственные размышления. Время шло, недоумение господ стало перерастать в искреннее возмущение.       — Да за кого нас держит этот выскочка?! — раздался удар кулаком по столу, и Снорри ярл, городской военачальник, вскочил с места. — Сколько ещё мы будем ждать его появления, как жрецы пророчества?!       Его поддержало еще несколько недовольных возгласов, отовсюду зазвучали призывы начинать малый тинг без Гринвольва. В этот самый момент тяжёлая дверь скрипнула петлями, и на пороге показался сам Гринвольв хёльд, на удивление невозмутимый. Вместе с ним поодаль стоял какой-то слуга. От такого неожиданного явления умолкли все, даже Снорри ярл.       — Не думал, что ты так печёшься обо мне, Снорри ярл, — вместо приветствия сказал Гринвольв, всё еще оставаясь у входа. — Я…       — Я тебе не пирог, чтоб печься! — прорычал воевода, взглядом пытаясь просверлить дыру в долгожданном госте.       — А у тебя, как я погляжу, всё одно на уме? — Гринвольв завел глаза к потолку и облокотился на резной столб. — Не бойся, в этом году женщины наварили много пива. За то время, что меня не было, всё выпить еще не успели. А может это как раз потому, что его еще не пил ты сам?       Лицо Снорри побагровело, щеки задергались, и ярл, оскалившись, снова грохнул руками по столешнице и уселся — ему всё же хватило ума не встревать в спор. В гриднице снова повисла тишина. Лицо Гринвольва не выражало ничего, что могло бы сказать о его расположении духа, но в душе он был весьма доволен собой: ему было лестно осознавать, что все городские господа затыкают свои говорливые рты при его появлении. Гринвольв ведь всего лишь одной фразой утихомирил ярла! Ярл, что стоит много выше его самого, стерпел оскорбление, хотя в былые времена он мог бы размазать Гринвольва по полу. Но что сейчас ярл без конунга? Кто он? Городской воевода? Что ж, большой пост, нечего сказать. Но к высокому месту нужен еще немалый ум, чтобы на нем усидеть и далеко с него видеть!       Гринвольв хёльд молча прошел к столу и уселся. Время молчания длилось будто бы целую вечность. Тихо потрескивали факелы, отблески их племени играли на коврах, расшитых сказаниями о героях и славных битвах. Могло даже показаться, что небольшие фигуры движутся в этом тусклом свете, ещё чуть-чуть, и послышится звон оружия. Но в зале был слышен только шорох одежд и чей-то с трудом сдерживаемый кашель. Первым решился прервать это наваждение посадник.       — Мыслю я, что все вы знаете, из-за чего сидите здесь в этот день. Я буду говорить прямо, — Бёдмар тряхнул густой бородой, — я заявляю, что вчера Гринвольв хёльд, сын Гисли, сына Торгрима, преступил черту дозволенного и не по закону, а по своему беззаконному усмотрению приказал схватить и посадить по порубам ни в чем неповинных людей!       — Не правда твоя здесь, посадник! — едва только Бёдмар замолчал, чтобы вздохнуть, заговорил Гринвольв. — Я не преступал дозволенного.       — Да как же так? — скрипучим голосом спросил один из господ — седовласый старик в отороченной мехом шапке. — Ведь закон гласит…       — Гласит он, что расширять мою степень дозволенного может никто иной, как городской глава — посадник Бёдмар.       Сидящие за столом недоуменно переглянулись, пожимая плечами, и посмотрели на посадника. Бёдмар сжал кулаки до побеления костяшек, но виду не подал.       — В здравом уме я бы никогда не дал бы такого распоряжения!       — То есть, ты обвиняешь меня во лжи, посадник? Или может сетуешь на свой ослабший разум? Или память тебя подвела?       Бёдмар забеспокоился. Он понимал, что как бы он не ответил, у изворотливого хёльда всегда найдётся сокрушающий положение Бёдмара ответ.       — Я никогда не делаю поспешных выводов и не спешу обвинять других людей…       — Так значит, что разум твой поражён. Тогда обращусь к Совету Господ: а может ли посадник, что не помнит своих собственных слов и раздает обещания, не осознавая последствий, стоять во главе всех нас? — кто-то удивленно вздохнул, над столом разнесся согласный шепот. Некоторые сидели едва не разинув рты, но большая часть людей хмурилась, согласно качала головами и перешептывалась. Тут уж терпение Бёдмара лопнуло.       — Да что я тебе обещал? И кто-то разве может это подтвердить?       — А ты не беспокойся, есть кому подтвердить. — Гринвольв поманил к себе жестом стоявшего у дверей слугу. Бёдмар стиснул зубы, вспомнив торопливо прошедшего мимо них с Гринвольвом человека во время того самого разговора.       — Как твое имя? — спросил Снорри ярл, внимательно рассматривая юношу. — Ничего не бойся и рассказывай только правду. Если Гринвольв тебя подкупил, то мы узнаем. А если запугал, то разберемся — не велика птица!       — Меня зовут Дьярви… Снорри ярл, — слуга поклонился; было хорошо видно как у него дрожат ноги. — Я не стал бы лгать перед лицом Совета Господ…       — Скажи, — прервал его Гринвольв хёльд, — что ты слышал вчера утром в сенях?       — О чём вы оба говорили — я не знаю, но помню, что перед тем как уйти, Бёдмар посадник сказал, чтобы Гринвольв хёльд делал всё, что хочет, — гридница возмущенно загудела, а юноша, поймав на себе недоверчивый взгляд Снорри, принялся тараторить: — Я правду говорю! Меня еще тогда это удивило, я много кому рассказал, почти сразу! Они подтвердят!       «Сгною!..» — прошипел Бёдмар сквозь стиснутые зубы. А Гринвольв все не унимался, продолжая разглагольствовать, пока слугу успокаивали.       — Да как можно?! Ты-то не всевластен, посадник! — возмущенно воскликнул кто-то с другого конца стола.       — Да! И это не уменьшает вины Гринвольва! — закричал Бёдмар. — С чего он решил что может делать всё, что угодно?       — А я так не думал, — покачал головой Гринвольв, подняв руку. — Я ведь не обезумел! Я знаю своё место и чту закон. А он гласит, что посадник может наделить лишь частью своих возможностей. Вот я и избрал, правда, самолично, одну. Но не думаю, что это большое преступление. Посадник ведь может вершить суд? Вот я и…       — Да когда же это такое было, чтобы торговых людей в Хандельгорде тумаками встречали?! Купцы на торгу шумят, мастеровые ропщут, люди напуганы — с севера идут дурные вести. Если праздник их не успокоит, то, неровен час, бунт начнется!       — Поймите же, не столько купцы, но мятежники были мною схвачены…       — Мятежники? Да в своем ли ты уме? Против кого? Да кто мне эта твоя дроттнинг?! — Бёдмар уже едва сдерживался, чтобы не броситься на Гринвольва с кулаками.       — А ты не забывай, Бёдмар посадник, кем ты был в этот город посажен.       Дело в том, что в те времена, пока Хестланд не отложился от Ульвинга, жизнью Хандельгорда руководил человек от конунга Ульвинга — посадник. Предыдущий посадник был посажен еще самим конунгом Кольгримом, а Бёдмара конунг рассматривал как достойную замену стареющему наместнику. Но началась война с гномами, Кольгрим погиб, и тогда-то верхушка Хестланда взяла всю власть в свои руки. Посадник же вскоре присел на солому², а тинг избрал уже давно известного в городе Бёдмара. По сути, выходило, что в городе сел ставленник конунга, на что и намекнул Гринвольв. Эту мысль сейчас же подхватили остальные господа, поглаживая бороды.       Между тем Бёдмару вся эта кутерьма уже порядком надоела.       — Помню, а потому и решил, что этой земле следует и далее быть самой по себе после гибели её старого хозяина. Так что боле я ничем никому не обязан.       На миг все замолчали, а по лицу Гринвольва прошла тень разочарования. Меж тем, воспользовавшись общим замешательством, посадник продолжил говорить:       — Мы отвлеклись от того, что было намечено. Я вам напомню. Что нам делать с теми, кого счел виновными Гринвольв хёльд? Сейчас я даже не берусь выяснять, имел ли он право это делать, так как вижу, что толку из этого не выйдет.       — Разумеется их нужно судить!.. — начал Гринвольв, но Бёдмар лишь махнул на него рукой.       — И по чьим законам? Хестланд — не Ульвинг, а Кетельрид — не наша кюна.       Господа задумались. По их скучающим лицам можно было с уверенностью сказать, что хотят они распутывать это дело, как корова мяса. А начать спорить с упертым Гринвольвом — еще меньше.       — Вот что я мыслю, господа, — Бёдмар успокоился, понимая, что хоть и поколебал сегодня своё положение в Совете Господ, он ещё посадник — не всё потеряно. — Раз уж эти все песни не задели никого из нас, никого из Хестланда вообще, но Гринвольв хёльд посчитал нужным их осудить, то пусть будет, как он считает нужным, — тут уже сдержать удивление не смог и сам Гринвольв: он попросту раскрыл рот, бездумно глядя в смеющиеся глаза Бёдмара. — Этих людей будут судить. Но не здесь. Вышлите их всех к дроттнинг Кетельрид в Ульвинг — пусть позаботится о чести своих предков, это не наше дело. А теперь или предлагайте другое решение, или пойдемте наконец пировать, засиделся я уже.       Гридница взорвалась единогласными возгласами и дружными ударами кулаков по столу, что выражало полное согласие.