Саги Скюлтланда

      С первым криком петуха Йорунн лениво приоткрыла глаза и поёжилась от прохлады под шерстяным одеялом. На полатях и лавках зевали и лениво кряхтели просыпающиеся люди. Вчера домочадцы так запозднились с расспросами путников, что завалились спать в большом доме сразу все: и мужчины, и женщины с детьми — пример им подала Йорунн, которая наотрез отказалась идти спать в девичью. Вставать после вчерашней ночи ужасно не хотелось. Вот бы сейчас взять и свернуть шею этой крикливой курице! Но ничего не поделаешь — рядом потянулся Асвальд и, усевшись, без всякого почтения несколько раз толкнул Йорунн в бок. Прикидываться после такого спящей было уже бессмысленно. Девушка медленно села, убрала несколько спутанных прядей волос с лица и окинула равнодушным взглядом помещение. Заспанная рабыня, широко зевая, шла с пустым котелком за водой, остальные приводили себя в порядок, открывали лари со сменной одеждой, Лейв куксился как ребенок и потирал глаза. Начиналось утро нового дня, Дня Середины Лета.       Йорунн накинула на себя одеяло на манер плаща и вышла из дома. Погода стояла безветренная, небо заволокло тонкими белыми облаками. За стеной, наверное, сейчас густой туман. По двору не спеша бродили две курицы. Ах, вот бы этот гадкий петух оказался сегодня на праздничном столе — это бы немного утешило Йорунн, которую посмели так рано разбудить!.. Сзади послышался плеск воды; девушка повернулась и увидела у бочки умывающегося Асвальда. От такого зрелища Йорунн аж передернуло, и она поплотнее запахнула свою накидку, наблюдая, как какая-то девушка спешно подавала воину полотенце. «Ишь как старается!» — усмехнулась про себя Йорунн. — «Небось, понравился — вон какая красная! И взгляд этот дурацкий масляный, того и гляди обмякнет и под ноги ему шлепнется!»       От размышлений её оторвал сам Асвальд, положив руку на плечо:       — Что с тобой? Не проснулась, что ли?       — А? — девушка вздрогнула и на удивление спокойно ответила: — Да так, думаю… Эти все ведьмы, оборотни… Это всё разве по-настоящему?       — А как же иначе? — искренне удивился Асвальд. — Та колдунья тебе даже подарок оставила, и на твоём месте я бы от него избавился. А оборотня я сам ранил…       — Да я не об этом. Вернее сказать, тебе верится, что всё это происходит именно с нами? Какие-то полутролли с востока, Великий Ясень… Так не бывает, так не должно быть! Дело воина — война, моё — шить и стряпать, а его, — Йорунн кивнула на выползающего из дома Лейва, — слагать стихи. Века Асов ведь ушли, и с тех пор ни в какой саге никто не ввязывался в подобное тому, что решил ты… — девушка подняла глаза и заглянула в недоумевающее лицо Асвальда. Что-то в нём всё-таки было такое, чего не было в других людях. Что-то неуловимое в этом взгляде, осанке, голосе… Взгляд Йорунн прошёл по русым длинным волосам воина, мокрые после умывания концы которых лежали у него на плечах… И тут странное наваждение резко отступило; девушка содрогнулась, тряхнула головой и зябко повела плечами. — Ух, бррр! Я к тому, что ты — сумасшедший! — Йорунн развернулась и пошла по двору, ворча под нос: «Середина лета! Середина лета! Холодно, будто снег сейчас пойдет! А этот ещё и в ледяной воде… Жуть. »       Когда облака на востоке вспыхнули золотом и над верхушками сосен показался край алого диска, все домочадцы собрались во дворе усадьбы. Среди людей ощущалось трепетное волнение: каждый уже сейчас просил богов о милости и защите от напастей, особенно после случившегося этой страшной ночью. Кто-то держал на затейливой привязи свинью, — столь жирную, что связать ей ноги и дотащить до нужного места было бы тяжелее.       Меж тем, Асвальд, стоявший со спутниками чуть поодаль, отыскал взглядом черноусого Гуннара — хозяина усадьбы, тот стоял возле ворот и давал указания какому-то человеку с висевшим у пояса топором.       — Хозяин, — Асвальд подошел к беседующим у ворот, — могу я с тобой кое о чём потолковать?       Гуннар поднял на него взгляд и согласно тряхнул усами:       — Сейчас пойдём в бор, так что говори поскорее.       — Я посмотрел на твоих домашних и подумал: а безопасно ли вообще выходить сейчас за ограду? Где-то сейчас в лесу бродит раненый, озлобленный оборотень, и я не думаю, что он так просто оставит то, что от него вчера ушла добыча.       Хозяин усадьбы на мгновение нахмурился, но тут же стал по-прежнему невозмутим; стоявший же рядом человек вовсе никакого вида не подал.       — Твои опасения уместны, но не в этот день, — тихо сказал Гуннар, поглядывая на своих людей за спиной Асвальда. — Сегодня солнце вошло в свою полную силу, так что чудище и носу не покажет из своей норы. Если я унял твое любопытство, то нам всем уже пора идти! Боги не любят промедления.       Ворота с тяжелым скрежетом распахнулись, и жители усадьбы нестройной гурьбой вывалились на узкую тропинку, ведущую вглубь леса. Впереди уверенно шел Гуннар, за ним поспешали несколько хорошо одетых человек, — как гости уже успели понять, ближайшие родственники. Дальше шли остальные люди, каждый нес в руках по какому-нибудь скромному подношению — подстреленную утку или связку вяленой рыбы, мужчины вырядились в самые яркие плащи и рубахи, на голенищах сапог пестрели цветные ремешки, женщины увешались талисманами, бусами и застежками, на каждой был самый лучший передник из самого дальнего сундука для самых важных случаев. Замыкали шествие самые нерасторопные и трое пришельцев — они все-таки чужие этому роду. Среди людей слышалось оживленное перешептывание, тихие смешки нескольких ребятишек, которым матери тут же грозили пальцем, пытаясь вразумить им важность праздника. Мужчины похлопывали друг друга по плечам, внушая самим себе бодрость после рассказов об оборотне, а старики только недоверчиво покачивали головами.       Лейв тоже не был воодушевлен, несмотря на витавшее в самом летнем воздухе возбуждение. Он шел, опустив голову и шаркая ногами по пыльной тропинке. С того самого времени, как он примкнул к Асвальду с Йорунн, Лейв чувствовал себя обузой — тюфяком, который волочится следом, не принося никакой пользы, и лишь замедляет ход. И хотя поначалу его вдохновляла идея о подвигах и далеких землях, теперь его порыв сошел на нет. Конечно, он мог бы бросить это дурацкое дело, в котором наживешь только бед, а не славы, но покинуть людей, которым пообещал помочь, было бы бесчестно, особенно после того, как оставил ради похода собственную семью. Да и возвращаться теперь было некуда. Своим уходом Лейв оторвал себя от родни и вернуться теперь может только доказав, что может сам постоять за себя. Лейв не только это осознавал, но и чувствовал, вернее сказать, не чувствовал ничего о том, что оставил семью в беде вовсе: «Птенец вылетел из гнезда — значит, он может летать. Но если он только учился? А гнезду как раз угрожает опасность?.. Да что за чушь, какое это еще гнездо на четырех колесах, всем свободным людям насмех — ни клочка земли, ни дома, почти как какие-нибудь скитающиеся рабы! Может, оно и к лучшему, что я ушел от них. Стейн и так не любил меня, значит нам обоим будет лучше! Он-то уж сможет мать с сестрой защитить».       Лейв раздраженно что-то пропыхтел и пнул камешек на дороге, тот отлетел куда-то в сторону, и Лейв нехотя поднял голову, чтобы проследить за ним. Его взору открылось совершенно непохожее на остальной лес место — сосновый бор расступился, окружив кольцом просторную зеленую поляну, по которой были разбросаны странные светло-серые камни, совсем не похожие на остальные валуны в лесу. Всё это походило на чьи-то просторные палаты с высокими столбами и лазурным сводом, и если бы не обилие людей, Лейв бы решил, что заплутал и каким-то чудом попал куда-нибудь к светлым альвам. Воздух, тягучий и плотный как древесная смола, был пронизан солнечными лучами, в которых поблескивали стайки мошек, точно как в застывшем янтаре, понемногу возвращал Лейва к жизни. Сразу же забылось всё плохое, будто нет на свете ничего, кроме этого славного места, дышащего целебным дурманом. Лицо Лейва безвольно расплылось в широкой улыбке, он так бы простоял целую вечность, но, когда уже несколько человек без стеснения заглядывали к нему в лицо и теребили за рукав, горе-скальд очнулся от наваждения. Да уж, такие места действительно священны.       На жертвеннике, сложенном из гладких валунов, лежала туша свиньи, и темная кровь струилась по светлым камням, уходя в мягкую траву. Над жертвенником стоял, простерши окровавленные руки, Гуннар, самозабвенно заклиная богов и осеняя их знаками жертву. Говорил он громко, только вот разобрать ничего было нельзя, что никого не смущало — каждый был погружен в свои помыслы и молитвы, стоя у жертвенника или одного из костров, разведенных по кругу. Этот праздник не похож на остальные — сегодня славят богов, не приносящих победу на поле брани, не покровителей семьи и дома, и не дарующих мудрость, — сегодня славят весь мир, солнце, дающее жизнь, тучную землю, на которой она плодится. Жар летнего солнца, низвергающий самую страшную нечисть, дает людям надежду на долгую сытую жизнь без бед, холодов и болезней, и так будет до самых Сумерек богов, что наступят еще нескоро.       Весь следующий день прошел в непрекращающейся пирушке, полной жертвенного мяса, похлебок, свежего хлеба и прочей вкуснятины этого небогатого дома. Пиво лилось рекой из больших котлов, десятки захмелевших людей горланили на радостях несвязные песни, отовсюду слышался хохот, Йорунн со злорадством в лице уплетала курятину. Гридница усадьбы была увешана коврами и оружием, на полу была рассыпана новая солома, от стола к столу величаво ходили самые красивые девушки, поднося полные рога и потешаясь в душе над расхрабрившимися мужчинами, каждый из которых наперебой доказывал, что лучший кусок должен достаться именно ему. Так пришел вечер с чадящими светильниками и очагами. Некоторые лавки были опрокинуты, а на полу валялись деревянные блюда, ковши, ножи и объедки. Загнанные рабы довольствовались довольно сытным ужином в сенях, поближе к свежему воздуху и подальше от общего шума. Когда наступила ночь, всё уже стихло: расползались по лавкам люди, а кое-кто попадал и просто под столом или у стены, завернувшись в плащ. Хозяева ушли в отдельную клеть, пристроенную к общему дому, а некоторые, самые стойкие и менее пьяные, уселись у очага и занимались россказнями всяческих небылиц.       — А потом он, вусмерть пьяный, свалился в лохань со стираными тряпками, да так и заснул, а наутро его по двору гоняли все наши бабы. — Закончил Асвальд свой рассказ о службе у конунга Эйрика под всеобщий смех.       — Что же это вы ему не помогли? — улыбаясь спросила Халла и взглянула на подруг.       Асвальд только отмахнулся, дунув в воздух, и сказал:       — С ведьмами шутки плохи, особенно если потом они будут тебе готовить еду.       Женщины снова засмеялись. И тут один из сонных рабов, возившихся с горшками у дверей, испуганно вскинул голову, уставившись куда-то в стену. Все насторожились — несмотря на праздник, никто еще не забывал об опасности. Все с ужасом ждали…       Со двора донесся странный глухой стук. Страх пробежал по рядам людей — на улице не заночевал никто, а дверь на ночь запирали. Глиняный горшок гулко ударился о землю, рассыпавшись черепками, а сам работник как на крыльях перенесся в самый дальний угол. Дверь в сени тоже была закрыта, но то, как что-то бьется снаружи у самых стен, было отчетливо слышно.       — Что это? — тихо спросил Лейв, оглядываясь по сторонам, словно ища ответа на свой вопрос.       — Это он, — шикнул наспех одетый хозяин. Он, похоже, не спал, раз всё услышал.       — Как же это, Гуннар? — оторопел Асвальд. — Ты ведь говорил…       — Я говорил про середину лета; солнце добежало до своего пика, видимо, поэтому вам удалось сбежать. А сейчас уже за полночь — после середины солнце снова убывает…       Асвальд не успел ответить — воздух вокруг словно бы сгустился, но не так, как на священной поляне, а каким бывает разве что в каком-нибудь логове зверя. Страх сочился через щели, заставлял пригнуться к земле, забиться в самую глубокую нору — каждый почувствовал себя добычей оборотня. Девушки сбились в плотную стайку, пряча лица в ладонях. А в наступившей тишине у самой двери раздался утробный рык, от которого задрожали балки под самой крышей.       Спавшая доселе Йорунн шлепнулась с лавки, выпучив глаза. Внутри всё будто покрылось льдом, только сейчас всё было сто крат страшнее, чем при переправе через лесную реку. Девушка на четвереньках подползла к очагу и, сотрясаясь всем телом, стала бросать в огонь солому с пола, боясь, что спасительный свет вот-вот исчезнет.       — Боги, что же это творится? — сипло пролепетала Йорунн. Такой её ещё не доводилось видеть никому. — Если это ваш оборотень, так отгоните его наконец!       — Такого раньше не было! — пискнула какая-то девица, но тут раздался глухой удар о дверь, и по всему покою пронесся женский вскрик. — Это всё вы! Вы виноваты! — заливалась слезами Халла. — Это вы его разозлили, и теперь он всех нас сожрет!       Зверь хрипел, было слышно, как он раздосадованно ходит вдоль стены. Раздался еще один удар, тяжелая дверь задрожала по всему косяку, роняя тонкие щепки. Перепуганные люди тихо выли от бессилия и страха. Наконец, хозяин Гуннар опомнился и вскочил на ноги:       — Нужно его отвлечь. Да нет, оставь свою железку, теперь его шкуру ей вряд ли пробьешь! — он бегло окинул взглядом покой и повернулся к Йорунн. — Эй ты! У тебя же что-то есть от старой ведьмы?       Йорунн подняла голову, несколько мгновений непонимающе смотрела на Гуннара, и вдруг спешно стала искать на поясе мешочек с рунами. Только как они могут сейчас помочь? Не долго думая, Йорунн запустила руку в мешочек и выудила оттуда первую попавшуюся округлую плашку в надежде получить хоть какой-нибудь совет. Она сощурила глаза, разглядывая в беспокойном блеске пламени черты знака — Йорунн плохо знала значения рун, помнила только их названия, о чем сейчас как никогда жалела.       — К... Кано! «Факел»? — неуверенно сказала она, демонстрируя всем плашку с двумя черточками уголком. Тихий голос рассудка подсказывал, что ее образ чародейки и гадалки стремительно рушится.       А между тем дом снова содрогнулся от пола до чердака — сейчас он не казался надежней плетеной корзины. Гуннар нахмурился, привычно провел рукой по усам, пытаясь справиться с волнением и хмыкнул:        — Факел, говоришь?.. Ну есть одна идея с огнём, только вот как чудище им снаружи достать?       — А еще дверей нет? — поднялся на ноги Лейв.       Гуннар покачал головой, а девушки понимающе переглянулись.       — Есть один… Лаз… — сказала одна из них, — В девичьей… За узлами с тряпьем и сундуком. Мы его с месяц назад прокопали…       — Так что ж вы молчали, дуры?! — рявкнул Гуннар, кидаясь к дальнему углу, — я мигом, а вы пока отвлеките его чем-нибудь!       Асвальд ломанулся в одну из боковых дверей. Девичья была пуста, и он молча раскидывал во все стороны лавки, прялки и прочий хлам, пока не нашел нужный закуток, старательно заваленный всевозможными вещами. Гуннар тоже возился среди какого-то странного барахла вроде пучков пахучих трав, горшков с маслом, клочков меха и хворостинок и стал наматывать их веревками и тряпками к длинной палке, что-то тихо бормоча. Скоро запыхавшийся Асвальд уже стоял перед хозяином.       — Вот, держи факел и лучину. Как выберешься из дома и подожжешь его, огрей эту скотину пару раз хорошенько. Ему не понравится, меня мать научила.       — Это что же ты, колдуешь? — изумился воин, но Гуннар прервал его, сунув в руки факел:        — А у нас есть выбор, храбрец? Иди давай, иначе все отправимся к Хель!        С крыши летела труха, оборотню уже порядком надоело просто пугать людей — ночи сейчас коротки, а он уже жаждал крови, раздразненный воплями будущих жертв. И тут Лейву пришла в голову безрассудная идея. Он на негнущихся ногах двинулся к двери, ведущей в сени.        — Ты что, обезумел?! Потерпи немного, сейчас он и сам вломится сюда!        — Кто-то должен его отвлечь, чтобы он не заметил Асвальда! Заприте за мной дверь!        С этими словами он откинул засов и прошмыгнул в тёмные сени. От того, что увидел Лейв, на голове зашевелились волосы — щепа валялась повсюду, а дверь неизвестно каким чудом держалась на петлях, скобы тяжелого засова были почти что выбиты снаружи нечеловеческой силой, а в щелях между треснувшими досками виднелись следы от когтей. Лейв тихо осел в углу рядом с выходом, набрал в грудь воздуха и, зажмурившись, что было духу завопил:        — Эй ты, старая блохастая псина! Что? Не можешь нас достать? Проваливай отсюда, пока не обломал последние зубы, а твою дырявую шкуру не постелили в отхожем месте!        Он ухватил себя за голову, ожидая что на него сейчас обрушится весь дом или в него вопьются когти. Однако же, ничего не происходило. Стало как-то удивительно тихо. Лейв приоткрыл глаза, и вдруг стены дрогнули, будто кто-то пытался снаружи поднять дом за угол, и раздался яростный рёв такой силы, что из стен полетели клочья мха, которым затыкали щели. Ком застрял у Лейва в глотке, не давая сделать ни вдоха, ни закричать во весь голос. Железные скобы с лязгом отлетели вместе с засовом и кусками досок к соседней стене, и в зияющем проеме Лейв увидел огромную тень, на две головы выше рослого мужчины, с горящими дурным огнем глазами. Мгновение тянулось целую вечность, голова опустела, исчезло все: звуки, холод, даже смертельный ужас. Была лишь только огромная тень, дышащая клубами пара. И тут глаза ослепил неожиданно яркий блеск пламени. Страшная тень изогнулась в мучительной боли, расцветающей на загривке огненным гребнем, и пустоту в сознании Лейва прорвал дикий вой. Больше он ничего не помнил.