Саги Скюлтланда

      В гриднице палат Совета Господ стояла необычная тишина, хотя народу было полно. Некоторые господа переминались с ноги на ногу, но не решались даже пошептаться — каждый надеялся, что заговорит другой. Люди стояли пестрым полукругом, а посередине лежал на спине, раскинув руки и запрокинув голову с растрепанными волосами, Снорри ярл, возле перевернутого пивного котла. Многие неуверенно отводили взгляд, прятали его ладонью, но тут же украдкой глядели снова: каждому человеку в смерти другого видится не только первобытный страх, но и интерес, возможность заглянуть за эту манящую грань недозволенного, неизвестного никому живущему.       Бёдмар ещё раз оглядел всех присутствующих и, сделав шаг вперёд, наклонился к мертвецу. Глаза его были закрыты, следов от веревки на шее не было как и никаких других следов на лице, ссадин на руках тоже, только возле приоткрытого рта и ноздрей был виден липкий след от вытекшего, уже подсохшего пива, замаравшего в придачу еще волосы, одежду и растекшийся лужицей по полу. Бёдмар нахмурил брови и стиснул зубы, чтобы сдержать гримассу отвращения и осторожно повернул голову Снорри набок. Изо рта вырвалось еще немного пены с какими-то хлопьями, но посадника они не интересовали, он дотронулся рукой до затылка трупа.        — Должно быть, он напился… — робко сказал кто-то сзади, — вон, и рог рядом…        — А потом, захмелев, упал, но тут его вырвало.        — И так он захлебнулся. — подытожил общее недолгое размышление Гринвольв, подойдя к посаднику. — Надо же было так умудриться. Да еще и в праздник.       Посадник Бёдмар не ответил, а только поднял руку, вымазанную бурой кровью.        — И со всей дури перед смертью об пол треснулся? — наконец сказал он, повернувшись к остальным.        — Да может то об лавку, или поскользнулся — он вон какой здоровый, с такой высоты немудрено голову расшибить, — качая седой головой в меховой шапке, сказал Торгни Окунь — один из самых старых людей в совете, тот самый, что ещё недавно возмущался на прошлом малом тинге тому, как Бёдмар неосторожной фразой позволил Гринвольву хватать людей в городе. И тому, что он был самый старый, как говорят, он обязан своему умению смолчать, когда нужно, и выждать время, за что и получил прозвище. От этого некоторые думали, что им можно вертеть как ребёнком или вовсе не брать в расчёт — что станется от тихого старика? Но дело в том, что Торгни ещё и слушал, а потому знал, когда стоит позвать на помощь друзей, которыми он обзаводился благодаря разумному молчанию. Так он и остался в Совете Господ дольше других. Его даже хотели избрать посадником, но в тот раз Торгни отказался — ведь тогда ему бы пришлось говорить больше обычного.        — Да и ты сам знаешь, как, бывает, тошнит, когда хорошо головой приложишься. Я знаю, о чём ты думаешь, но разве кто-нибудь посмел бы поднять руку на ярла? Да тогда его бы зарезали в сенях, а не напоили до смерти, — продолжил Торгни. Ему и самому казалось странным, что Снорри так нелепо умер, но ведь всякое бывает на свете, в конце концов, такое должно было случиться — он был большой любитель празднеств и очень часто к концу дня терял весь человеческий облик. Но ещё меньше старику хотелось верить, что после стольких лет в Совете мог появиться убийца, да к тому же, если ярла и впрямь убили, такой хитрюга. Тогда даже молчание не сможет стать надёжной защитой. Тут снова заговорил Гринвольв:        — А ещё если хорошо приложишься или помогут, то помереть можно. Взгляни-ка, нет ли еще где крови или синяков? В ушах, например? Слышал я, что и из них она идти может.        Бёдмар недовольно пошевелил бородой, почувствовав, что Гринвольв насмехается над ним, заставляя разглядывать мертвеца, но всё же пропустил эти слова и ответил спокойно:        — Есть, да ведь там она и после смерти могла появиться, если уж он так об пол расшибся, — он выпрямился и отошёл подальше от тела, на ходу вытирая руку о полу накидки. — Странно это всё, и ничего не ясно. Но сказать, что Снорри ярл был убит, я не могу. А вы что скажете?        Тут уж сразу грохнуло всеобщее шушуканье: каждый имел по тому, что увидел, своё мнение, но никто так и не мог придумать, кому была так позарез нужна жизнь воеводы. Посадник же теперь мог подумать о том, что же делать с телом ярла — ведь если его похоронить сейчас, это напрочь испортит праздник и распугает всех купцов, придётся подержать его подольше, чем обычно. Мёдом, что ль, облить? Опять всё идёт, будто тролли постарались. И кто мог послать убийц? Не самому же руки марать. Хотя нет, Снорри тогда без драки бы не дался. Но ведь все были тогда во дворе…        — Эй! А где же был Гринвольв, пока мы пленников на север отправляли?       Разом всё утихло. Гринвольв хёльд устало поджал губы:        — Это вы-то отправляли? Вы тогда галдели без умолку, как всегда, выясняли кто кому должен и чей дед кому спиной поворотился¹. А пленников как раз я и отправлял, ты ведь сам мне это поручил, а, посадник?       Парочка особо буйных и неуёмных до своей чести вельмож затряслись и, разинув рты, начали вопить что-то уже про предков и родню самого Гринвольва, другие не понимали, отчего вообще поднялся шум, а третьи, и самые умные, молчали, довольные тем, что Гринвольв не выделил именно их дедов, а сказал эту дрянь, обобщая. Только вечно молчаливый Торгни сипло захихикал, так как никогда в подобных спорах не участвовал и мог посмеяться над острословием хёльда. Гринвольв направился к выходу — о том, где он был когда убили ярла, уже никто не задумывался, но у самых дверей он остановился:        — Я бы на вашем месте лучше подумал, почему это Снорри ярлу вдруг вздумалось в гриднице отсиживаться в тот раз. Не думаю, чтобы он был любитель пить в полном одиночестве.

***

       По извилистой лесной дороге, ведущей в земли Ульвинга, тянулась нестройная вереница из волокуш, сопровождаемых вооруженными всадниками — довольно редкое в Скюлтланде зрелище. По волокушам сидело около пятнадцати человек, бессмысленно глядящих вдаль. Этот край был весь сплошь усыпан валунами, изрезан гранитными уступами, поросшими жидким лесом, а на равнинах было великое множество озёр и болот — пахотной земли и хорошего дерева было совсем немного, но зато вдоволь водилось болотных руд, дичи и торфа, который многие местные жители копали на зиму вместо дров. С севера и запада Ульвинг упирался в окружные горы, в которых, как говорят, водятся дверги — здесь так именуют гномов. Они и научили здешних людей кузнечному искусству и прочему ремеслу, а потому Ульвинг больше других уделов жил торговлей и войнами. С юга через Хестланд возили зерно, а обратно — оружие, лён, и ноздреватые железные «хлеба», какие получаются, когда куски руды сплавляют вместе этакой лепёшкой, а ещё раньше — соль. Соль больше других сокровищ помогла разбогатеть Ульвингу — без неё не сохранить на зиму рыбу и мясо. Её здесь добывали в особых пещерах, в западных окружных горах, где она вросла в камень, за что соль часто называли горьким хрусталём. Но всё переменилось меньше чем за год.        Кроме всех прочих связей, Ульвинг вёл торговлю даже с гномами. Уже никто не помнит, кто условился с двергами оставлять раз в месяц по ночам в одном ущелье свои товары (обычно это была еда: сыр, хлеб, мясо, мёд, пиво, зерно; а также лес, пушнина и ткани), чтобы на следующее утро найти в том же ущелье вместо них золотые и серебряные украшения и дорогое оружие, причём, как рассказывают, нередко волшебное. Особо старался угодить подгорному народу отец нынешней дроттнинг — конунг Кольгрим Чёрный Щит. Он был до того щедр, что как-то раз в сумерках его навестил гест от двергов и пригласил от имени своего повелителя в его владения. Кольгрим было засомневался, зная какие опасности и подвохи таит в себе посещение гномов, но посол заверил его: «да, под сводом имировой кости время течёт по-другому, но даю тебе слово, что ты вернёшься от нас на то же место целым и невредимым не позднее чем через минуту. Никто из нас не хочет обидеть такого доброго друга».       И вот, в назначенный день, перед конунгом, разодетым в лучшее цветное платье, с драгоценными гривнами на шее и в обручьях, а в склоне горы сам собой открылся проход в подземный мир. Там конунга ждал тёплый приём правителя гномов, где они обменялись подарками. Уж какие дары преподнёс гномам Кольгрим — неизвестно, но вот подарки двергов можно увидеть воочию до сих пор. Их было два: резной каменный трон, что по волшебству оказался в медовом зале конунга, в знак его незыблемой власти; и золотой обруч с мелкими зубцами по краю — такие было принято носить у гномьих правителей. Но этого Кольгриму показалось мало, но он не подал виду. После повелитель двергов повёл Кольгрима по своим богато украшенным владениям, где покрытые серебром и золотом залы сменяли друг друга вереницей, а после показал свою сокровищницу, до верху усыпанную золотыми блюдами, кубками, цепями, грудами мечей, украшенных шлемов, уставленную резными ларцами и сундуками. Всё это богатство потрясло конунга, но он знал, что ему нельзя взять ни кусочка золота, хоть и считал себя в праве выбрать себе третий подарок. К тому же, он хотел взять себе что-то, что принесет ему не только славу, но и пользу — он хотел заставить себе служить толику гномьего волшебства. И потому он взял, а вернее, украл, вещь, на которую никто другой бы не посмотрел среди золотых гор — книгу, обтянутую зелёной кожей. Книги в Скюлтланде были столь же редки, как и яблоки Идунн² — люди никогда не записывали никаких знаний или песен, всё передавалось из уст в уста, а легенды хранили в своей памяти скальды. А потому Кольгрим конунг решил, что именно знания о силе подгорного народа будут самым ценным, что он может отсюда унести. Пропажу книги гномы обнаружили только когда Кольгрим вышел из-под свода горы. После этого все дела Ульвинга пришли в упадок.        К глубокому разочарованию конунга, книга не раскрыла ему своих секретов — всякий видел на ее страницах или странные символы, совсем не похожие на привычные руны, или вовсе пустое место. А после началась война. По ночам постоянно случались стычки — гномы нападали на усадьбы в темноте, потому что не переносили солнечного света. Война шла долго, до той поры, пока терпение конунга не лопнуло и он не собрал большое войско, с которым двинулся ночью в сторону гор. Дверги вышли навстречу, и наконец-то завязалась настоящая битва. Гномов удалось оттеснить к горам, но сам конунг Кольгрим погиб. После этого гномы больше не появлялись, но перед их уходом весь Ульвинг слышал страшный грохот, похожий на раскаты грома — дверги устроили обвал в ущелье, где менялись с людьми товарами, а в придачу обрушили соляные пещеры. С тех пор вся торговля Ульвинга стала стремительно затихать, а его сила и богатство угасали.       У конунга Кольгрима не было сыновей, а только две дочери — Хильда и Кетельрид. Старшая, Хильда, безрассудно оставила отчий дом — её приворожил своими стихами некий скальд, отчего она потеряла всякую привязанность к своему долгу и роду, оставив сестру и вдового отца со всеми их бедами. Конунг был в ярости, когда узнал о побеге дочери и пожелал ей всю свою жизнь скитаться по земле подобно сухому листу, если она оказалась столь глупа, чтобы оставить дом и оторваться от корней. Сбылось ли его проклятие? Как знать — о Хильде с тех пор не было ничего слышно, да и отец не искал о ней вестей. Меж тем, у него всё еще не было наследника. Единственным подходящим на место будущего правителя конунг считал своего двоюродного племянника по линии единокровной сестры, но это родство было слишком уж дальним, а потому решил выдать за него замуж свою младшую дочь. Кетельрид, в отличие от своей сестры, прекрасно понимала причину такого решения и осознавала тот долг, которым была связана по своему рождению, а потому не стала противиться, даже если бы могла. За обручением последовала свадьба, на которой Кольгрим объявил супруга дочери своим преемником. Но этому союзу не суждено было просуществовать долго: молодой наследник, желая показать полагающуюся удаль и отвагу, повёл и свою дружину, с которой прибыл в Ульвинг, на войну с двергами. Так Кетельрид не только потеряла отца, но и овдовела.        Под высокими тёмными сводами Сторхолла³, освещенного лишь пламенем двух длинных очагов, на жёстком и холодном каменном троне, обложенном мехами и покрывалами, сидела, подперев голову рукой, женщина тридцати четырёх лет, с убранными под тёмный длинный плат волосами, поверх которого плотно лежал широкий золотой обруч с тёмными, чуть неровно обкатанными камнями. Лицо её, тонкое и бледное, с точно очерченным подбородком, выражало глубокую задумчивость — меж её почти прямых бровей легла неровная складка, а глубокие серые глаза до половины скрыли тяжёлые веки. Подле неё стоял скальд, укутанный в серый плащ. Он пел ей песнь о Сигурде и Гудрун:

С сильным владыкой Союзом родственным Невеста светлая Навеки да свяжет нас. Не минуло лето — Уж над морем парус: Ладьи приплыли, Лучась щитами. Много могучих Мужей в кольчугах Под своды Вёльсунга Ввел Сиггейр…

      — Довольно… — Кетельрид отняла пальцы от лица и чуть заметно тряхнула рукой в сторону. — Можешь отдохнуть. Меня ты развлёк вдоволь.       Скальд склонил голову и отступил вглубь пустого зала. Это у других конунгов гридницы полны народу, в них вечно снуют слуги и златокудрые девы, обнося гостей мёдом, или же идёт простая шумная ежедневная жизнь. Но не здесь. Рабы предпочитали показываться как можно реже — только чтобы убрать или подбросить дров в очаг да налить масла в светильники. В остальное время они прятались по клетям, которых было пристроено к главному залу очень много, или выполняли простую работу во дворе. Высокородное же общество всячески избегало Кетельрид, прежде всего из-за того, что считали ужасающим позором для всего народа видеть на каменном троне женщину. К тому же о ней ходили жуткие слухи, что она ведьма и по ночам жжёт в огне кости мертвецов, чем и насылала на них всевозможные беды и поветрия, которые уж очень разыгрались на севере. Но этому верили самые или глупые или озлобленные до слепоты. Всё же при дроттнинг было несколько верных людей: те, что служили ее отцу и мужу, которые были с ней в тот трудный час, когда она заявила свои права на власть над Ульвингом. Но многие из них были уже слишком старыми, а дом на трухлявых опорах долго не простоит. Кетельрид прекрасно это понимала, но добровольно ей служить почти что никто не желал, и ей приходилось платить своим людям большое жалование, хотя средств сейчас и без того было мало. От этого правительнице делалось дурно на душе при виде всего того сброда, что собирался у нее по праздникам.        Кетельрид встала с каменного кресла и, запахнув на плечах узорчатое покрывало, не спеша прошлась вдоль стены, увешанной коврами, с вышитыми на них величайшими подвигами древности. Она остановилась у полотна, расшитого кораблями под цветными парусами и щитами на бортах. Дроттнинг поджала губы:        — Как думаешь, разве могут быть лангскипы аж на двадцать скамей, чтобы перевезти целую дружину?        — Не знаю, дроттнинг, я таких не видал. Но думаю, что таким было бы сложно плыть по нашим рекам, — безразлично ответил скальд, удобнее устраиваясь на лавке.        — Вот именно. Рекам. Но едва ли не каждая сага говорит о море! — она повернулась к нему и раздраженно сцепила руки в замок. — Разве может быть столько воды, чтобы не было видно берегов во все концы, столько, чтобы там жили девять морских великанш и ярились бури, губящие огромные корабли? Да к тому же воды, непригодной для питья! Солёной воды. Из которой эту соль может добыть всякий дурак без особого труда? — Кетельрид сделала еще полшага, замерла, а потом её плечи медленно опустились. — Нет. Не может быть никакого моря. Я привыкла верить тому, что видела своими глазами. Это всё просто дикие бредни…        Она помолчала ещё немного. Скальд ничего не ответил ей, довольный тем, что ему больше не нужно развлекать эту ведьму и она осталась довольна. Но она снова заговорила:        — Хотя, надо полагать, это лучшее, что могли придумать поэты. Бескрайняя холодная вода, в которой водятся киты, а над волнами Ньёрд гуляет так, как не может разбежаться ни в каком поле. Только это поле сельди может быть для него достаточно широко…