Саги Скюлтланда

      В высоком покое чадили масляные светильники, их свет мерцал на множестве подвесок, застежек и бусин на груди кюны Кетельрид. Она была занята игрой в тавлеи вместе со своим старым воспитателем Вермундом Хромцом.       В свое время Вермунд был херсиром в западном уделе Ульвинга и очень ревниво относился к своей власти, всячески стараясь оградить себя от влияния конунга Кольгрима. Конунга тоже не радовал такой порядок вещей, и как-то раз, на пиру в усадьбе Вермунда он хитростью усадил малолетнюю Кетельрид хозяину на колени¹. Вермунд пришел в ярость от такого унижения — воспитывать девчонку должны няньки-приживалки, а не воин, однако, ему пришлось смириться с участью перед угрозой того, что дружина конунга разнесет его удел на кусочки — в настоящей войне херсиру было не выстоять. Так он окончательно стал ленником Кольгрима, хоть и затаил невыносимую обиду в душе. Но семейство Вермунда не пожелало принимать такой позор, которым их одарил хозяин — им было проще погибнуть, защищая свою честь, чем признавать, что глава семьи — безвольная нянька. Рагнильд, супруга Вермунда, ночью заперла двери в своем доме и подожгла его вместе с собой, тремя сыновьями и мужем. Вермунду удалось спастись, но все его добро погибло вместе с усадьбой, а сам он охромел на одну ногу и стал хуже видеть. Хромец ушел служить конунгу, и тот принял его — раз уж выбрал дочери воспитателя, так пусть он воспитывает. Правда, из знатного человека Вермунд стал, по сути, добровольным рабом, честь его была навсегда замарана, но он продолжал жить, покоряясь судьбе, чем вызывал еще большее презрение у окружающих.       Что до юной Кетельрид — девочку вместе с почти взрослой сестрой воспитывали, как и положено, женщины из семьи отца. Мать будущей кюны умерла в горячке после родов, как говорили недоброжелатели, в наказание за подлости супруга, которыми Кольгрим отличался ещё в те времена. К двенадцати годам Кетельрид горделиво заявила о том, что желает владеть мечом, как подобает валькирии. Под общий снисходительный хохот, Вермунд вручил ей самый тяжелый из мечей, какие только были у воинов; едва не выронив его из тонких рук, девочка убавила свою гордость, но затею не оставила. Так Вермунд стал заниматься тем, чем ему когда-то было велено и привязался к своей воспитаннице.        Кетельрид держала в длинных пальцах стеклянную фигурку, размышляя куда лучше переместить её на доске. Это был один из немногих моментов, когда она чувствовала себя спокойно. Люди тихо бубнили, сидя по лавкам, занятые обедом, в длинных очагах горел огонь, и кюна радовалась, что сейчас до неё никому, кроме вражеских войск на тавлейной доске, нет дела. Она смотрела на Вермунда, на его седеющую бороду, следы ожогов на щеках и подслеповатые глаза в обрамлении глубоких морщин, и от вида таких знакомых черт, безжалостно измененных старостью, на сердце становилось грустно, совсем как от предчувствия грядущей осени.        — Ты чем-то расстроена, дроттнинг? — обеспокоенно произнес Вермунд, — Я не хочу, чтобы в сагах говорили о том, что ты жила с горестным лицом.        Кетельрид встрепенулась и тихо рассмеялась, поставив фигурку на поле:        — Боюсь, что обо мне если и будут петь в сагах, то только как о самой взбалмошной женщине, дерзко поправшей все возможные порядки.        В этом была своя правда. В памяти у обоих игроков всплыл большой тинг, устроенный после смерти Кольгрима и Тюргви, мужа Кетельрид. К тому дню съехались едва ли не все свободные люди Ульвинга, из всех владений, всех усадеб. Вокруг Вактборга, города, в котором стоит Каменный трон, куда хватило взгляда, всё было усеяно землянками для гостей. И все эти гости наперебой галдели о том, кому должен принадлежать конунгов стол²: из святилища Тюра пришли жрецы, чтобы нести волю богов, бонды обсуждали слухи о гаданиях колдуний, а также кто из претендентов будет более угоден им и получше отблагодарит за избрание, дряхлеющий дядька конунга, двое братьев Тюргви и прочие родственники похвалялись перед друг другом и вспоминали о старых обидах.       Когда вечером, после принесения положенных жертв, вся эта орава собралась обсуждать судьбу страны, на тинг вместе с дружинами своих отца и мужа ворвалась Кетельрид. В пламени факелов ее глаза горели неистовством, а в руках она крепко сжимала золотой обруч Кольгрима. «Перед лицом светлых Асов, щедрых Ванов и всех свободных людей Ульвинга, я, Кетельрид, дочь конунга Кольгрима, сына Дьярви, сына Олафа, та, что ведет свой высокий род от Асов, заявляю свои права на имущество отца и погибшего мужа, Тюргви ярла, сына Ингвара, коему оно должно было перейти, а вместе с ним и на власть над всем Ульвингом по праву вдовьей доли и по праву наследования!» — последние её слова захлебнулись в грохоте оружия об умбоны щитов и выкрики её имени. Никто не успел возразить, а одиночным выкрикам из толпы стали вторить многие, и Кетельрид была вопреки обычаям избрана правительницей. Однако ей было выдвинуто условие, что тот, кого она назовет мужем, вместе с нею получит и земли. Кетельрид согласилась, после чего сама водрузила на голову венец со словами: «Отныне мой господин — Ульвинг, и после меня заполучит его тот, кого я назову наследником!». Так ей удалось сохранить наследие отца, но вместе с тем рассориться со всеми старыми друзьями, и истратить немало серебра на уговоры хирдманов. По счастью, многие не были против возведения на трон женщины, надеясь легко на неё влиять. Кетельрид отлично это понимала, а потому старалась не разуверить хитрецов в такой возможности, но вместе с тем действовать по собственной воле.        — Эх, дроттнинг, тебе следует отвлечься от этих мыслей, — Вермунд передвинул фигурку на доске и погладил седую бороду, — сейчас ты уверенно сидишь на Каменном троне, и да будет на то милость Всеотца, так будет и впредь.        Кетельрид со вздохом подняла голову и окинула взглядом пёстро одетых людей в гриднице.        — Ах, если бы твои слова вершили судьбы так же, как ножницы Скульд… — она снова повернулась к доске, но смотрела не на игру, а на пляшущий на конце фитиля огонёк в светильнике.        Хромец наклонился вперёд, надеясь разжечь в кюне интерес к беседе:        — А что говорят твои ведуньи с чародеями?        — Ты об этих ведьмах-обманщицах, которых я всё не решусь разогнать к троллям? — рука в витиеватом обручье передвинула очередную фигурку, после чего ловко утащила с поля боя вражескую, — Одна сегодня бросала прутья³, та самая, с выпученными глазами. Так вот, она сегодня мне пообещала обретения того, что я долго искала. Я, право, даже не знаю, что и думать.        — Ну вот! — Вермунд искренне обрадовался появлению улыбки на лице своей госпожи, — Надо полагать, тебя ждут добрые вести, давно уж ты их не получала.        — Ох, молчи. Меня и так каждый день эти ведьмы пугают. Мол, все дворы на севере опустели сами собой вовсе не из-за какой-нибудь резни или поветрия, а грядет что-то более страшное. И как назло от гестов, что я туда отправила, нет никаких вестей. Ещё этот Гринвольв…        — А что с ним?        Дроттнинг усмехнулась и стала теребить угол длинного головного покрывала:        — Этот скользкий змей прислал мне намедни человека, тот передал, что скоро меня могут ожидать неожиданные подарки с юга. Болван небось вовсю пытается склонить Совет Господ к тому, чтобы Хестланд вернулся к нам, взамен ища моей милости. — правительница презрительно поджала губы, после чего снова усмехнулась: — Для милостей я не так богата, как мои предки, пусть боги дадут мне удачи хотя бы своих людей прокормить.        — Так разве это не хорошо, что такой тучный край при случае поклянётся тебе в верности? Да и человек, который так устроит, более чем заслужил от тебя милости.        Перестав вертеть у лица трофейную фигурку, Кетельрид замолчала, явно о чем-то размышляя. Затем она повернулась к Вермунду и строго сказала:        — Хочешь знать, что я думаю о Хандельгорде с его господами? Это сборище трусливых псов, и у каждого в груди по трепетному сердцу кобылы⁴. Они режут друг друга по ночам в спину, травят и душат, плетут клевету и заговоры, как бабы! И всё из-за какого-то влияния, богатств, которые добывают не в бою, а как рачительная хозяйка со связкой ключей на груди — они называют себя мужчинами! И они порицают меня, дочь своего отца, конунга севера Скюлтланда, в том, что я осмелилась надеть его венец? Да, я женщина, кюна Кетельрид, и я больший мужчина, чем все эти мягкие коты, достойные быть лишь рабами, что моют пустые котлы! Они кичатся тем, что ими правит наро-од; тинг, а не конунг! Ха! Большей глупости я еще не слышала. Народ! А что есть их народ, а вернее, кто именно? Кучка женоподобных трусов, усадивших свои зады на лари с золотом; те, кого вскормил Ульвинг? Да, это было ошибкой моих отца и деда. Пусть теперь варятся сами в своём совете и грызутся там, я не хочу марать свои руки о такое сокровище. Помяни же моё слово: однажды придет час, когда в их сундуках серебра станет больше, чем во всей их земле, а трусость не даст им этого понять. И тогда они лопнут. Вместе со всеми советами и господами.        Договорив, дроттнинг с усталым видом откинулась на резную спинку твёрдого и холодного кресла и закрыла глаза. Переменчивое настроение снова испортилось, и Кетельрид несколько раз медленно вздохнула, пытаясь представить что-нибудь, что отвлекло бы её от беспричинного расстройства. Перед глазами появилась череда приятных образов: скалистый берег, поросший серыми соснами и пожелтевшими кустами шиповника с красными ягодами, в прибое бьётся пёстрая мокрая галька, точно как разноцветные бусы, вода уходит до самого горизонта, который теряется вдали, сливаясь с небом. Неужели где-то далеко, за Кругосветными горами, есть такое место? Как хочется, чтобы это было правдой, чтобы были и другие земли, и люди в причудливых одеждах, и море, в котором лежит огромный змей. Ах, зачем только, если это правда, древние люди ушли оттуда в Потаённую страну?       В отдалении скрипнули двери, в шуме голосов, похожем на воображаемый рокот моря, послышался нарастающий звук спешных шагов. Кюна морщилась, силясь удержать чудесное наваждение, но все отчётливее понимала, что идут именно к ней и придётся отвлечься. Кетельрид тихо выдохнула и открыла глаза, убирая руку от щеки. К столу с Каменным троном спешил Атли, самый расторопный слуга кюны, выражение его округлившихся глаз не внушало надежд на спокойный вечер.        — Госпожа, — быстро поклонившись, Атли выпрямился и замер, не решаясь объясниться.        — Я внимаю. Что ты хотел мне сказать? Не робей.        — Там… К городу прибыло множество людей, с ними несколько верховых и при оружии. Говорят, что привезли их тебе… Из Хандельгорда!        Последние слова заставили всю гридницу недоумённо умолкнуть. Кетельрид резко переменилась в лице, вцепилась в подлокотники, и, забыв о порядке ведения беседы, нагнулась вперёд, бряцнув подвесками, и со всей искренностью в голосе протянула:        — Че-го?..

***

       Извилистый тракт шёл через лес, выросший на грудах валунов. Среди наваленных гранитных глыб, укрытых подушками ярко-зелёного мха с пёстрой россыпью черники, кучно росли тонкие березы и осины вперемешку с тёмными елями. Медленно ехавшие по этой дороге всадники угрюмо смотрели то на вымокшую после дождей землю, то на пленников, которых везли на волокушах. В одних из таких летних саней сидела связанная по рукам семья Эльги. Стейн чувствовал себя глубоко оскорблённым и в озлобленной гордости задирал голову, не желая ни на кого смотреть, Сиггрид сидела, облокотившись на широкую спину брата и размышляла о чем-то, тоскливо глядя перед собой, и тяжело вздыхала. Сама же фру Эльга заметно волновалась, постоянно вздрагивая и быстро всматриваясь вдаль. Казалось, что чем ближе она была к назначенному месту, тем сильнее изводила себя — подносила к лицу связанные руки, опускала их снова, и всё никак не могла усесться удобно. Когда же вереница повозок вышла из лесу и открылся вид на огромную холмистую пустошь, Эльга замерла, не сводя сощуренных глаз с горизонта. Сиггрид, очнувшейся от дремоты, поначалу показалось, что матушка увидела что-то, что серьёзно её напугало — должно быть, она боялась города, где с ними неизвестно что сотворят, но, присмотревшись, девушка поняла, что Эльга необыкновенно спокойна. Она больше не хмурила брови, держала спину прямо и строго поджимала губы, но человек, хорошо знающий других людей, мог бы увидеть, что фру Эльга сдерживает улыбку.        — Вактборг… — тихо сказала Эльга, глядя сквозь растрепавшиеся волосы на одинокий высокий холм, пристроившийся на берегу большого гладкого озера. Сиггрид хотела было переспросить, но не решилась, и Эльга пояснила: — Видишь тот высокий холм вдалеке, что у самой воды? Там стоит город-страж Ульвинга, там всегда сидели конунги и туда нас сейчас привезут. — с усмешкой Эльга опустила голову, снова подняла её и обратила лицо навстречу ветру, — Говорят этот холм был в своё время великаном, самым хитрым из местного племени — его долго не могло застать ни солнце, ни гроза. Вокруг озера всегда жили люди и великан частенько на них охотился. Но так как он был ещё и поумнее своих братьев, стал водиться с двергами и оттого очень любил золото и драгоценности. И вот однажды вождь озерных людей, Барди, пришёл вечером к великану и долго восторгался тем, как великан умеет угадывать погоду, прячась от ударов Мьёльнира, и часы когда встаёт солнце. Великану это очень нравилось, и Барди между тем сказал, что люди отдадут ему все свои сокровища в обмен на то, что он не станет их трогать. Хитрец радостно согласился, ведь решил, что заберет золото, а после продолжит пожирать людей. Когда они дошли до озера, Барди сказал, что все ценности они собрали и спрятали в воде — чтобы никто другой их не растащил, ведь только такой большой великан сможет достать золото со дна. Рассвет был уже близок, но великану не терпелось забрать сокровища и он опустился на землю, а голову сунул в воду. Конечно, никакого золота в озере не было, и великан искал его до самого рассвета, окаменел и стал одиноким холмом, а на его горбу Барди, прозванный Дважды Хитрым, построил свой большой чертог.       Эльга склонила голову набок и, любуясь, смотрела на одинокий холм, усыпанный домами. Всё это казалось окружающим довольно странным, даже Стейн повернул к матери голову, недоумённо наблюдая за женщиной.        — Отчего ты сейчас вспомнила эту сагу? — подвинулась вплотную к Эльге дочь, — Да и вообще всегда так мало говорила об Ульвинге?       Умилённая зрелищем матушка тряхнула головой и снова заёрзала на месте, спешно убирая волосы под покрывало:        — Да… Ваш отец был отсюда родом, рассказывал мне много. — она немного помедлила и заговорила снова: — А я, признаться, всегда боялась этих рассказов. Этой страной всегда правили жестокие конунги. Такие же каменные, как и трон на котором сидит сейчас новая дроттнинг.        — Дроттнинг! — послышался насмешливый возглас Стейна. — Местные конунги конечно страшные, но не настолько, чтобы ты боялась называть эту женщину ведьмой, мать! Небось околдовала всех в своём городе, что её еще никто в этом самом озере не утопил!        — Тише, болван!        — А ну, замолчали все! — рявкнул проезжающий рядом всадник, — А не то пойдёте к своей ведьме пешком; чтоб она вас всех в котле сварила!

***

       В усадьбе посреди соснового бора снова был праздник — теперь в этих лесах больше нет оборотня-людоеда. Ничто не омрачало этой радости, потому что бедолагу Лейва оборотень ранил совсем легко, хоть и знатно приложил его головой о сосну и испортил рубаху. Впрочем, не беда, Гуннар был готов подарить гостям, которые принесли в его дом такую удачу, самые лучшие наряды и столько еды, сколько смогут унести. Праздник Середины Лета стал ещё радостнее после победы над ночным гостем из леса, пива уже не хватало на всех, за что хозяин беззлобно бранил своих женщин, хохот смешивался с треском поленьев в очаге, Йорунн, как ни в чем не бывало, ела до дурноты, не обращая внимания на упреки в легкомыслии. Похоже, приключение с оборотнем её ничуть не вразумило. Но в глубине души девушка помнила, какой ужас испытала на той поляне, и это воспоминание очень обижало её саму — будут ещё думать, что она трусливая дура вроде любительницы пореветь Халлы. Вот уж чего не хватало!        За весельем дело дошло до разговоров, Лейв неожиданно для его спутников нашёл себе компанию девиц, которые рады были послушать не просто какого-то скальда, а победителя оборотня! Только вот отчего Лейв так расхрабрился — от удачной охоты, украсившей его шрамом, или от хмеля — не разберёшь. Пиво развязало язык ещё и Асвальду, и он разболтал о своём походе. К счастью боги дали ему ума не сказать об Иггдрасиле и Летающих островах, не то точно бы признали безумным:        — Троллюди — твари, которых у нас зовут орками, очень уж озлобились и всё чаще лезут грабить дворы на востоке, и всё дальше уходят от своих поганых пустошей. Это сильно меня… — тут он осёкся — не очень-то хотелось рассказывать про побег из дружины, встречу с Йорунн и погром в Хандельгорде. — Нас это очень тревожило, а что мыслит по этому конунг — неизвестно. Вот как я получил жалование от конунга, так мы и решили пойти на север, найти себе мудрых и сильных друзей, что помогли бы советом, а может даже и своим воеводам-конунгам про такое дело нашептали — вдруг кто поможет с этой напастью справиться.        Асвальд уже был готов рассказывать байки про житьё со своей суровой бабкой, но увидел, что на последних его словах Гуннар стал задумчиво пощупывать ус. Тишина повисла посреди беседы так неожиданно, даже Лейв отвернулся от довольных слушательниц, а Йорунн прекратила жевать. Все поблизости от хозяина выжидающе притихли. наконец он заговорил.        — Дело ваше доброе, да больно необдуманное, скажу даже, что по не очень умна эта затея, уж не серчайте. Но раз уж вас на этом пути занесло сюда и вы избавили мой дом от оборотня, то думаю, что всё же и судьба у этого похода добрая. Я, конечно, не знатен, так что вам с этим не помогу, но осенью на тинге слышал много интересного. На севере и впрямь есть много сведущих людей, а ещё больше — знающихся с колдовством. — Гуннар повёл плечами и напряжённо выпрямил спину. — Если послушать, что говорят про кюну Кетельрид, то сразу понятно, что она самая настоящая ведьма! Вроде как она со всех концов созывает к себе ведуний, знахарок, чародеев, ведьм и прочую нечисть, дескать, на службу. Только они надолго у неё не засиживаются — чем-то ей не угождают, а может колдуют плохо, вот она их и прогоняет. Так что теперь к ней никто и приходить не хочет — даром только время тратить, да ещё и прирезать ночью могут — люди-то таких боятся. Может поэтому её в городе и терпят — народ из-за неё так много ведунов переловил! — он тихо засмеялся и наклонился к Асвальду, — Короче — если вам нужно у колдовства помощи просить, — Гуннар покосился на Йорунн, — то поезжайте в Вактборг, к этой самой кюне.        Трое путников разом встрепенулись, а Асвальд с живым блеском в глазах сказал:        — Спасибо, хозяин! Так и поступим. Не будем у тебя долго гостить, а то совсем на нас разоришься. Завтра же и поедем.        — Как тебе будет угодно, храбрец. Такому как ты бояться там нечего, но всё же будь осторожнее: боятся собаку спереди, коня сзади, а ведьму — со всех сторон. И кстати, разорюсь на вас напоследок, — снова хохотнул Гуннар, — нагружу вашу лошадку снедью, какая только осталась. Только вам уж придётся пешими пойти.        — Да то не страшно, мы ведь…        Распахнулись двери. Из сеней выбежал человек.        — Там! За тыном! Хэкса!        Большая клеть грохнула возгласом всех домочадцев и затихла. Несколько долгих мгновений все молчали. Гуннар двинулся к выходу, за ним хозяйка:        — Тролли тебя тянули за язык болтать о ведьмах? Как можно было!        — Молчи, старая дура! Запрись в дальней клети!        Мимо перепуганной хозяйки спешно прошли трое гостей. Что ж за напасть с этой усадьбой? Гости вместе с хозяином и парой смельчаков с луками забрались на ворота. С площадки было хорошо видно стоявшую возле самой границы леса пыльно-чёрную старуху.        — Да как вы смели! — завопила она едва увидела людей, — Оставить меня вдовой! После того, как я вас пожалела! Накормила! А ещё подарками вас одарила-а-а! — ведьма протяжно завыла, согнувшись пополам, и затрясла головой.        — Говорил тебе, выбрось эту дрянь! — Асвальд потянулся к мешочку на поясе Йорунн, но та стала защищать свой подарок, и едва не расцарапала хирдману лицо.        — Не отдам! Это моё!        — Нам ничего твоего не нужно! — крикнул Гуннар, выдирая злосчастный мешочек у шипящей кошкой девушки. — Забирай своё и иди своей дорогой!        Хэкса застыла с разинутым ртом, втянула в грудь воздух. Распрямилась, склонив голову набок и рассмеялась утробным голосом:        — Не-е-ет, пусть оставит себе! Я своих слов назад не забираю! Ей мои руны не повредят, а вот без них, ха-хах, умом повредиться может! И раз ты так учтив, хозяин, я пойду. С ними по пути! Пылью дорожной, секучим градом, ветром! С ними! Много чем ещё моё племя вас угостить-порадовать сможет, уж насмотритесь-налюбуетесь, слезами своими запьёте! А ты, — ведьма вскинула руку с оттопыренным пальцем прямо на Йорунн, — на меня полюбуйся! Сама такой станешь, сама такой стать захочешь! Да как я подохнешь!       Старуха выкатила глаза, ощерилась своими редкими кривыми зубами, стала теребить в руках какой-то амулет, как вдруг кто-то на стене не удержал тетиву и стрела со свистом влетела ведьме в брюхо. Старческая рука дрогнула, выпустив заветную подвеску, а ведьма, вытаращившись на ворота, пару раз вздохнула, раздуваясь с каждым разом как мешок, и, не то отплевываясь, не то чихая, лопнула с громким хлопком, взмывая в воздух столбом густой серой пыли. На месте старухи осталась только черная прогалина, как от кострища.

***

       Над мощённой бревнами и досками улицей летел топот женских башмачков, следом едва поспевали более грузные шаги мужчин — вельмож и воинов. Простой люд спешно расступался в стороны, давая дорогу госпоже Ульвинга. Кюна шла легко и быстро, на её лице ясно отражалось досадливое негодование, которое и несло её, как на лебяжьих крыльях, мимо кособоких домов и плетней дворов. Она была так раздражена, что иногда начинала возмущённо говорить, не дожидаясь, пока её нагонит свита.        — Подумать только, чего выдумали! — прижатое тяжелым обручем головное покрывало трепетало на плечах, — Прислали мне гостинцев! Оскорбили они меня, говорят!        — Помедли, госпожа! — спешно хромал позади кюны Вермунд, — Пощади меня!        — Да сам этот обоз с людьми для меня оскорбление! Ух, будь моя воля, я бы этих господ! — Кетельрид вскинула руку и крепко сжала в ладони одну из подвесок на груди.        — Дроттнинг, послушай!..        — Они с больной головы переложить на здоровую вздумали? Ха, стану я их в плен брать, да по темницам сажать! Сдались они мне! — перед женщиной едва успели отворить тяжёлые ворота, — Не стану я их кормить, своих хватает, пусть катятся, куда вздумается!        Ровная улица кончилась, но дроттнинг не сбавляла шагу, ведь с холма было идти легко, а у его подножия толпились волы, лошади и волокуши с телегами.        — Кюна! — звал кто-то из толпы позади, но Кетельрид не обращала внимания. Ветер трепал полы её украшенного тисненным шёлком платья и звенел ожерельями. Наконец она спустилась и замерла, грузно вздымая и опуская плечи. Нужно было прийти в себя: не хватало ещё чтобы её в гневе видели люди господ из Хестланда. Дроттнинг молча приняла сухие приветствия от гостей, которые лишний раз передали волю Совета Господ, и окинула строгим взглядом трепещущих от страха людей.        — Раз отныне я над вами хозяйка и вольна делать с вами, что хочу, вот вам моё владыческое слово... — она ненадолго умолкла, — Ступайте, куда вам угодно — вы свободны, и судить вас за то, в чем вас обвинили на юге, я не стану. — Кетельрид кивнула своей страже, — Освободите их.        Хирдманы завозились с путами пленников, возносящих хвалу той, кого они только что звали северной ведьмой, Кетельрид вздохнула и, поворотясь, неторопливо пошла к городу. Тут её внимание привлекла надрывно плачущая старая женщина, которую старались утихомирить двое молодых людей, похоже, дочь и сын. Дроттнинг остановилась и снисходительно заговорила, чуть вздёрнув уголок рта:        — Что же ты, мать? Неужели от своего счастья плачешь? Ну так будешь впредь знать, что я не людоедка и глупостей не слушаю. Ну прекрати же рыдать, взгляни хоть на меня.        Женщина тихо вхлипнула, давясь слезами и медленно подняла голову. От её взгляда кюна пошатнулась назад, её светившееся забавой лицо тотчас переменилось, со смесью ужаса и непонимания в голосе дроттнинг оторопело произнесла:        — Хильда?!..