Саги Скюлтланда

       Подол тёмно-сизого неба едва окрасился багрянцем, когда по всему городу послышались удары била, возвещавшего тревогу. Всполошённые люди высыпали на улицы и тут же забились обратно по домам, завидев толпу вооружённого народа, окружившего палаты Совета Господ.        — Да что там творится? — в гридницу влетел взъерошенный Торгни Окунь, часто качая от волнения седой головой — хотя многие господа имели в городе свои дома, в эту ночь из-за непогоды они остались в палатах.        — А то не догадываешься! — огрызнулся Гринвольв, стоя возле узкого окна с отворённой ставней-заслонкой. Это окно было прорублено не для света, а чтобы можно было посмотреть на улицу не выходя из дома, а потому не было затянуто пузырём. Сейчас это было как нельзя кстати.        — Чего им всем надо?!        — За хофгоди пошлите кого-нибудь!        — Да кого пошлёшь? Из палат-то не выйти!        — Да если бы даже послали, то приедет он как раз на пепелище! — Гринвольв быстро поглядел в окно, отскочил от него и вжался в стену, — Хорошо, хоть в дверь ещё не ломятся. Где посадник?!        Вопрос подхватили все, кто был сейчас в доме, всё, внутри и снаружи, пришло в движение, кто-то побежал искать посадника, воины, всегда сопровождавшие некоторых господ, тащили все столы, сундуки и лавки к дверям. Когда почти всё, что было тяжёлого, оттащили в сени, Бёдмар так и не объявился.        — Сбежал! Как есть сбежал посадник!        — Ну и тролль с ним! — Гринвольв тревожно пощипывал себя за усы, будто надеялся, что так ему что-то придёт в голову, — Так слышно с чего бунтовать решили?        — Известно что, — отозвался Олаф, тучный и рыхлый мужчина с сальным лицом, — говорят, что ярла убили, требуют убийц отыскать или самого Снорри им показать.        Все разом охнули и замолчали, Гринвольва перекосило — он ведь догадывался, что всё может выйти именно так, но чтобы так скоро… Господа молча переглядывались и разводили руками, пока, наконец, Олаф не заговорил снова:        — Надо ярла в порядок привести, пошлите челядь, — не можем же мы его им вот так отдать, как он в погребе лежит.        — Ты бы лучше подумал, что про убийц говорить будем! — стиснув зубы, Гринвольв заметался из угла в угол, в это время снизу уже было слышно, как дверь сотрясается от ударов кулаков, — Они же никогда не поверят, что он вправду сам помер!        — Так тут и думать нечего! — проскрипел, откашлявшись, старый Торгни, — Неясно Снорри умер, а тут ещё и посадник сбежал — он-то как раз его и убить мог! Наверняка захотел всё в свои руки так заграбастать — живём без ярла которую неделю, нового всё никак выбирать не решимся, так к нему бы ещё и власть над войском бы перешла, если б не бунт — у Снорри-то и наследники малолетние! Бёдмар бы придумал, как всё обставить!        — Точно! Как всё на нём-то и сошлось! Ну и голова у тебя, Окунь!        Господа приободрились и радостно поддержали эту идею, изо всех сил согласно тряся бородами, многим и впрямь подумалось, что раз посадник сбежал, то кто во всём виноват — дело ясное, остальным же было всё равно — главное ведь, что есть на кого всю вину возложить! Начавшееся было ликование резко оборвалось, когда раздался удар особой силы.        — Кто пойдёт о том скажет? Пусть Олаф идёт!        — Я не могу! — толстяк отступил на пару шагов и упёрся в стену, — Они же меня растерзают, и в спокойные дни терпеть не могли! А мой дом, моё хозяйство?        — У нас тут у всех семьи и хозяйства, если ты не забыл, кто мы, болван!        — Тогда пусть идёт Торгни — он и скажет лучше, и старика уж убивать не станут!        — Я? — Торгни распахнул рот с редкими зубами и ещё чаще затряс узкой седой бородой, — Да вы меня видели? — он ударил себя сухим кулаком в грудь, отчего согнулся пополам и закашлялся, — Да меня там удар хватит, и так ноги еле держат!        — Да пошлите хоть челядина какого, такого добра не жалко! — не выдержал Гринвольв, — И вообще, от нас должен бы говорить посадник, где его теперь сыщешь только!..        — Так изберём нового прямо здесь! Малый тинг соберём, кому над нами старшим быть!        — Да? — особо язвительно воскликнул хёльд, пытаясь отыскать в пёстрой толпе того умника, который выдал эту мысль, — И кого же вам угодно над городом старшим посадить?        От очередного удара послышался треск досок, а хоромина содрогнулась всеми стенами, похоже, кто-то притащил бревно, чтобы наконец высадить дверь. Несколько господ пошатнулись с испуга, и отовсюду разом гаркнули:        — Тебя!

***

       К рассвету поле курганов было оставлено позади; когда трое путников ступили под полог леса, солнце уже разогнало туман в долинах и высушило росу на траве. Может быть, сегодня Суль будет особо милостива и своим жаром подсушит ещё и размокшую дорогу к тому времени, как они выйдут на прямой путь к Вактборгу.        Рябина всё так же шла, качая тяжёлой головой, и выглядела совершенно безразличной ко всему, что происходит вокруг, в отличие от тех, чью поклажу она несла: после ночной грозы у всех троих настроение заметно улучшилось. За скудным завтраком повеселел даже Лейв, который выглядел так, будто не спал всю ночь.        Среди ноздреватых валунов, покрытых шапками из мягкого зелёного мха, стелились мелкие густые кустики брусники и черники. Предложение Йорунн, отличавшейся особой жадностью до всего, что может быть хоть чем-то полезно (а в особенности съедобно), остановиться и набрать ягод было встречено резким возмущением Асвальда, которому уже не терпелось наконец доехать до города.        — Вот как? И что же ты там собираешься есть? Сам же жил в городе, там избытком щедрости никто не мается.        — Значит купим, — Асвальд шумно выдохнул и зашагал впереди всех, держа Рябину за узду, стараясь успокоиться и отвечать как можно равнодушней.        — Вот как? И на что? Учти, шлем менять я тебе не позволю, даже если ты его начистишь до блеска. Как только он стал мне служить котелком, он бесповоротно стал моей собственностью!        — Что же тогда ты предлагаешь продать? На него можно было выменять достаточно серебра, если бы ты его не испортила.        Девица недовольно фыркнула, и насупилась, услышав тихий смешок Лейва:        — А хоть бы и твой меч! — Лейв присвистнул, а Асвальд остановился, — А что? Такое оружие стоит дорого, купишь вместо него себе топор, и сверх того ещё останется.        — Никогда и никому больше не предлагай подобного, — сухо отозвался хирдман и ненадолго замолчал, — Меч это не просто оружие, его так просто не получить.        — Да я разве могу тебя заставить? — Йорунн тут же пошла на попятную, — Больше предлагать тебе вовсе ничего не буду, а то мало ли. Кстати, откуда он у тебя вообще? По тебе не скажешь, что ты шибко богат.        — Забрал с тела убитого эльвмана*. Пару лет назад они сунулись в Рауденгорд на пяти кораблях, надеясь его разорить. Много народу побили, успели купцов ограбить, но город не взяли, слава богам, поджечь не успели — надеялись побольше унести. Зато потом по усадьбам окрестным прошлись знатно, но и мы многих в берегу реки похоронили, откуда они и пришли.        Лейва такой ответ очень удивил, и он всё-таки встрял в беседу:        — А я-то всегда думал, что конунги своим дружинникам жалуют много серебра — в них ведь тоже удача конунга, у воинов должно быть всё самое лучшее, ведь их некем заменить.        — Так и есть, — Асвальд кивнул и продолжил разговор, не отворачиваясь от дороги, — вернее, было. Эти эльвманы со своим речным конунгом изрядно подкосили дела Раудланда, платят теперь по-прежнему только самым опытным. Даже конунг, сказать по правде, с тех пор больше занят своей честью — это то немногое, что у него осталось после набега. А через полгода поветрие пришло, бабка моя, знахарка, многих выходила, но у самого конунга выкосило почти весь род. Теперь ещё и орки… Конечно, в остальном наша жизнь очень спокойна, мы стали далеки от распрей между конунгами, но как подумаешь обо всём этом, то кажется, что Боги точно прогневались на Эйрика.        — Странно, я всю жизнь думала, что это лихие люди, вроде простых разбойников, только на кораблях, — молодой ведьме не особо хотелось слушать терзания Асвальда по поводу того, что его поход может не принести плодов, и он бросил город в самый важный момент. А вот о речных людях расспросить было куда интереснее: — И тогда странно, как это они города грабят так легко, и почему их никто не изловит? Или пусть ваши конунги понастроят вдоль рек острогов, чтоб их стеречь, или вообще реки перегородят.        — Хах! Послушал бы тебя кто из «наших конунгов» — со смеху бы помер. Если мы, ума не приложу как, перегородим реки, то как мы будем торговать и путешествовать? По дорогам не наездишься: не везде тракт проложен, тех же разбойников на них хватает, зверей диких, нечисти. По воде-то оно всяко удобней. И эльвманы — не простые разбойники, их уважать приходится. Все они — обученные воины, чаще всего недовольные жалованием своих хозяев или если дружина была распущена. Богатства у них, я тебе скажу, немалые, их часто нанимают конунги, чтобы они поживились у каких-нибудь особо надоевших соседей. Конечно, они и сами по себе не прочь поживиться, особенно, если очень хочется справить новое цветное платье, а когда привычной работы нет, нередко и торговать подряжаются. Хотя, всё же говорят, что к нам эльвманов подослали Господа из Хестланда: откупа за город у нас не попросили, да ещё с тех пор наши купцы — не чета их любимым торгашам! Да и конунг мог чуть что с Кетельрид спеться, надеясь на ней жениться, а вместо вено за невесту преподнести весь Хестланд — вдвоём-то они бы с ним быстро расправились, а теперь вот до нас самих никому нет дела. Кстати об этой дроттнинг, — Асвальд взглянул на поровнявшуюся с ним Йорунн, — как ты думаешь к её ведьмам-колдунам попасть?        Девица откинула со лба спутанные волосы и пакостно захихикала:        — Что? Наконец-то моя помощь понадобилась? Не бойся, твоя смышлёная спутница-пленница проведёт нас всех к этой стра-а-ашной кюне Кетельрид, надеюсь, никто из вас своим испугом не испортит мне образ не менее страшной чародейки.        Она пропустила мимо ушей то, что ей ответил возмущённый Асвальд, которого иногда было так легко и забавно вывести из себя, и, пока парни очень недовольно обсуждали что-то про «мешок на голову», Йорунн развязала маленький лоскут, в который утром наложила угольков из очага (отчего её спутники решили, что она точно спятила), растёрла сажу пальцами и, довольно улыбаясь, намазала себе глаза и провела от них вниз по щекам чёрные полосы. Обсуждение резко прекратилось.        — Ну? — Йорунн упёрла руки в бока и напустила на лицо как можно более внушительное выражение. Вышло довольно пугающе, а полосы у глаз напоминали следы от слёз какого-то жуткого духа, который рыдал целыми столетиями, или выглядели, как у мертвеца с усохшими щеками.        — И с чего это ты решила, что ведьмы мажут себе лицо? — спросил Лейв и покосился на воина, прикрывающего глаза ладонью после увиденного.        — Ой, ладно вам. Главное, что я теперь выгляжу не как все, этого вполне достаточно. Сами знаете: ведьмой обозвать и за меньшее можно. И, я так понимаю, мы уже совсем недалеко?        Девушка вытянула руку прямо, указывая на одинокий холм у блестящего от солнца озера, что было отлично видно с пригорка, на котором лес расступался и, спускаясь вниз по склону, стремительно редел. Конечно, это Вактборг, даже если бы в этой земле стоял десяток городов, вряд ли бы его можно было не узнать.        — Какой он… Большой! И даже красивый!       Кажется, это был первый случай за весь поход, когда Йорунн сказала о чём-то с искренним восторгом.

***

       Город начинался ещё за городскими стенами: берег озера был густо застроен рыбацкими хижинами и корабельными сараями, оттуда он медленно поднимался по пологому склону холма, а за стенами с высокими башнями на самой вершине холма виднелся Сторхолл, чертог Тюрслингов, конунгов Ульвинга, по всем меркам просто огромный. К главному длинному дому было пристроено множество клетей, а его высокая крыша была крыта лемехом*, отчего многим казалось, что потомки Однорукого так богаты, что выложили её серебром. Простые же хижины тут тоже строили необычно: зимы здесь были куда суровее, чем на юге, и потому бедняки жили в очень низких домах, построенных наполовину из камня, наполовину из дёрна.       Каково же было зимовать в высоком и просторном Сторхолле, для троих гостей Вактборга оставалось загадкой. В город удалось попасть без особых проблем, если не брать в расчёт того, что на Йорунн все горожане смотрели с большим подозрением и страхом. К слову о горожанах, все они были неприветливыми с виду, потому что, хотя на улице стоял оживлённый гомон обсуждения какой-то важной новости, смотрели они друг на друга и на приезжих очень уж мрачно, будто вышли на улицу с большой неохотой и беседуют из понуждения. Оставить Рябину удалось на одном из гостевых дворов под уговор, что троица расплатится, когда будет забирать кобылу.        Теперь стал вопрос о том, что же делать дальше, но разрешился он сам собой, почти случайно, не пришлось даже никого спрашивать. На всё том же дворе к ним подошёл довольно скромно одетый человек, похоже, просто проходивший мимо. Он собирался было тронуть Йорунн за плечо, чтобы обратить на себя внимание, но не решился и только обратился погромче:        — Ты приехала сюда, чтобы служить кюне, йомфру? — уважительно обратился он, скорее утверждая, чем спрашивая. Йорунн очень нравилось, когда к ней так обращались, даже если из страха, а не уважения. Девушка повернулась и, пристально глядя на мужчину широко распахнутыми глазами, кивнула, хоть и заметила, что скорее вызывает своим видом не трепет, а кислое недовольство, — таких, как ты, она собирает в своём чертоге, а потом, если сочтёт тебя хоть чего-то смыслящей, оставит у себя на дворе. Но в эти дни, тебя, должно быть, не пустят.        — Это ещё почему?        — А вы не слышали? Весь город только об этом и говорит! Объявилась пропавшая много лет назад сестра кюны, Хильда, да к тому же, с сыном и дочерью. Или Отец богов сжалился над нами, или Тюр устыдился своих потомков и отыскал-таки для своего рода наследника. Кетельрид теперь никакого дела нет до своих колдуний, всё больше об осеннем тинге хлопочет.        — Но нам нужно поговорить с ней сегодня же! — девушка стиснула кулак и чуть было не добавила «у нас денег нет».        — Ну раз ты колдунья, йомфу, то придумай что-нибудь. А если не сумеешь, то прошу тебя, не чини нам зла, его и так кругом хватает, и уезжай отсюда с миром. — он хотел было поклониться, но замялся и не решился, — Прощай, йомфру.       Мужчина больше ничего не сказал, развернулся и, не оборачиваясь, ушёл по улице, слившись с толпой. Йорунн взглянула на своих недоумевающе молчащих товарищей:        — И что нам теперь делать? Я не… — она осеклась, едва не выпалив «колдунья», но вовремя закашлялась, — в общем, не могу я что-то там им «придумывать»!        — Кхм, — тихо хмыкнул Лейв, приставив ко рту кулак, чтобы обратить на себя внимание. — Я, конечно, не колдун, но, кажется, я кое-что придумал.

***

       За широким столом на резной лавке сидела пожилая женщина, глядя на чеканное блюдо, на котором лежал вполне привычный и скромный обед для дома, под крышей которого она находилась, но она всё никак не могла привыкнуть к этой давно уже забытой пище. Фру Хильда ела понемногу, будто опасалась, что это наваждение из прошлого вот-вот исчезнет, и большей частью помалкивала, если её не спрашивали. Возглавляла же стол её сестра, которой до трапезы вообще не было особого дела, а рядом с нею — её любимые сын и дочь. В гриднице, как и на любом обеде, было полно народу в основном — дальняя родня Кетельрид. Обычно за самый высокий конунгов стол, что стоял поперёк, никто не хотел садиться, считая место рядом с кюной у двух резных столбов не почётным, а, скорее, осквернённым. Теперь же многие и с женского и с мужского столов норовили уместиться поближе к новым родичам и без умолку галдели, изо всех сил стараясь расположить их к себе. Смех, песни, похвальба и издёвки звучали так же громко и живо, как в самые счастливые дни дроттнинг, ещё до той поры, когда она потеряла отца и овдовела, но сейчас эта кутерьма ничуть её не заботила.        Вчера Кетельрид поначалу старалась расспросить всё, о чём только было можно, но потом поняла, что её несчастной Хильде после такого «путешествия» явно не до рассказов, а может быть, в изгнании её жизнь была слишком тяжела, и оттого дочери конунга было особенно трудно рассказывать о ней. Теперь же дроттнинг больше рассказывала о себе, про себя отмечая, что сейчас именно она выглядит старшей и умудрённой сестрой, хотя раньше всё было совсем наоборот, и она с трудом сдерживала улыбку от этой мысли.        — Сказать по правде, я тебя так испугалась, потому, что сначала приняла тебя за свою фюльгью*. Согласись: мы всё-таки с тобой похожи лицом, а в такое неспокойное время увидать себя… Ах, да мало ли, чего в голову взбредёт!        — Скажи, дроттнинг, — заговорил Стейн, который стал чувствовать себя в новом жилище и в новом наряде очень даже спокойно и уверенно, но всё же побаивался говорить здесь с кем-то, кроме новой тётки, даже с челядью, зная, что многому не обучен, да и к тому же не покрыл себя никакой славой и честью, кроме заслуг своих предков, — отчего сейчас неспокойное время? Разве оттого, что на нас в Хандельгорде напали?        Кюна усмехнулась, покачав головой:        — Нет, что ты, если бы это купеческое дурачьё было моей единственной заботой, я стала бы самой счастливой женщиной на свете, а мир был бы куда спокойнее, — тут её взгляд остановился, а улыбка медленно стаяла с лица и Кетельрид, недолго поразмыслив, будто она вслушивалась в чужую болтовню, сказала уже строже: — Много чего, что происходит как в городе, так и за моими стенами, тревожит меня. Но больше всего то, что с северных земель нет никаких вестей уже второй месяц. Ни торговцев, ни странников, ни гестов — никого! И все, кого бы я туда не посылала, не возвращались. Кто-то говорит, что наши северные края выкосил какой-то мор, но я в это не верю — иначе почему оттуда никто не ушёл и почему не возвращались мои послы?        — Быть может, кто-то на вас напал? Или объявились разбойники на северных дорогах? — почти шепча, спросила Сиггрид.        — Нет, определённо нет. Если бы на нас напали с востока, то мы бы об этом узнали, да и от разбойников бы кто-нибудь успел уйти. Ни один поход или набег не случается так быстро. А через Окружные горы, вы сами знаете, никому нет хода, разве что двергам, но с ними нам уже нечего делить.        От рассуждений дроттнинг отвлекла какая-то бурная возня у дверей, вызывавшая ещё большее оживление у обедающих. Когда же гул от голосов уже стал мешать Кетельрид слышать собственный голос, женщина возмутилась:        — Да что там стряслось?!        — Госпожа, — к столу подошёл Атли, один из тех слуг кюны, которых она считала хоть в чём-то надёжнее других, — никто толком объяснить не может. Вроде как, пришла какая-то ведьма с тем, что хочет пойти к тебе на службу, но её не пустили, вот она и творит там невесть что.        — Вот значит как? — Кетельрид оставила обитый узорчатым серебром рог и серьёзным видом, но с насмешливым интересом в голосе заявила: — Тогда разберусь в этом сама. Хочу видеть, что это ещё за ведьма.        Она поднялась со своего каменного кресла и, спешно пройдя через весь зал, остановилась у распахнувшихся перед ней дверей.        На просторной площадке перед Сторхоллом Йорунн завывала на разные лады, что есть мочи, закатывала глаза, и танцевала какой-то свой танец под дёрганные звуки мунхарпы* Лейва, раздобытой у одного типа в подарок за «очень правдивое гадание на рунах». Иногда Йорунн прекращала издавать страшные звуки и, бряцая деревянными рунами в мешочке, вскидывала голову и как можно звонче говорила:        — Моё имя — Брюнхильда, и всякий, кто знает меня, зовёт меня Прорицательницей. Я, и двое моих спутников — Оставленный и Безумный, держим путь по всем землям. Под музыку Оставленного, которой его обучил лесной народ, я читаю хитросплетения нитей Норн, а Безумный хранит нас своим мечом, который он закалил в крови оборотня, когда спас усадьбу Сосновая Игла.        С этими словами девушка повернулась к Асвальду и приняла с его вытянутых рук меч, который с непонятным заговором вонзила в землю посреди площадки.        — В отблесках лунного света, озаривших этот клинок, я увидела, что мой путь лежит в Вактборг, дабы помочь избавиться его повелительнице от неизведанности, что её гложет.        Тут как раз она подняла глаза и резко умолкла, увидев стоящую в дверях статную женщину в богатых одеждах с золотым обручем на голове — не узнать дроттнинг мог бы разве что слепой или глухой, потому что теперь заговорила уже Кетельрид, да так, что Йорунн едва удержалась, чтобы не дёрнуть плечами:        — Я рада, что боги послали мне тебя, если всё так, как ты о том говоришь, — за спиной у кюны толпились люди, но протискиваться мимо неё опасались, — Неужели Пряхи Судеб позволили видеть тебе так далеко?        — Мне открыто многое, — девушка выпрямилась и мимолётный трепет перед кюной исчез — Йорунн вообще не была обучена уважать кого-то, кроме себя самой, — Как, например, то, что тебе, — она резко указала пальцем на воина с сизо-красным носом, особо недовольного её представлением, — следовало бы не засиживаться допоздна на гостевом дворе, а поспешать к жене, глядишь и жизнь спокойнее стала бы. И пузо поменьше.        Красноносый затряс своей заплетённой в косу бородой, просто не ожидав такой наглости и «меткости», а все окружающие разразились громким смехом, кроме, разве что, Кетельрид, хотя Йорунн могла поклясться, что видела, как тень ухмылки всё же проступила на её спокойном лице. Произведённым восторгом девушка была очень довольна.        — М-да, велико твоё искусство. — почти без ехидства заметила дроттнинг и едва заметно наклонила голову, отчего широкие концы покрывала, завязанного у неё на затылке, стали колыхаться на ветру как парус, — Но прежде я хотела бы испытать его на себе. О чём говорят нити моей судьбы?        Чародейка прикрыла глаза, собираясь с мыслями, и бросила на землю горсть рун, рассыпав их вокруг меча. Как раз вовремя зажужжала мунхарпа, Йорунн провела ладонью в воздухе, как бы соединяя руны особым узором, и медленно заговорила, понизив голос:        — Вижу, что теперь в твоём доме за долгие годы наконец царит радость. Вижу, что те, о ком до сегодняшнего дня были твои помыслы, нашли дорогу в Златоверхий чертог, где пируют среди своих славных родичей, вижу дев с лебяжьим оперением, что обносят их мёдом…        — Довольно! — резко прозвучал среди монотонного прорицания голос Кетельрид, по её лицу было видно, что она плотно сжимает зубы, — О своём прошлом я знаю не меньше твоего. Говори про будущее, раз можешь его видеть!        Йорунн несколько растерялась. Взгляд её тёмных глаз бессмысленно заметался по рассыпанным рунам, и девушка сбито начала отвечать:        — Вижу, что дерево, которое ты считала погибшим, дало поросль. Появился у твоего древнего рода наследник…        В этот момент дроттнинг вышла из себя окончательно:        — Да об этом весь город говорит, а скоро и весь Скюлтланд услышит! Прорицательница? Думаешь, я в первый раз полоумных кликуш вижу?! — Кетельдрид сделала меленький шажок со ступеньки, и Йорунн показалось, что в этот момент ей в лицо ударило волной жара, как от большого костра, когда одни глаза кажутся холодными, — Тебе хватило наглости заявиться ко мне и дурить мне голову, ворожея троллева! — дроттнинг выпрямила спину, глубоко вдохнула, высоко вздымая грудь, — Этих двоих молчунов вышвырните за ворота, и чтобы шагу они больше не смели ступить в дом детей Однорукого! А этой — мешок на голову, да утопить в ближайшей выгребной яме, чтоб не повадно было честных людей морочить.        И вот тут Йорунн охватило невыносимое чувство настоящего, неподдельного ужаса. Оглушающего и сковывающего, так похожего, и вместе с тем совершенно другого, чем в бору с оборотнем: от оборотня была надежда спастись, в тот раз теплилась мысль, что двое парней, которые стали ей за это время самыми настоящими друзьями, сделали для неё больше, чем её родные братья, придут на помощь. Да и оборотень был опасен просто по тому, что это был оборотень. Здесь же на неё смотрели десятки готовых уничтожить её людей, которые только что смеялись над её колкостями… Пока она своими «прорицаниями» не уколола ту, что может уничтожить всякого, кто её обидит, как муху. И не спастись… Люди уже обступают её, где-то за глухой стеной сознания, крича, пытаются вырваться из хватки стражей Лейв с Асвальдом, а её саму пронзал до самых глубин оловянный взгляд дроттнинг Кетельрид, от которой сейчас повеяло кусачим холодом, а не жаром. И вот когда на запястьях сомкнулись чьи-то сильные и холодные, как железные прутья, пальцы, Йорунн действительно стало страшно. И всё ощущалось куда более настоящим, чем в тот раз, когда её потащили топить.        В этот самый миг по толпе прошёл порыв неожиданно-холодного ветра, взъерошивая волосы, поднимая полы одежд и пронимая всех до костей, вспыхнули ярче светильники в чертоге, а вонзённый в землю меч Асвальда вдруг плашмя упал и издал долгий чистый звон, будто его лезвие рухнуло на гору драгоценностей.        Йорунн, повиснув на руках ухвативших её воинов медленно подняла голову, она смотрела сквозь свалившиеся ей на лицо нечёсаные волосы совершенно потусторонним взглядом, будто старалась охватить глазами не то, что было перед ней, а всё на множество переходов окрест. И вдруг она заговорила:

Праздно Фригг ожерелий и платья Жить не пристало. Едва только Суль убежит от Обмана, В твои двери высокие Будут стучать синекожие гости. Если гостей ты прогонишь от дома, Жди с зарёй дуб меча на коне, Придёт он сюда из страны полудённой. *

       Договорив последние слова, девушка изогнула спину и, судорожно дыша, забилась в руках своих пленителей, пытаясь сбросить с себя остатки нахлынувшего на неё странного оцепенения. Повисло тревожное молчание, даже ледяной ветер, взявшийся невесть откуда, исчез, не оставив ничего, кроме воспоминания о нём. Вместе с ветром ушёл и гнев дроттнинг. Кетельрид подошла ближе к пленникам и долго вглядывалась в заплаканное лицо Йорунн. Наконец, она сказала:        — Что ж, теперь ты показала мне своё умение, и говорю я об этом тебе без издёвки. Быть может, тебе и впрямь дано что-то прозреть. — она подняла голову и обратилась к хирдманам: — Отведите их к остальным. Я желаю поговорить с ней позже.       Кетельрид собралась уже идти назад в Сторхолл, как вдруг остановилась и добавила:        — И да, я разрешаю отдать Безумному его меч, закалённый в оборотневой крови. Думается мне, в его руках он принесёт нам больше добра, чем бед.