Саги Скюлтланда

      Между тем, господам Хандельгорда всё-таки удалось ненадолго усмирить толпу разбушевавшихся дружинников: выслать на переговоры челядина было удачной идеей — хирдманам хватило ума понять, что он уж точно не виноват, а это значило, что до них, быть может, получится достучаться. Слова перепуганного до смерти раба о том, что господа готовы говорить, при условии, что воины не будут учинять разбоя, привели дружину в радостное возбуждение: похоже, что правду всё же удастся вытрясти из этих толстосумых хитрецов. А если и не получится, то уловки вряд ли помогут изменить их участь. Большую часть хирдманов вообще не интересовало, что многие люди из Совета Господ были уважаемыми и честными людьми, в конце-концов, город сам их выбирал на тинге, однако сейчас об этом позабыли все, припомнив в замен все обиды, большие поборы и прочие «несправедливости». Но, к чести воинов, жажда мести за Снорри ярла была главной силой, вызывающей неистовое желание раскатать к йотунам палаты по брёвнышку.        Хроду, однако, такой исход совсем не нравился: оправдание есть у всякого, у кого есть язык, а уж у господ — и подавно. Сейчас бы не слушать их, а спалить со своими хоромами, а не то разговоры могут затянутся и до самого Хрода дойдут. Он нетерпеливо переминался с ноги на ногу, потирал кулаки друг о друга и всё никак не находил, как лучше ему поступить. Закричать что-то — так нужно знать что и когда, чтобы его самого не приплели, а промолчать — пустить дело на самотёк. «Да что же там делает этот Фроди? Как там его жертва, удалась ли? Боги, пошлите мне свою удачу, я же для вас ничего не пожалею!» — Хрод всё думал и думал, но ничего не выдумывал, всё его былое красноречие растаяло, как иней с восходом солнца.        Тут наконец распахнулись двери, гомон подутих, и из дверей кто-то очень заботливо вытолкал на крыльцо Гринвольва. Хёльд бегло окинул взглядом толпящуюся дружину, чуть попятился, но сразу же сдвинул брови и заговорил:        — Мир вам, дружинный люд! Отчего пришли вы сюда, к палатам Совета Господ всем войском, под звуки била, да ещё и при оружии?        Из толпы раздался возглас:        — Мы не с тобой говорить пришли! Где ваш посадник?!        — А я и есть посадник! — слова Гринвольва прокатились среди поднявшегося гвалта голосов и сразу же его осадили. Люди затихли в удивлённом ожидании.        — Да, я был сегодня же избран новым городским посадником, вместо того, кто им звался до меня и кто сбежал из этого города!        Толпа загудела. Новость о сбежавшем из города посаднике была большой неожиданностью и добавляла лишних сложностей в и без того мутное дело. Хрод вообще сначала оторопело замигал глазами, растеряв все мысли, и тут же стал ещё мрачнее, чем был: теперь не хватало ещё, чтобы всех собак повесили на Бёдмара и всё успокоилось — он тогда останется ни с чем, да ещё обратит против себя всех господ, когда выяснится, кто рассказал о смерти ярла. И всё же у него ещё оставалась одна надежда.        — …Вот потому-то и стало нам всем ясно, что убийца и заговорщик — Бёдмар сын Варди, — Гринвольв всё разглагольствовал, когда к нему навстречу вышел Ингвар, русоволосый мужчина с резкими чертами лица, широкий в плечах и могуч станом, он теперь стал старшим над остальной дружиной. Выслушав нового посадника до конца, он заговорил:        — И что же, Бёдмар в одиночку всё провернул?        Гринвольв посильнее стиснул зубы и ответил:        — Нет, конечно, такой человек, как он, не стал бы марать руки подлым убийством. Мы как раз и хотим разобраться, кто ему в этом деле помогал.        — Ну раз так, то что же ты один тут за всех отдуваешься, посадник? — последнее слово он выделил особенно едко, — Странно вы как-то посадника выбрать решили, разве не город на общем тинге это решать должен?        — Уж прости, воевода, — не менее гадко ответил Гринвольв, — Твои ратные братья к городу выйти мешали!        — Ну так вот, считай, весь город и собрался! Вот и выходите все, да по одному, нечего вам тут толпиться, — послушаем, что самые разумные головы в Хандельгорде нам об этом скажут.

***

       «Остальные», как выяснилось, находились в небольшом доме на дворе Сторхолла, больше походившем на сарай. Йорунн, а следом за ней и двоих её провожатых, довольно грубо толкнули на соломенную подстилку, причем девушке повезло несколько больше — после неожиданного прорицания её опасались. Затем стражники захлопнули двери и заперли их, сказав напоследок, что если здесь сыщется хоть одна настоящая ведьма, то они и сами выберутся. Знатно выругавшись и отплевавшись от соломы, трое новых пленников переглянулись. Каждый из них, переполняемый чувством товарищества, хотел наорать ещё и на своих друзей, но, к счастью, браниться они не стали. Отчасти благодаря тому, что уже поняли, что это не приносит никакого толку.        Когда глаза привыкли к полумраку, настала пора оглядеться.        — Боги, за что вы так со мной?.. — тихо пробормотал Асвальд.        Повсюду сидели, лежали и стояли люди самого разного вида, погружённые каждый в своё собственное занятие, на прибывших никто не обращал внимания. И всё же, общим у этих людей было стойкое ощущение нездравости и разной степени сумасшествия, исходившее от них. Ближе всех сидела женщина со взъерошенными седыми волосами, такими запутанными и нечёсаными, что Йорунн по сравнению с ней всего лишь будто бы расплела тугую косу. Она теребила перед носом какую-то связку узелков на шнурках и лентах, бормоча непонятные слова, поодаль мужчина в длинной, почти женской рубахе, разложил перед собой кучку разноцветных камешков и с причитаниями пытался отыскать в соломе недостающий. Ещё дальше две сгорбленные старухи перетягивали каждая в свою сторону узорчатый платок и галдели своими скрипучими голосами о том, чья очередь гадать и кто из них вообще настоящая колдунья:        — Ты, колода трухлявая! Да когда ты что-то умела наколдовать, кроме икоты своему муженьку?        — Я?! Да ты сама уже все зубы повыплёвывала от злости, что ни рожна ворожить не умеешь, вот тебя, такую змеищу, никто в жёны не взял, ты тот платок нужной стороной постелить даже не знаешь как! Отдай!        Рядом с ними лежал и по-детски светло улыбался дед с узкой козлиной бородой, и будто вовсе не слышал воплей. Остальных разглядеть было трудно, к тому же, там, в дальнем углу была возня — пытались утихомирить какую-то ведьму, баловавшуюся с огнивом, что собиралась спалить сарай, наивно полагая, что огонь её саму не тронет.       Такое окружение предвещало новоприбывшим многие далеко не скучные часы. Но кое-что не могло не радовать — с ними ещё никто не пытался завести беседы, а самим вливаться в это дивное общество, никого из троих не тянуло.        — И что же мы теперь? — неуверенно заговорил Лейв. — Будем ждать, пока дроттнинг вспомнит о том, что мы тут сидим, и позовёт к себе?        — Этак ты долго ждать будешь, — воин кивнул в сторону «соседей», — Эти вот, тоже, небось, ждут. Вон какими стали!        — А по-моему, они всю жизнь такими были.        В этот момент к ним подобрались, шелестя соломой, и постоянно брюзжа друг на друга две старухи с платком:        — Эй, вы, новенькие! Рассудите которой из нас платок достанется. — сказала одна, с острым носом и блёклыми глазами, какие бывают у многих сампов*, племени, что живут на дрягвах северного Ульвинга. Вторая, более кряжистая, но очень на неё похожая (видать, родственницы, может даже сёстры), толкнула её в бок и заговорила сама:        — Да может они колдовать умеют, как ты! Надо проверить сначала!        При словах о колдовстве Йорунн устало подняла глаза и, подперев щеку рукой, уже лениво раздумывала над тем, что бы ответить такого, чтобы эти дуры сами были не рады, что обратились к ней, как те уже снова начали костерить друг друга. «Прям как мы в этом треклятом походе» — подумалось девушке. Глядя на безумных старух, которые едва не вцепились друг другу в волосы, Асвальд уже не выдержал и тихо, но очень заразительно загоготал от такого зрелища. Сначала сдавленно фыркнул Лейв, а уже через мгновение все трое расхохотались, хлопая себя по коленям и тыча пальцами в оторопело таращивших на них глаза чародеев. Бабке перекосило рот, она даже забыла про сражение за свой платок:        — Вы… Да как вы?!..        Давясь смехом Асвальд вскинул руку:        — Спокойно, старая! А то лопнешь, — новый раскат хохота, — сам видал, как такое бывает! Ох, сейчас я тебе наколдую.        Дёргая плечами от ещё не отступившего смеха, Асвальд неспешно вытащил из ножен меч, тускло сверкнувший лезвием в полумраке. Раз уж он здесь застрял на неизвестно какой срок, то придётся навести тут порядок, а уж как это сделать он знал — в дружине и не такому научишься. Тем более, что он там был далеко не за главного, так чего бы здесь не попробовать?        — Значит так, ведуны троллевы, как я понял, главного у вас тут нет?        — Мы тут сами по себе! — прошипела пучеглазая колдунья с узелками, — Каждый трудится над своим искусством!        — Ну вот и чудно. Значит теперь будет. А если кто не согласен — подходите. Могу так поколотить, а могу и мечом особо буйных успокоить. Думается мне, ваша кюна не слишком расстроится, — как можно добродушнее сказал он. — Так что порядок у вас тут будет новый, нельзя людям без порядка. Для начала, еду первым будет получать и делить её меж вами старший, кормят же вас тут хоть изредка. А старшим у нас будет…        — Я? — с радостной беззубой улыбкой вскочил козлинобородый старик, слушавший до этого с большим любопытством.        — Нет, дед, не угадал. Лейв, Йорунн, поднимайтесь. Мы трое, я со своими друзьями, старшими будем.

***

      Из палат господа вытолкали самого хилого и неспособного дать отпор — старого Торгни; Гринвольва же дружинники загнали обратно и повелели закрыть двери. Торгни очень долго мялся, топтался на одном месте и не знал куда деть руки. Ещё бы, на него ведь смотрело всё войско Снорри ярла, которого сейчас изо всех сил пытаются привести в достойный вид. Не сказать, что Торгни не умел врать или сочинять на ходу — иначе, он бы просто не засиделся в Совете так долго, другое дело, что он терял все свои умения, когда его жизни, как он считал, грозит опасность.        Дружина тихо загудела от нетерпения, и старик с усилием проглотил ком в горле и просипел:        — Чего услышать от меня хотите?        — Правду! Правду говори, старый, как наш ярл был убит!        Торгни пару долгих мгновений постоял с открытым ртом. Бедняга почти ничего не слышал из того, что происходило вокруг: в висках громко стучала кровь, а ноги предательски задрожали, хорошо, что это было не заметно в широких штанах. Выдумать что-нибудь путное совсем не получалось. Приходится говорить правду — это проще всего, ведь придумывать что-то не нужно, да ещё и помнить, что до этого наговорил.        И старый Торгни рассказал, всё, что господам удалось понять за эти дни. Про то, как нашли Снорри ярла возле пивного котла, как поначалу думали, что он упал спьяну на спину и захлебнулся, и как всё это время чесали затылки, размышляя над тем, был ли он убит или же это было лишь неудачей Снорри.        Тем временем, в палатах почти все господа, толкаясь и давя друг друга, шёпотом переругивались, пытаясь устроиться поближе к двери, чтобы подслушать речь Торгни. Наконец они как-то уместились, слышно было неважно, но, было похоже, что старикан дошёл до того, как сегодня из города сбежал посадник, отчего выходило, что он-то ярла и убил. И вроде бы хирдманов, судя по возгласам, такое объяснение устраивало, дело шло к тому, чтобы все пришли к какому-то решению, но…        Жирдяй Олаф всё никак не мог успокоиться, носился из стороны в сторону, тёр щёки, щёлкал пальцами, и совершенно не хотел узнать о чём идёт речь за дверьми. И тут он не выдержал. Издав отчаянный рёв, здоровяк в пару мгновений раскидал господ в стороны. Те пытались его хоть как-то удержать, но удалось только сорвать плащ и сбить со здоровяка шапку, никто не ожидал. что в этом рыхлом тюфяке найдётся столько силы. Двери распахнулись и Олаф вывалился наружу.        — Не-е-ет! Не так всё было! По-другому всё… Я скажу!        — Ой, дурак!.. — только и смог тихо выдавить Гринвольв.        В нескладной и буйной речи Олафа заносило как самую настоящую бабу-сплетницу, что может из пары обронённых кем-то слов расписать такое, что сам Локи бы позавидовал. Олаф размахивал руками, сотрясался и натужно делал самое уверенное выражение лица, что не делало убедительнее ту бредятину, что он сейчас нёс. Он говорил про то, как какая-то злобная старуха приходила накануне дня Середины лета к палатам, а Снорри ярл прогнал её со двора, за что та его и прокляла, потом про то, как ярл болел и просил никому о той болезни не говорить, чтобы не волновать дружину, и вот, якобы только вчера скончался.        Гринвольву хотелось провалиться под землю или размозжить голову о стену, лишь бы не слушать этого. Хирдманам, кстати, новые подробности смерти ярла тоже не очень понравились: появившаяся было ясность исчезла, что только сильнее злило воинов.        — Да вы совсем за дураков нас тут держите?! А ну, выводите остальных!        Прочие господа, которым Гринвольв напоследок пытался вбить в головы хоть какие-то толковые объяснения, рассказывали не лучше Олафа. Теперь выходило, что Снорри то ли простудился, то ли впрямь напился до смерти, то ли был задушен ранним утром, то ли его вообще его пиво было отравлено. Причём, чем дальше спрашивали господ, тем хлеще они завирали, искренне пытаясь исправить положение. Это уже вызвало самую настоящую ярость: под конец господ уже никто не слушал, вся улица возмущённо гудела и бряцала оружием, отчего старик Торгни уже был готов лишиться чувств. Наконец, вдоволь наслушавшись, заговорил Ингвар:        — Знали мы, что господа врать любят, но чтоб настолько! Славно вы повеселились, головы нам мороча, так теперь мы потешимся! Вот пока вы сами не разберётесь, что у вас в Совете случилось, виновных не найдёте и ярла нам не отдадите, сидеть вам взаперти в ваших палатах!       Дружина ответила дружным рёвом и грохотом оружия о щиты*, полуживого Торгни вместе с остальными господами загнали в палаты и поставили упоры на двери. Совет Господ теперь лишён власти и будет куковать под замком, пока хирдманам это не надоест. Но дружина не собиралась так просто расходиться и ждать, пока богачи будут разбираться в своих дрязгах — в их власти в один момент оказался целый город!

***

      Рыжее солнце катилось к горизонту, Вактборг понемногу утихал, суетливые горожане неспешно разбредались по домам, по пути обсуждая дела, запланированные на завтра. В сарае с колдовским отребьем тоже было тихо. Асвальд, Лейв и Йорунн находили своё нынешнее положение даже неплохим — теперь в сарае никто не смел шуметь или тревожить их попусту, троице достались самые удобные места и маленькое обременение — разбирать ссоры между остальными. Судили очень просто и решительно: например, спор старушенций за платок Йорунн решила тем, что присвоила платок себе, на словах добавив, что вернёт его, когда решит кто из них будет достоин им владеть. Правда, не уточнила, что прибавила к старухам себя саму, так что уже понятно, кто из них троих «будет достоин». Как выяснилось, главной бедой заключённых было то, что они никак не хотели объединяться, каждый мнил себя выше других, но сказать об этом боялся: а вдруг соседи тоже ворожить умеют? Но теперь-то уж всё изменится, и, волей богов, никакая умалишённая не сожжёт этот сарай.       Сторхолл был залит светом пламени очагов и светильников, отчего оружие на стенах и убранство мерцало медно-золотистыми бликами. Кюна до сих пор никак не могла оставить свою сестру:        — Всё не могу представить себе как можно было столько лет жить без дома, летом разъезжая по дорогам, а зимой прибиваясь под крышу какому-нибудь бонду, что хочет, как богач, иметь в своём доме скальда! — Кетельрид дотронулась рукой до плеча Хильды, как бы желая её удержать рядом с собой подольше, — И раз были те, у кого вы находили приют, почему было не остаться?        Хильда вздохнула и бесцветно ответила:        — Не хотела. И дети мои не хотели. Мой муж, ненавистный нашему отцу, всегда так жил. Быть может, он впрямь приворожил меня, а у него самого от волшбы был ветер в голове, но… С ним мне всегда было так легко, и моим детям тоже. Я была счастлива, Кетельрид, — она подняла глаза и строго посмотрела на младшую сестру. — Пусть я и была молода и глупа, но счастлива. Дерзко, горделиво, самовлюблённо счастлива. Можешь ли ты это понять, сестра? Была ли ты сама счастлива?        Дроттнинг поджала губы и чуть заметно сощурила глаза, услышав в словах Хильды так хорошо знакомую ей спесь старшей дочери конунга, не знавшей при этом никакой ответственности перед собственным высоким родом. И сейчас она вновь пытается говорить с ней, как с младшей, уязвить Кетельрид тем, как незначительны её наивные беды и как мало она понимает в жизни. С любой другой женщиной кюна бы оборвала беседу — бесполезно пытаться переубедить полено, но со своей сестрой нужно было общаться иначе. Строго, сдержанно и разумно. Кто бы мог подумать, что младшая будет учить старшую?        — Была. Но моё счастье не было самодовольным опьянением, длящимся целые годы. Я была счастлива. Один день. Когда я вышла замуж, и мой супруг, Тюргви, смотрел на меня в отблесках пламени, пока кругом плясали кюндельданс*. И хоть я пошла за него не из собственной прихоти, а по велению отца и общей нужды, я сразу поняла, что он должен был стать моей судьбой, что его путь Норны так прочно связали с моим. А потом его у меня забрали девы куда краше, чем я, девы с лебедиными крыльями. И теперь он пирует в Палатах Павших рядом с моим отцом и Отцом богов! И валькирии подносят им кубки. Мне же остаётся тосковать в этом чертоге. Если ты хотела вызвать во мне зависть, то знай, что тебе удалось: я безмерно завидую тому, что ты успела узнать того, кого разувала, и в чьи руки отдала свою судьбу. Мне же боги отказали в этом счастье. Но мне хватит быть счастливой единожды.       Дроттнинг замолчала и Хильда пристыжено опустила взгляд. Выждав немного, Кетельрид склонила голову и тепло добавила:        — Если только не брать в расчёт то великое счастье, что Всеотец послал мне моих родичей, — Кетельрид улыбнулась, видя, как обрадованно приободряется её сестра. — Похоже, боги больше не гневаются на меня, и жизнь стала налаживаться.        Тут с улицы послышался шум и зазвенело железное било, вызывая и на улице, и в чертоге перепуганные возгласы. Кюна поднялась, но не успела она выйти из-за стола, как двери распахнулись и вбежавший, задыхаясь, заговорил:        — Там! У стен! Враг!        — Войско? Пришли фьеллеты*?!        — Нет… Это… Драуги! Мертвецы!        Кетельрид побелела.

***

       От воплей, топота ног и тревожного звона никто не мог найти себе места: все, сидевшие до этого тихо по углам сарая колдуны с ведьмами словно разом окончательно посходили с ума. Повсюду на себе рвали волосы и одежду, визжали, кусались и бились в припадках, Асвальд с Лейвом тщетно пытались разнять и успокоить бушующих, а Йорунн прижалась ухом к двери, надеясь хоть что-то понять.        Что творится снаружи выяснить никак не получалось, ясно было только одно — происходит что-то очень и очень нехорошее, весь город перепуган до смерти.        — Асвальд! — девушка попыталась перекричать безумствующих. — Бросай их! Надо выбираться отсюда!        — Как?! — Асвальд пытался отцепить от себя заходящегося злобой старика, не убивая его.        — Да высадите с Лейвом эту йотунову дверь, у тебя даже меч есть — петли снеси! До нас уже явно никому нет дела! Давай быстрее, а то и мне сейчас дурно сделается.        Но Йорунн ошибалась, говоря, что о них уже все позабыли. Сторхолл в это время сотрясался от пола до серебристой крыши — всё смешалось в одну беспокойную кучу: звенели сбиваемые мечущимися людьми серебряные блюда и кубки, грохотали опрокидываемые лавки, бились глиняные горшки и тарелки, лязгало оружие, глухо покрикивали мужчины и пронзительно причитали женщины. Вактборг далеко не в первый раз встречал неприятелей, но ещё никогда этот город не слышал о войске мертвецов.        Однако кюну Кетельрид эта суматоха заставила сбросить оцепенение и взять себя в руки. В неразберихе она находила пищу для живости и быстроты ума, так было проще принимать решения, над которыми пришлось бы долго раздумывать. Она закричала:        — Собирайте всех! На заборóла, на стены! Приведите ко мне девчонку, что пришла сегодня! Не спускать с неё глаз, пока я не вернусь!        Договорив последнее, она выбежала в сопровождении нескольких воинов со двора Сторхолла. С холма были хорошо видны стены и башни, освещённые факелами, но что было за ними казалось невнятным копошением. Кюна сжала в кулаки замерзшие от волнения руки и уверенно двинулась ко стенам. Её недолгого замешательства хватило, чтобы её догнал хромой Вермунд:        — Дроттнинг, постой! Там опасно!        — Не опаснее, чем кому-то из моих хирдманов! — кюна даже не повернула головы.        — Даже без кольчуги! Постой, дроттнинг!        Взобравшись на площадку одной из башен, Кетельрид оцепенела при виде того, что происходило внизу. Повсюду, от стен до самого леса, с севера нестройной толпой вяло, но очень уверенно плелись сотни драугов, таких, какими их рисовало воображение, когда кто-нибудь рассказывал древнюю сагу. В тусклом свете луны была видна их синяя, почти чёрная кожа, раздутые, изуродованные, с истерзанными телами, руками и ногами, издавая утробный рёв, чудовища приближались. Некоторые были облачены в изорванные кольчуги, пробитые шлемы и держали в руках оружие, отчего становилось особенно жутко — эти поднятые неземной силой твари не боялись железа! При виде изрубленных щитов кюна зажала рот рукой, ужаснувшись своей догадке — по узорам на щитах сразу стало понятно, куда пропали все люди с севера и почему никто из тех, кто отправлялся разузнать новости, не возвращался. Однако «воины» тащились позади, впереди них куда резвее почти бежали мертвецы, лишённые оружия вообще: на них была простая изодранная в клочья одежда, многие когда-то были женщинами с окровавленными передниками и взъерошенными волосами, и у каждого синекожего в пустых глазах горел жутким светом странный голубоватый огонь.        Стало особенно страшно смотреть, когда твари добрались до хижин, что были за стенами, многие уже успели спрятаться в городе, но некоторые на свою беду задержались. Истошные крики несчастных стальной хваткой душили горла тех, кто заперся за стенами, ужас острыми лезвиями и иглами пробирал до костей, лишал сил вообще что-то сделать. Было видно, как драуги с нечеловеческой силой выламывали двери жилищ и сараев как соломенные, как проседали после этого крыши над сломанными балками, из-под которых снова и снова выбиралась нежить.       Ещё страшнее стало, когда крики начали утихать.        Вдруг общее внимание привлек выбежавший из одного дома мужчина, размахивающий длинной подожжённой палкой: драуги шарахались от пламени, никак не решаясь подобраться ближе, и вот один мертвец вспыхнул факелом от одного прикосновения огня, как промасленный. Он заметался, распугивая остальных, завизжал как неизвестный жуткий зверь, но в последний момент бросился на храбреца, одним широким ударом в грудь отшвырнул его в сторону и рухнул наземь.        Визг чудовища и вид живого огня заставил кюну очнуться, женщина судорожно ухватилась за амулеты на груди, ища самый заветный - подвеску в виде потерянной руки Тюра, сипло вдохнула, содрогнувшись, несколько цепей и бус на шее лопнули, рассыпая разноцветные стеклянные бусины и серебряные подвески. Она почувствовала, как леденящий ужас отпускает, в голове наконец послышался бешеный стук крови, она оживала! Отшатнувшись от края площадки, Кетельрид выкрикнула:        — Они боятся огня! Поджигайте стрелы!        Её возглас подхватили и другие, вслед за кюной пробуждаясь от оцепенения. Она чувствовала, как к лицу хлынул жар, как холодит ночной ветер её взмокший лоб, ноги сами несли её вдоль стены, а распоряжения из её уст звучали особенно звонко. Да, должно быть, это и есть та песня битвы, которой упиваются валькирии, но они не испытывают страха. Выходит, их можно даже пожалеть — только человек, живущий своей короткой жизнью может впасть в такое помешательство от бури чувств: до чего же страшно, но оттого так будоражаще неизвестно и весело. И тут мимо головы Кетельрид со свистом пронеслась стрела, дроттнинг мигом повернула голову и увидела мертвеца с луком. Так значит они ещё и стреляют! На смену буйному пробуждению откуда-то из глубины груди поднималась клокочущая ярость, перед глазами сразу возник отлетевший в сторону от сокрушительного удара храбрец с факелом, в голове зазвучали предсмертные крики, которые, раз услышав, не сможет забыть ни один человек.        — Сволочи!.. — тихо прошипела Кетельрид и снова окрикнула воинов: — Уничтожим эту погань, сыны Ульвинга!        Множество голосов вторило её призыву, дочь своего отца, конунга Волчьего края, поклялась себе и всем богам, что найдёт того, кто осквернил тела её людей, кем бы он ни был. Боевой клич, похоже, разозлил драугов и те вдруг полезли на стены, впиваясь со своей нечеловеческой силой в толстые брёвна пальцами, как кошки когтями. Несколько уродливых синих лиц с горящими глазами, перемазанных красной кровью уже были совсем близко, скалясь жуткими улыбками обнажённых тлением зубов. Драугам прокалывали головы копьями и отбрасывали их вниз, сбивали стрелами, но некоторые из них, грузно рухнув на землю, поднимались и карабкались снова. Но наконец почти повсюду на стене загорелись факелы и костры в железных котлах. От каждого удара горящим шестом или меткого выстрела округу оглашал надрывный визг, и мертвецы падали, объятые пламенем на землю грудами, отрезая остальным путь к стене. Но те, что стояли позади простой толпы, оказалось, были куда хитрее, и сыпали стрелами, как только кто-нибудь высовывался из-за кольев, чтобы сбросить врага. Поразительная сила помогала синекожим лучникам натягивать тетиву так, что стрелы пробивали кольчуги, и то тут, то там со стены валились и дружинники.       Но вот пламя уже охватило стену кольцом, больше лазутчиков не появлялось. Кюна, стоявшая всё это время на одной из башен, отдала новый приказ:        — Тащите воду!        К счастью, старое, вылощенное солнцем, дождями и снегом дерево только чернело от едкого зловонного дыма, но гореть не собиралось. Кетельрид в очередной раз глубоко вдохнула и что есть мочи закричала, вздымая руку:        — Луки!       Вся стена озарилась искрами положенных на тетиву горящих стрел.        — Пускай!        Выпущенные стрелы с радостным свистом рассекли воздух и впились в тела не успевших или не додумавшихся прикрыться щитами драугов, расцветая десятками огненных цветков под ужасную волну обречённого визга.

***

       Пока Асвальд пытался как можно скорее выломать дверь, та сама распахнулась снаружи. Появившийся на пороге хирдман даже толком не посмотрел, чем занимается пленный воин, а сразу окликнул Йорунн:        — Тебя хочет видеть кюна!        Он ухватил её за руку, но девушка, хоть и не могла вырваться, уперлась изо всех сил:        — Никуда я без своих провожатых не пойду!        На удивление, стражник даже не попытался спорить:        — Да тролль с тобой, бери, кого хочешь, только идём скорее!        Все трое в сопровождении стражника спешно вошли в Сторхолл. За то недолгое время, когда можно было осмотреть город, сразу стало понятно, что Вактборг в осаде, а уж в высоком чертоге это ощущалось ещё яснее: повсюду был такой беспорядок и так метались люди, будто бы битва гремела прямо здесь. И всё же, дом кюны Кетельрид всё равно поражал высотой своих сводов, богатством разбросанного убранства и каменным креслом на самом почётном месте между двух главных резных столбов. И тут Асвальд заметил то, что затмило для него пышность Сторхолла.        Сначала он увидел блеск светло-золотистых кос, а после пересёкся взглядом с той, кого ждал увидеть здесь меньше всего.        — Сиггрид?        Девушка чуть приоткрыла рот, сразу прикрыв его ладонью и пару мгновений смотрела на воина своими большими голубыми глазами, не отрываясь, будто бы теперь ничего вокруг неё уже не происходило. Она сделала маленький шажок, потом ещё и уже почти бегом оказалась рядом с Асвальдом, отмахнувшись по пути от стражника. Она даже не заметила своего родного брата, стоявшего совсем рядом.        — Неужели это ты? Здесь? И в этот час?        — Как ты смогла спастись? И что ты здесь делаешь? — воин непонимающе вглядывался в её лицо и робко взял её руки в свои, будто боясь сломать. У Сиггрид такие тонкие и белые пальцы… Совсем не верится, что она жила не за прялкой и вышиванием, а колесила по дорогам Скюлтланда, как нищенка. А до чего ей к лицу цветное платье и узорные застёжки.        — Я… — Сиггрид опустила глаза и повела плечом, будто стыдясь того, какой она стоит рядом с уже который день не брившемся и не умывавшимся Асвальдом, словно это была её вина, — Столько всего произошло, так много нужно сказать, а я, право, не знаю с чего начать.        — А раньше тебя было не угомонить какая ты рассказчица была. — усмехнулся воин, видя, как девушка заливается румянцем. Она снова заглянула в глаза Асвальду:        — Ты обещал, что вернёшься. И вот ты здесь. Я узнала стольких чудесных людей, они помогут тебе, только прошу, оставайся, не уезжай больше. Пусть твой поход окончится здесь.        Она смотрела с такой искренней надеждой и мольбой, что мужчина растерялся, готовый было бросить свою затею, но всё же вспомнил о своих более ранних обещаниях.        — Я обещал, а значит, я исполню своё обещание. И прости, дивная ива нарядов, не только данное тебе. Но я ведь ухожу не сегодня. И обещаю тебе в своем путешествии сложить для тебя самую красивую вису, какую только выдумывали скальды, и расскажу её тебе.        Девушка поджала губы:        — Не нужно тебе от меня откупаться висами, да и ты не мастак их складывать. Ты нужен здесь, посмотри только, что творится в городе! Ты снова бросишь меня, как в Хандельгорде?.. — произнесла она почти шёпотом.        А Лейв всё пытался пройти мимо стражника к сестре, но Йорунн тянула его за руку:        — Да погоди ты, она всё равно тебя в упор сейчас не увидит.        — Ты хоть понимаешь, что говоришь? — Лейв возмущённо вскинул рыжие брови, — Она моя сестра, я хочу говорить с ней после всего, что случилось. Твои слова её позорят! Как может она отказать во внимании родному брату?        Девушка насмешливо фыркнула:        — Я и не думала её позорить! Не мудрено кого-то в такой суматохе не увидеть. Просто удивилась, как ей этот шум и гам не мешают вести беседу, — Йорунн, похоже, не беспокоило даже то, что в город ломится толпа врагов — пышность гридницы заставляла её думать, что всё будет в порядке и без её переживаний, — К тому же, я предлагаю полюбоваться на нашего увальня, который так старается понравиться твоей сестрице.        — Да я ему шею сверну! Если хочет свататься, пусть поговорит со мной для приличия!        — О, я бы поглядела на это. Но лучше мы потом над ним знатно посмеёмся. Да ты не волнуйся, она его просто слишком плохо знает, вот он ей и нравится, Сумасшедший. Не убежит она от тебя, поговорит, мы ей много чего про него расскажем.        Колдунья паскудно хихикнула, находя в лице Лейва понимание. Как же хорошо, что рыжий не такой скучный, как этот хирдман — умеет поддержать весёлую затею. А Асвальд-то, вон как смешно мнётся, его будто бабка, о которой он рассказывал, отчитывала, небось такое у него дома такое чуть не каждый день было, вот и сбежал куда подальше.        Тут снаружи послышался далёкий, но чётко слышимый нечеловеческий визг, от которого все разом вздрогнули и замерли. Одна из рабынь, что не находили себе от тревоги места, поправляла покрывала и шкуры, которыми был устлан каменный трон. От страха она вдруг дёрнула на себя шерстяное покрывало и сама не заметила, как из его складок под стол вывалилась книга, обтянутая зелёной кожей. Та самая, из-за которой Кольгрим конунг воевал с гномами. Поначалу Кетельрид ненавидела её и держала в самом дальнем и надёжном сундуке, не желая лишний раз смотреть на вещь, едва не погубившую её страну. Но день за днём она всё больше размышляла о том, мог ли что-то знать или слышать отец об этой книге, что в ней было такого особенного, что он решил украсть её из подземного мира. Так она изредка стала открывать сундук, а порой и листать пустые страницы, но всё никак не могла понять, было ли вообще что-то колдовское в книге. Потому кюна и решила объявить, что всякий, знающийся с волшбой, может прийти к ней и попытаться открыть секрет книги. Однако ко двору очень редко приходили те, кто были хотя бы похожими на настоящих ведьм и колдунов, да и те честно разводили руками, говоря лишь, что в книге есть странная сила, но в чём она заключалась — не знал никто. Большей же частью, гостями Кетельрид были опостылевшие тронувшиеся умом чьи-нибудь родичи или вредители, которых в другом случае просто выгнали бы или утопили для надёжности. Она всё чаще носила книгу с собой, уже не придавая ей какого-то значения, тем более, что никто в здравом уме даже в руки бы её не взял.        Но Йорунн не отличалась благоразумием, когда чего-то от души желала. Она заметила, вернее, почувствовала, как книга упала на пол, и отчего-то вдруг поняла, что безумно хочет оставить эту вещь себе. Девушка давно уже не помнила никаких рассказов про книгу кюны Кетельрид, украденную у гномов, но один только вид зелёной кожи вызывал в руках беспокойный зуд. Не обращая никакого внимания на людей, она рванулась с места к конунгову столу, да так быстро, что никто не успел толком сообразить, что происходит, нырнула под стол и с торжествующим видом вылезла из-под него, крепко прижимая к себе книгу. «Моё!» — ясно читался в алчном взгляде её молчаливый возглас.        Что происходило дальше девушка помнила очень смутно: ни одного звука, будто уши заложило, странное тепло от книги, перекошенные лица подбежавших к ней служанок, Асвальд, бросивший свою Сиггрид расталкивает их, подоспевший Лейв пытается выдрать книгу из её рук… Книга раскрылась будто сама собой, Йорунн коснулась тонкого пергамента и вдруг все трое исчезли во вспышке золотисто-зелёного света, оставив после себя россыпь быстро гаснущих искр.