Саги Скюлтланда

Не ведают люди, какие невзгоды у ясеня Иггдрасиль: корни ест Нидхёгг, макушку — олень, ствол гибнет от гнили. «Старшая Эдда»

Тремя годами ранее.        Рунвид уже не помнил как давно перебрался в лес на границе между землями фьеллетов и эльфов и стал жить отшельником. Место было не самым удобным для жизни, но зато располагало к его вечным изысканиям, да и с самой тяжёлой жизнью рано или поздно свыкаешься — такова уж суть человеческой природы. Рунвид ушёл сюда очень молодым. Он не был ни красив, ни силён, ни особо мудр, но отличался изощрённой тягой к тайному знанию и занимался сейдом*, отчего был среди своих изгоем. Поэтому, когда он смог научиться хоть чему-то от людей, он ушёл от них и стал учиться сам. Но беды всё продолжали его настигать, как он ни старался наколдовать себе удачу: слишком много времени уходило на то, чтобы обустроить быт, слишком мало знаний он успел получить и слишком долго приходилось искать ключи к секретам колдовской силы самому. Трудно было раздобыть лошадиный или коровий череп посреди леса, а уходить далеко от жилища ради подходящей им замены он опасался из-за диких зверей. Охотиться Рунвид не умел, и жил в основном ягодами и рыбой, а когда становилось туго, ещё и грибами. От такой еды он ощущал себя высохшим и тощим, он не видел своего лица, но истончившиеся, будто тающие запястья каждый день говорили ему о том, как он стремительно увядает.       Рунвид помнил, что он ещё молод, но чувствовал, что откуда-то в этом лесу на него свалилась старость. Духи, что жили почти в каждом камне и дереве ему так и не подчинялись, но зато изредка он стал их видеть — то ли они к нему привыкли, то ли в этом виноваты грибы, которые обычно едят тролли. Он стал видеть их под каждым ореховым кустом — совсем крошечных, выглядывающих зеленоватыми искорками глаз, и покрупнее, с совиными глазами и заячьими ушами — скачущих под тёмным гнетущим пологом елей. Иногда видел и совсем больших, похожих на камни, заросшие мхом, они всем бы походили на глыбы, если бы каждый день не появлялись на новом месте, а по ночам не проламывали себе через лес дорогу. Особенно много нечисти было в осиннике, и его Рунвид обязательно обходил стороной — тамошние тролли большей частью поглядывали раскосыми глазами из тонких серых стволов и шелестели листьями, но когда принимали свой настоящий облик, были пугающе похожи на людей. Разве что более тонких и с чуть зеленоватой кожей. Именно их Рунвид боялся больше всего, каждый раз мучаясь мыслью, что скоро станет точно таким же, как они. Боялся, что его жизненный огонь утихнет, а плоть обернётся имировой костью. Но выйти к людям он всё равно бы не сумел, даже если бы захотел, расставшись со своим упрямством — слишком много «человеческого» он растерял в этом лесу. И, холодея внутри, понимал, что скоро потеряет и разум, неуёмные желания которого привели его сюда.        Сейчас Рунвид готовился ко сну. Догорала лучина, а он чертил на двери охранительный знак. Начертания были той наукой, которую он всё же сумел постичь, и в защитных знаках уже не было особой нужды — землянка была изрезана ими повсюду, но Рунвид чертил их каждый день и по многу раз, надеясь, вспоминая сложные и тонкие значения рун, дать своему уму хоть какой-то труд, чтобы совсем не обезуметь. Так, черта, ещё одна… Ах, нет, должна быть в другую сторону… Или нет? Лучше счистить и начать заново. Железное, подпорченное ржой, лезвие хрустнуло и переломилось у самой рукоятки. Драгоценный последний нож был испорчен. Рунвид опустился на пол, длинные, почти полностью седые, волосы посыпались на лицо, он обхватил голову руками и обречённо застыл, чувствуя, как влага течёт из глаз по высохшему лицу. Теперь уже всё было бессмысленно. С этим ножом сломались все последние надежды, стало тщетным желание могущества. У него больше не было сил. Теперь вопрос его гибели был делом времени. Такие леса не ломают только самых сильных, да и тех не узнаёт даже родня. У Рунвида же силы не было вовсе. Лучина догорела, уголёк оглушительно шикнул в наступившей тишине, падая в плошку с водой, и Рунвида окутал непроглядный мрак.       Он свалился, как подкошенный на свою лежанку из сухого мха и лапника. Лежал с открытыми глазами, закрывал их, и видел всё одну и ту же темноту. Он не ощущал ничего. Ни запаха. Ни звука. Безнадёжно.        Рунвид не знал, на яву ли он, спит, или же умер. Скоро это произошло, или через несколько часов, он не знал — время для него тоже потеряло смысл, но вдруг он почувствовал странное отрезвление. Лёгкие развернулись от глубокого вздоха. Рунвид перевернулся на спину, что-то настойчиво пытаясь отыскать взглядом в темноте, ему казалось, что под крышей своей землянки он был не одинок. И тут он услышал голос. Тихий, вкрадчивый, сотканный будто из сотен разных голосов:        — Бедняга. Сколько же лет ты провёл здесь, так надеясь стать великим чародеем? Ба! Да тебе ведь только недавно минуло четверть века! И всё напрасно…        — Кто ты?.. — спросил Рунвид так тихо, что ему показалось, что он не издал и звука. Но ему ответили:        — Я — Дух Внешних Земель. Кажется, в Скюлтланде весь мир за горами зовут Лангрикой*.        Рунвиду всё ещё не было страшно, даже как-то удивительно спокойно. Имя «гостя» ничего ему не дало. Возможно, он кто-то вроде духов-хранителей земель, что есть у каждого племени: Старого Волка у ульвов из Ульвинга, Железнорогого Козла фьеллетов, Бьющего Сокола у скогенов из Раудлинга и прочих.        Предвосхищая вопрос, Дух заговорил снова:        — Я давно решил отправиться поглядеть на Потаённую страну. И вот я наткнулся на тебя. Мне тебя жаль. Как же измельчал род людской, что даже такое ярое желание в них затухает, — Рунвинд почувствовал что-то, похожее на прикосновение тёплого ветерка, только не из воздуха, а из множества рук. — Тебе просто нужна помощь. А мне — человек, чей дух был бы способен возродить славное племя героев и искуснейших колдунов. Ты мог бы возродить его.        — Какой тебе с того прок? — безразлично отзывался состарившийся юноша, — и что ты можешь мне дать?..         — Бесплотные черпают силу из славы смертных, смертные — от славы бесплотных. Я покажу тебе.        Тёплые невесомые руки коснулись его лба. И Рунвид увидел. Он увидел огромный простор Скюлтланда, услышал шелест кроны самого Иггдрасиля, а с его вершины виднелся огромный простор холодного моря, россыпи зелёных и скалистых островов, тысячи племён и народов и отчего-то он знал их названия, слышал слово каждого человека и вместе с тем все Девять Миров, поддерживаемых Ясенем, видел Суль и Мани, спасающихся от волков, чей бег приводит в движение всю необъятную небесную твердь.        Видения неслись перед глазами нескончаемым пёстрым потоком, Рунвид впервые за много лет широко улыбался и открывал глаза всё шире в детском восторге, как вдруг всё кончилось. Перед глазами снова была бесконечная пустота. Рунвид захрипел, будто с чудесным зрением исчез и воздух.        — Всё это и все те знания, что есть там, куда только упадёт мой взор, открыты для меня — все знания однажды стекаются ко мне. Неизбежно. И я мог бы ими делиться и с тобой, но твой хрупкий разум может не вынести всего…        — Я вынесу! — он попытался приподняться на локтях. — Раз ты так всеведущ, ты знаешь способ!        — Знаю. Для этого мне всего лишь… Нужно кое-что сделать. Если ты позволишь. Обещаю, я не причиню тебе зла, — Рунвид ощутил как тонкая воздушная рука коснулась его губ. Такая тёплая и нежная, будто девичья. От этой мысли его бросило в холодный пот.  — Открой рот…        Он повиновался. Вдруг всё тело пронзила ужасающая боль, будто бы в его глотку заливали жидкое олово, а снаружи его тело заковал тысячелетний лёд. Он пытался закричать, но понимал, что его голос в собственной голове теснится с тысячами других, как необъёмная сущность врывается ему под череп, сам он многократно тяжелеет, испуская при этом кровь каждой порой тела. Бешеный стук сердца замер, плоть будто оковывалась сталью, а темнота перед глазами стала ещё глубже и осязаемей, чем была. И вдруг всё успокоилось. И мир для него распахнулся в тысячи раз.         — Не бойся. Ты не умрёшь. Теперь тебя вообще ничто не сможет умертвить, Рунвид, — так же ласково звучал в голове голос Внешних Земель,  — Хотя, теперь тебя будут звать иначе. Рунвид бы не справился с такой силой. Отныне твоё имя Льот. Я помогу тебе достичь, того, чего ты хотел. Отправляйся за горы и жди нужного часа. Там ты обретешь самых преданных союзников. На это у нас есть три года, а после, нам, быть может, придётся наведаться к эльфам, в их святилище. Ты же ведь всегда хотел знать что они там прячут.

***

       Когда зеленоватое свечение рассеялось, и глаза перестало слепить, троица обнаружила вокруг себя не узорчатые столбы Сторхолла, а самый настоящий густой и тёмный ельник. Йорунн, всё так же крепко прижимающая к себе книгу, закрыла глаза, встряхнула головой, надеясь развеять наваждение, но, проморгавшись, увидела вокруг себя всё тот же лес и заверещала на всю округу. Но «видение» от крика всё никак не исчезало, девушка уже хотела вдохнуть, чтобы завопить снова, как теперь уже не выдержал Асвальд:        — Да замолчи ты! — рявкнул он, уже было замахнувшись, чтобы её ударить. — Далась тебе эта проклятая штука! Закинула нас в какой-то лес, да ещё и ночью, а теперь орёт, как резаная!        — Это не просто лес!..        Лейв присел на корточки перед небольшим валуном — совсем обычным, только вот стоял он так аккуратно и при этом одиноко, будто его сюда кто-то поставил. Парень осторожно провёл пальцами по ноздреватому камню и почувствовал уже почти стёртые временем борозды, переплетающиеся вместе узором. Валун действительно торчал здесь не просто так, это был очень старый рунный камень!        — Хэй, да тут есть ещё!        Стало ясно, что все они стояли в самой середине круга из стоячих камней. Все о таких слышали, а одинокие камни, изрезанные рунами, бывало, что попадались на дорогах или возле городов, где их когда-то поставили богачи как память или колдовской завет, но вот таких мест, вроде этого заброшенного святилища, никто из путешественников не видел. Должно быть, этот круг сложили ещё во времена Асов, а может быть, к их приходу уже успели забросить. От одной мысли о том, что в этом месте кто-то жил в такие древние времена, становилось очень неуютно.        — Асвальд, а мы ещё и лошадку твою оставили, — кажется, это был тот редкий случай, когда Йорунн было не до издёвок. — Нам ведь теперь пешком идти, да ещё и безо всей поклажи…        — Вот взяла бы, дунула, плюнула, и перенесла бы нас куда нужно! Колдунья йотунова. Меня больше волнует где мы очутились и куда нам отсюда идти, может мы вообще в другом мире!       Девушка злобно скрипнула зубами, но ничего не ответила и вышла из загадочного круга. Книгу уже было очень тяжело тащить, но отпускать её хоть на время Йорунн не стала — если ей что-нибудь перепадало, то она ни за что этим не делилась и старалась не оставлять без присмотра. Она ещё раз взглянула на обложку из тонких деревянных дощечек, обтянутых зелёной кожей: «Вот и назову её Зелёной Кожей. А что? Какое ещё имя нужно такой вещи? Знать бы только, что с ней делать.» — подумала Йорунн, и всё никак не могла решить, куда же ей пристроить эту не самую лёгкую ношу. В передник завернуть что ли? Кстати, вот платок-то и пригодился! Надо бы ещё палку какую-нибудь сломать, чтобы на плече нести.        — Раз уж нам всё равно куда идти, то, может быть, стоит спросить совета у судьбы? — предложил Лейв.        — А что, мысль неплоха, — согласился Асвальд, — только обойдёмся без помощи нашей ворожеи, а то выведет нас ещё тролль знает куда.        Йорунн даже спорить не стала, лишь гордо задрала нос и повернулась ко всем спиной.        — Если вонзится в землю, устроим здесь привал. — воин снял с пояса свой нож и легко подбросил его в воздух с ладони. Лезвие очертило отблеском света дугу и плашмя упало на осыпавшуюся хвою. В сторону, куда указало острие, все трое и отправились.       По лесу было удивительно легко идти, ведь подлеска под тёмными елями почти не было, но вместе с тем бесконечные ряды зелёных от мха стволов, освещённых тусклым, едва пробивающимся сквозь кроны светом луны навевали тревогу. На ум сразу пришёл оборотень, хоть этот лес был совсем не похож на бор вокруг Сосновой Иглы. Здесь было оглушительно тихо, хотя, казалось бы, ночью из нор вылезает почти всё зверьё, а в самый разгар лета в чащах так вообще стоит гомон. Какая же нечисть должна водиться в настолько неприветливом месте?        Вдруг Асвальд замер и ухватился за рукоять меча, отчего все испуганно встрепенулись:        — Тише! Слышите?        Хирдман припал ухом к земле, а остальные усиленно старались что-нибудь расслышать в воздухе. Вскоре издалека стал доноситься странный тихий звук, похожий на звон множества бубенцов.        — Что это такое?        — Я слышу топот, это всадники, — Асвальд вскочил на ноги. — А звенит, наверное, упряжь.        — Но раз так, то… — лицо Лейва исказило от осознания пугающей догадки. — Всадники в таком густом лесу, да ещё и ночью? Звенящие упряжки! Это эльфы!        — Ну что, гадалка? — с противной смесью обречённости и насмешки в голосе сказала Йорунн, обращаясь к воину. — Нашёл путь, куда нам идти? С каждой новой твоей затеей мы всё увереннее движемся в Нифльхель!        — Да замолчи ты и бежим отсюда скорее, если не хочешь целую вечность жить у них рабыней или что похуже — от них не спрячешься!        Прятаться действительно было негде — среди голых стволов их уже наверняка заметили, ведь темнота эльфам, если все россказни о них правдивы, не помеха, а на дерево нужно еще потрудиться вскарабкаться, поэтому оставалось надеяться только на свои ноги. Пригибаясь от тяжёлых еловых лап и сухих веток, все без лишних споров понеслись, не разбирая дороги, надеясь только, что невидимым всадникам будет не до них. Но вдруг неожиданно в тихом лесу запел рог — похоже от них всё-таки не отвяжутся! Даже звук у этого рога был не привычный чуть гнусавый, как у людей, а звонкий и пронзительный, как рёв какого-то зверя вроде оленя, что вызывало только больший испуг. Мягкий перезвон упряжек то нарастал, то отдалялся снова, но всё никак не покидал беглецов.       Перепрыгивая через очередной поваленный ствол, запыхавшийся Лейв на мгновение обернулся, но с ужасом не увидел в темноте ничего, кроме ближайших деревьев — преследователи в самом деле были невидимками! Но приходилось только бежать вперёд, молясь всем богам сразу, лишь бы только удалось спастись. Перед глазами всё плыло, сливаясь в одно беспросветно-чёрное пятно, в боку кололо при каждом новом шаге, а каждый новый вдох просто обжигал всё нутро холодом ночного воздуха. Лейв уже не слишком хорошо понимал бежит ли он или еле волочится, рядом ли друзья или все бросились врассыпную, он даже зловещего звона больше не слышал, только собственное сбитое дыхание. Да уж, он не воин, чтобы бежать целые переходы без остановки, да ещё и без еды. От этой мимолётной мысли подвело живот. Взмокший юноша чуть замедлился, выбежав на едва освещённую прогалину вокруг какого-то ручья и сразу замер, когда в одно мгновение, как из ниоткуда, перед ним выросли трое высоких всадников с копьями. Лейв повернулся назад, но увидел как его, вместе с Асвальдом и Йорунн, что уже были загнанны сюда, неспешно окружает остальная ватага, тихо бряцая уздами, увешанными накладками. У кого-то туго заскрипел натягиваемый лук, так что вырваться отсюда теперь просто бессмысленно.        Из тени к едва держащимся на ногах после изнуряющей беготни людям выехал один конный. Как только луна выявила его очертания, сразу стало ясно, что он здесь был главным. Высокий, статный, гордо держащийся в седле, почти неподвижно, будто даже неживой, в дорогом, похоже красном, кафтане, расшитом узкими поперечными полосами — разговорами*, такие были в ходу на северо-востоке у знати; с несколькими гривнами на шее и узорчатым на́лучем у седла. Не понять, что он был эльфом, мог бы только слепой: мало того, что был сложен, как не всякий воин, но без грузной кряжистости, так ещё и лицом был красив как Бальдр. Из-под обитой тёмным мехом шапки по широким плечам рассыпались сложно плетёные светлые косы, само лицо же, обрамлённое короткой бородкой с подбритыми щеками, выглядело как у двадцатилетнего юнца. Весь его вид вызывал восхищение и странное отчуждение — непривычно было видеть на нечеловеке людской наряд. И откуда у него он был совсем не хотелось узнать.       Эльф чуть наклонил голову, с любопытством разглядывая «добычу»:        — Сегодня я надеялся изловить кабана, но судьба мне послала куда менее завидную поживу, — насмешливо проговорил он, на что ему со всех сторон ответили тихими смешками. — Ну сами посудите: ни меха, ни мяса, ни жиру, даже охотиться не так весело, как на зайца. Что же мне с вами делать, пичуги? Или мне даже слова какого нового не скажете?        Вперёд вышел Асвальд, кое-как стараясь держать перед эльфом спину прямо:        — Отпусти ты нас, лесной охотник. Мы тебе, твоим людям и угодьям ничего дурного не замышляли, заплутали тут только.        — Отпустить? Это, конечно, хорошо, но как же древний Уговор, что вы нарушили, ступив на эту землю? Не могу же я так просто отмахнуться от слова, данного моими праотцами.        — Что ещё за Уговор?        Разодетый эльф фыркнул, с трудом сдерживая ухмылку:        — Видать, правы были отверженные, говоря, что это племя не может долго помнить свои обещания. Смотрите у меня, — обратился он к своим, — насмотритесь на таких, и, чего доброго, к ним переметнётесь! Я объясню тебе, человек, прости, не спросил имени за ненадобностью. В те времена, когда Асы ещё только думали пойти учить вас мудрости и разделить вас на рода, наш народ, что пришёл в этот мир из благословенного Альвхейма, избрал эти леса своей вотчиной. И вот, чтобы не допустить бессмысленных войн и не прогневать богов, мы договорились с вашими первыми вождями разделить Скюлтланд меж нами. С тех пор никто из нас не смеет ходить по землям друг друга. А если таковое и случится, надлежит поступать с нарушителем как с объявленным вне закона. То бишь я волен сделать с вами всё, что захочу.        С одной стороны, слова эльфа очень радовали тем, что путешественников книга унесла не в другой мир, а всё в тот же Скюлтланд, но с другой, новость о том, что их теперь запросто могут убить, как преступников, даже не спросив имён, сводила эту радость на нет.        — Прости мне мою неучтивость, — снова заговорил Асвальд, надеясь хоть как-то выкрутиться из положения, — но хоть ты и говоришь как не всякий толкователь законов, как мне тебе верить, что этот Уговор гласит? Видит Вёр, неверно толковать клятвы бывает опасно!        — Сыну княжей крови нет нужды в законоговорителях, — ставший строгим взгляд эльфа остро блеснул в темноте. — Я Альвин, сын князя Альврика, сына Альва Исшедшего, но ты можешь звать его по-вашему конунгом, это не умалит его чести. И раз тебе не достаточно моего слова, я не поленюсь и представлю тебя и твоих спутников своему отцу. То-то будет ему развлечение. Вот бы знать, что он мне скажет на то, с какой добычей я вернулся.

***

      Вечно заснеженные пики гор на северо-востоке будто бы заполыхали огнём. Перед самым рассветом, когда низкие сизые облака становились темнее неба, недобитые мертвецы в последний раз за эту кошмарную ночь взвыли и поплелись обратно к лесу, из которого вышли. Выкатившийся на небосвод золотой диск осветил город у озера. Ещё вчера он казался гордой твердыней, окружающей высокий холм, сегодня же он был изуродован и словно жался к самой вершине холма, на котором сиял золотом утреннего солнца одинокий Сторхолл. Под добротными стенами догорали, пуская омерзительно пахнущий дым, тела людей и нежити. Смерть и пламя уравняли их. Так дико, так нелепо было видеть под этим радостным небом разорённые дома и множество изуродованных тел. Город выстоял, но даже мысли о празднике не было здесь ходу — слишком страшной для всех была прошлая ночь. Ворота распахнулись, из них посыпала разноцветная толпа. Город укрылся от жестоко ликующего мира пеленой плача и стенаний.        Кетельрид медленно ступала по деревянной мостовой. Она шла, чувствуя себя избитой, но вместе с тем не могла и подумать об отдыхе или хоть одним своим видом показать усталость. Она просто шла, ни с кем не разговаривая и стараясь не обращать ни на что внимания, но доносящиеся отовсюду причитания давили на плечи тяжёлым грузом, пытаясь заставить её согнуться и рухнуть посреди дороги. Но она шла, медленно, но всё так же стойко. Путь шёл вверх по холму, по хребту великана, когда-то давно застигнутого врасплох тем же солнцем, что заливало светом всё вокруг. Воздух понемногу становился теплее, но на подъёме дул всё ещё по-ночному прохладный ветер. Его свежесть придала Кюне сил. Она поворотилась и взглянула поверх голов следующих за ней воинов на город. Ветер уже развеял последние струйки едкого дыма, совсем скоро от крыш пойдёт уже другой дым, от доброго огня, что горит в каждом очаге и в каждой груди живого человека, того огня, чей свет и жар — простой ответ всем тысячам смертей, хищно нацеленным в человека, в котором он загорается с его первым криком. Город выстоял.        Кюна шла так неспешно, что с ней наравне шёл даже хромец Вермунд. Кетельрид чуть повернула к нему лицо, всё не прекращая глядеть вдаль:        — Передай хирдманам, а те пусть скажут остальным. Пусть людям дадут проститься с родичами, как должно, но их нужно предать кострам до захода солнца. Нельзя допустить, чтобы тела воинов, вставших в воинство Асгарда, достались этой нечисти.        Вермунд склонил голову, и кюна двинулась дальше. В её чертоге всё ещё властвовал кое-как обузданный беспорядок, но до него, как и до завившихся вокруг родичей и челяди, Кетельрид не было дела. Она позволила себе тяжело выдохнуть и ненадолго прикрыть глаза, только добравшись до каменного кресла. В голове было темно и благословенно пусто; только тяжелый обруч уже натёр лоб, но что обруч по сравнению с тем долгом, что он собой знаменует? Ах, пустяк.        Кетельрид бездумно потянулась к покрывалу и вдруг с испугом ощутила как будто всё внутри неё оборвалось и рухнуло вниз. Рука тщетно пыталась нащупать знакомый переплёт. Кюна в ужасе и злобном отчаянии перетрясла всё тряпьё, которым устилала трон.        — Где книга?!        Её прожигающий взгляд мог бы спалить всех людей, что сейчас перепугано повылупили на неё глаза, если бы обладал чуть большей силой.        — Госпожа… Случилось необъяснимое! Мы как раз пытались тебе сказать…        Кетельрид слушала внимательно. Из сбитых и невнятных рассказов мало что можно было понять, но главное стало ясным — книги теперь нет, и трое новых колдунов кюны исчезли вместе с ней. Женщина опустила глаза и откинулась на каменный задник кресла, едва не отбив себе спину. Её тонкие бледные руки бессильно лежали на подлокотниках. Не хотелось ничего: только что из жизни исчезло что-то очень важное, что не давало покоя, но вместе с тем давало призрачную связь с отцом. Переносицу и глаза саднило, брови заломило вверх. Плакать? Нет, Кетельрид никогда не видела, чтобы отец или другой мужчина плакал. Даже женщины в её роду знали себе цену и не лили слёз даром. А сама она отучилась от этого, заняв место отца. Она не может позволить себе такой роскоши. «Ревут только рабы и бабы» — говаривал как-то ей ещё в детстве Вермунд. Она была бабой, но в её жилах текла кровь конунгов, её трон был местом конунга. Так трудно… Но раз Норны сплели ей такую судьбу, нужно быть достойной её.        За этими мыслями она даже отвлеклась от переживаний. Стиснув зубы, Кетельрид выпрямилась. Бессмысленно поглядев перед собой ещё пару мгновений, она наконец заговорила:        — Значит мне больше не нужно содержать всякий колдовской сброд. Отпустите тех, кто в сарае на все четыре стороны. А тех, кто впредь придёт ко мне за службой, гоните прочь. В моём городе и без них хватает нечисти, чтобы на неё поглазеть.        Кетельрид поймала себя на том, что чуть усмехнулась. А книга… А и тролль с ней. Будто бы с души свалился один из огромных камней, что тянул её к земле. Видимо, не ей было суждено владеть этим «подарком» гномов. Ну и пусть. Пока ножницы Скульд не сделают своё дело, нужно идти по собственному пути.        — Кюна! — через гридницу к конунгову столу спешил Атли, — К тебе прибыл гест. Из Хандельгорда!        — Вот как? — теперь Кетельрид ещё пуще оживилась. — Видать, права была колдунья с пророчеством. Ну что ж, проси!        Может быть, и впрямь к лучшему, что книга исчезла?