Саги Скюлтланда

       Пленников везли, перекинув поперёк лошадей позади всадников, связанными по рукам и ногам. Было унизительно и одновременно дурно ехать в таком положении — казалось, что голову сейчас разорвёт, а тело переломит пополам. Даже хорошо, что в животе было пусто, правда, Лейв от такого испытания уже лишился чувств и везли его спереди — никому не хотелось чтобы он тут ещё и околел. И всё из-за Йорунн, которая за время поездки дважды пыталась соскочить с коня и укусила своего стража за руку, что эльфам совсем не понравилось. Но до той поры, пока буйную пленницу с её друзьями не успокоили таким жёстким способом, Асвальд успел внимательно рассмотреть охотников.        Оказалось, что бубенцами и подвесами были украшены не все упряжи, а только тех эльфов, что гнали добычу вперёд, и у самого княжича, перехватившие же «добычу» ехали бесшумно. Получалось, что людей очень ловко обхитрили, попросту заставив бежать в нужную сторону. У каждого эльфа у пояса был нож полутора локтей в длину, похоже, что такие они очень любили, а у сёдел — налучи с гнутыми луками и колчаны стрел. Но кроме оружия очень занятной была одежда — привычная человеческая была только у Альвина, на прочих же были кафтаны с косым запахом, обшитый шёлком ворот которых держался на дорогой застёжке, которая, судя по всему, была в наряде главным украшением.        Конечно, крашеное платье с шёлком у сопровождающих княжича не особо удивляло, но такому богатству была ещё одна важная причина: именно лесной народ хранил тайну изготовления шёлка, на котором эльфы знатно разбогатели. Вообще, уж что-что, а хранить тайны у эльфов получалось лучше всего, ведь до сегодняшнего дня в их землях уже лет триста не бывало людей. И всё же, ходили слухи, что шёлк эльфы ткут из нитей паучьих тенёт*, но создать что-то подобное не выходило ни у одной мастерицы.        Ещё эльфийские умельцы славились своими дивными клинками из узорчатой стали. Вообще, войска у эльфов было немного, а потому они могли себе позволить оружие так искусно и сложно сделанное и богато украшенное, как это было у людей в старые времена. Сейчас такое оружие лежит только в старых курганах, на дне священных озёр или хранится у самых родовитых конунгов. А вот с чем у эльфов было плохо, так это с корабельным делом. Для этого народа было настолько же чуждо ходить по воде, как для человека — жить под землёй. И хотя небольшие судёнышки у них были, они не могли тягаться с драккарами на тридцать скамей.        И всё это богатство эльфы продавали фьеллетам, что были их соседями с севера. Торги устраивались дважды в год, в дни равноденствия, от заката и до рассвета, в условленном «ничейном» месте, в котором могли встречаться и люди, и эльфы. На этой торговле богатели и сами фьеллеты; хоть в их земле не было ничего, кроме жирного камня* из которого выходит хорошая посуда, они всё же могли выменять хоть что-то у эльфов, а после перепродавали втридорога по всему Скюлтланду, отчего в бедный гористый край, в котором и ремесленников хороших не было, текли реки серебра. А когда серебра и стали у кого-то копится слишком много — жди беды. Из фьеллетов было особо много разбойничающих речных конугов, да и само племя страны Хорнадаль* было вечной головной болью их соседей из Ульвинга, особенно в эти трудные годы.        Тем временем лес становился всё светлее, мрачные ели редели, понемногу смешиваясь с другими деревьями, а пленники стали замечать на земле не кучки зеленого мха, засыпанного хвоей, но высокую траву среди которой были рассыпаны мелкие белые цветы. Снова как будто из ниоткуда появились несколько эльфов, на этот раз пеших, увешанных самым разным оружием. Как выяснилось из их короткого разговора с княжичем, это были сторожа самого настоящего лесного города, спрятанного где-то в этой глуши. Когда всадник поравнялся со стражником, Асвальд с немалым удивлением отметил эльфийские кольчуги: длинные, до самого колена, и с рукавом ниже локтей. Да уж, такую не стряхнёшь через голову в «пляске после битвы», с ней придётся повозиться.        И вот лес резко расступился, открывая пленённым путешественникам дивное зрелище: огромная, очень давно расчищенная поляна, заросшая тонкими, но очень высокими берёзами с ярко-зелёной листвой, сплетающейся в высокий кружевной полог. Всё это место было прямо-таки наполнено светом и радостью, это был огромный чертог с белоснежными опорами. Местные берёзы, видать, были непростые — в остальном Скюлтланде это были чахлые и корявые деревца, но никак не укутанные золотом зелени столбы.        — Ну? Каково? — с гордой насмешливостью спросил Альвин, — Вот почему это место зовётся Гульдбьорк — Золотой березняк. Да, пересадите уже их поудобнее — я хочу, чтобы они могли восхищаться не только нашей землёй под ногами. О, видели бы они Гульдбьорк осенью!..        Все трое облегчённо вздохнули, сев на лошадей как положено, — от здешнего воздуха уже полегчало и Лейву. Теперь, пока их неминуемо не привезут на показ эльфийскому князю, можно хотя бы внимательно рассмотреть его владения и народ.        Под берёзовым пологом были повсюду разбросаны дома с зелёными крышами, усыпанными вездесущими белыми цветами, что часто называют ресницами Бальдра*. Сами дома почти ничем не отличались от людских, только не были огорожены ни плетнём, ни тыном и не были горбатыми. Между домами и возле дверей не было тропинок или вытоптанных плешей — всё оттого, что эльфы умеют так упруго ступать по земле, что не оставляют на ней своих следов, а лошади здесь разъезжали совсем не часто. В самой траве то тут, то там возвышались почти полностью вросшие в землю небольшие каменные человечки с крупными усатыми головами. По местному преданию, это были свартальвы, выбравшиеся здесь из-под земли в древние времена, и сразу же окаменевшие под солнцем; поэтому их отсюда и не убирали — хоть и далёкие, но родичи. Конечно, как говорят, их потомки гномы куда выше ростом, чем эти каменные истуканы, но мало ли, как оно было в те года.        Вообще, весь Гульдбьорк казался при всей своей приветливости каким-то ненастоящим, чему тоже было объяснение: его жители испокон веку пытались воссоздать здесь маленький кусочек родного Альвхейма, со всем его укладом и обычаями, в чём немало помогали некоторые волшебные сокровища, которые принесли сюда предки эльфов. Такая жизнь была трудной в совершенно чуждом для них мире, но зато сохраняла наследникам альвов просто немыслимое долголетие.        Вскоре лошади остановились возле крыльца большого дома с высокой многоярусной крышей, заросшей зеленью, и резными столбами у дверей. Должно быть, в таком и живёт тот самый князь Альврик. Эльфы спешились, сняли пленников и повели их в диковинный чертог.        Пройдя через две небольшие клети, друзья вместе со своими пленителями оказались в просторной гриднице, что казалась ещё больше из-за надстроенного высокого свода; но всё же княжеские хоромы весьма уступали Сторхоллу. Гостей встречал, сидя на почётном месте, высокий эльф, удивительно похожий на Альвина, только одет он был куда богаче: все аж засмотрелись на кафтан, застёгнутый стеклянными пуговицами и золотые гривны на шее. Только вот шкура лисицы, что лежала у эльфа на плечах, пусть и очень яркая и пушистая, всё же смотрелась странно рядом с таким великолепием. Когда же Альвин поравнялся с князем, стало заметно едва ощущающееся меж ними различие: Альврик, в отличие от своего сына, был похож на холодное изваяние — глядел по-особенному величаво и совсем не улыбался.        — Мой привет тебе, отец! Я пришёл, чтобы представить тебе троих человеческих лазутчиков, что посмели вторгнуться на твою землю.        — Здравствуй и ты, — Альврик даже не шелохнулся, — но прежде скажи: чего ради ты привёл их ко мне? Я всей душой верил, что ты, не зная покоя, разыскиваешь Гулльвейг. Ты же предпочитаешь развлекать себя охотой на людей?        — Отец, тебе незачем упрекать меня, — с вечной усмешкой отмахнулся княжич. — Мы как раз отыскали след змея, когда наткнулись на них.        — И тем самым ты нашёл себе повод бросить этот след? Ты что, законов не знаешь? Повесил бы на ближайшей ели всех троих, а если побрезговал — гнал бы до самой границы. Каких ещё слов ты ждёшь от меня?        Его непривычно резкий эльфийский говор делал речь ещё напряжённее. Когда на будто вырезанном лице грозно сдвинулись изогнутые брови, не по себе стало даже княжичу, чего уж говорить об остальных. Альвин потупился, сделал полшага назад, но очень быстро нашёл что возразить:        — Я решил извлечь выгоду из их жизней. Раз они каким-то чудом пробрались мимо всех наших сторожей, то отчего бы не применить их умение скрываться нам на пользу? Ведь путь к убежищу змея мы уже отыскали, так к чему рисковать самим? Выживут — и нам, и им хорошо, пойдут куда шли, а погибнут — судьба у них такая.        Асвальд, Лейв и Йорунн взволнованно переглянулись. Новость не была уж слишком плохой, но слова о возможной гибели мало кому могут прибавить спокойствия. Все внимательно посмотрели на Альврика. Эльф не отвечал, медленно подведя бледную руку к лицу. Он провёл в задумчивом молчании и полной тишине несколько мучительных мгновений, потом так же пугающе медленно отнял пальцы от подбородка, но заговорить не успел: приближался мягкий шелест подвесок и бубенцов.       В покое появилась удивительной красоты женщина в причудливом наряде. Эльфийские женщины носили платье не как люди: оно не держалось на застёжках, но было сплошь расшито подвесками самого затейливого вида, причём, чем богаче и знатнее была хозяйка платья, тем плотнее был её шумящий «панцирь». У вошедшей золотых подвесок было так много, что дорогой шёлк можно было увидеть только на рукавах. Длинная шея была увита несколькими рядами бус, а голова покрыта ярко-выбеленным покрывалом, уложенным ровно, без единой складки. У людей же платки повязывают узлом. Перехвачено на голове оно было тонким обручем, на котором у висков висело несколько звездчатых колец. Из-под покрывала по плечам почти до самого пола сбегали две светлые косы с увесистыми накосниками в виде полумесяцев.        Женщина окинула тёплым взглядом всё помещение, чуть задержала его на княжиче и почтительно склонила голову, встретившись глазами с Альвриком:        — Мой князь, прежде чем ты скажешь о своём решении, дозволь мне после поговорить с твоими гостями.        — Тебе было знамение? — эльф подался вперёд, вцепившись в подлокотники кресла. — Что такого в этих троих?        Женщина только развела руками под звон подвесок:        — Ты знаешь, что боги открывают мне меньше, чем нам всем хотелось бы видеть. Потому я и желаю говорить с ними, чтобы узнать наверняка как их судьбы связаны с нашими.        Князь чуть разочарованно откинулся на спинку кресла и больше не глядел ни на сына, чему тот был даже рад, ни на эльфийку. Наконец он всё-таки проговорил:        — Будь по-твоему, Гюда. Я решу, что делать с ними завтра, а пока поступай как знаешь.        С благодарной улыбкой женщина поклонилась снова, рассыпая по покою бубенцовый звон.

***

       Кетельрид была не просто удивлена. Поначалу она едва могла усидеть на месте, ожидая пока такой нежданный гость наконец подойдёт поближе. Лицо его ей показалось смутно знакомым, будто бы об этом типе ей уже рассказывали. Кого же это занесло их Хандельгорда?        — Здравствуй, дроттнинг Кетельрид, дочь Кольгрима конунга, — гость был довольно тучным и потому поклонился очень неуклюже. — Я — Бёдмар посадник, пришёл к тебе от Господина Вольного Хандельгорда.        Кюна уже собиралась ответить на приветствие, но оторопела, когда до неё дошло. кто к ней пожаловал:        — Ба! Целый посадник? — кюна двинулась ближе ко столу, — Но… Прямо так, без спутников, других господ, да ещё и не предупредив? Что привело тебя ко мне?        Бёдмар смутился. Он чуть потоптался на месте, теребя полу плаща, натужно хмурился, и всё же сказал:        — Нужда. Я пришёл… Просить тебя, госпожа Ульвинга, о помощи.        Помощи? Вот уж действительно, мир сошёл с ума: мертвецы толпами бросаются на города, а господа едут в на поклон в Ульвинг! Было бы смешно, если б только Кетельрид этой ночью не видела драугов своими глазами. Рассказ посадника о таинственной смерти Снорри ярла и взбунтовавшейся дружине кюна слушала со всем вниманием, но как-то даже не поменялась в лице:        — И что мне с твоих бед, посадник? У меня своих полно. Прошло то время, когда Тюрслинги пеклись о благополучии Хандельгорда, который вы теперь величаете Господином. С чего бы мне не дать ярловым хирдманам разнести твой город?        — Да как же… — Бёдмар побелел и с силой сжал кулаки. — Мы же дань тебе платим!        — А платить не будете, так я и сама взять смогу. А без дружины и господ мне сподручнее, — женщина повела челюстью, сдерживая зевоту.        Посадник замялся, тяжело задышал, пряча взгляд где-то под кустистыми бровями. Пока продолжалось его замешательство, Кетельрид быстро переглянулась с Вермундом, как бы ища у него совета. Старый друг ответил едва заметным кивком, а его мнения кюна предпочитала придерживаться — не могла же в самом деле женщина править целой страной без помощи умудрённых в этом деле мужчин. Между тем Бёдмар снова взглянул на Кетельрид, набравшись решимости:        — Что угодно проси. Город посулить не смогу, но мою преданность ты получишь, клянусь Отцом Богов!        — Я вижу что ты не лжёшь. И такое обещание дорогого стоит. Но как по-твоему я могу тебе помочь?        — Ну как же? Ты ведь так могущественна и стоит тебе послать войско, как все угомонятся!        Кетельрид поджала губы и сдавленно хохотнула:        — Мне лестно слышать это от тебя, но поверь, твои слова звучат сейчас как лепет младенца. Не будь я наслышана о тебе, решила бы, что в Совете Господ все рехнулись. Ты ведь видел, что случилось сегодня с моим городом? Не могу я дружину сейчас куда-то отсылать. И делить её тоже не могу — тогда мы здесь не выстоим. Нет, Бёдмар сын Варди, не выйдет помочь с войском.        О таком Бёдмар действительно не подумал: эта северная ведьма ведь не так уверенно сидит на своём каменном троне, чтобы помогать всем, кто попросит. Но ведь она — кюна, как-никак считает, что в её жилах кровь самого Тюра! Должно же это хоть чего-то стоить?        — А если… Если ты поедешь суд вершить над заговорщиками, что Снорри убили? Ты ведь из рода конунгов, ты знаешь законы! А то, может, и разгадаешь кто в этом деле виноват?        — Да как я город-то оставлю?! — отмахнулась Кетельрид, — Всю дружину здесь бросить, а самой уехать? — она тяжело вздохнула, пытаясь собраться с мыслями. В такое время пренебрегать дружбой южного вечно неспокойного соседа было нельзя. Да и сказывалась глубинное женское стремление следить за тем, чтобы кругом был мир и порядок — от потрясений каких только бед не бывает… Если б только не эти троллевы драуги!        — Хорошо. Я придумаю как решить это дело. Слово дочери конунга.        Прошло около двух часов. В отдельной небольшой клети Кетельрид внимательно разглядывала рассыпанные по большому белому платку руны. Она была не так уж искушена в них, но как человек, умеющий писать, понимала общий смысл каждой по отдельности. Что же значило их послание целиком для неё зачастую бывало очень сложным вопросом, над которым кюна могла размышлять целые дни, представляя перед глазами ровные чёрточки загадочных знаков, дарованных Одином. Наверное для того, чтобы разбираться в них в совершенстве и впрямь нужно выпить из источника мудрости, а потом ещё и повесить себя на Иггдрасиле. И всё же Кетельрид больше полагалась на холодный расчёт, подвластный человеческому разуму, нежели на смутные попытки прочесть уже давно сплетённую судьбу. В какой-то мере это было её данью своему лёгкому тщеславию — быть может она способна изменить свою судьбу, раз смогла унаследовать власть отца? В прочем, можно ли менять судьбу или нет сейчас было не важно, вот-вот должен зайти Вермунд, чтобы обсудить случившееся сегодня. Кюна бережно собрала резные плашки в мешочек и с большим почтением вернула его на привычное место, когда за дверью послышались неровные шаги и на пороге появился хромой соратник Кетельрид:        — Прости, что запоздал, госпожа.        — Моё прощение тебе ни к чему, я не злюсь — главное, чтобы поручения были исполнены в точности. Начали ли уже рыть ров?        — Да, как ты и требовала. Многие согласились, что если драуги ещё раз придут, то это их хотя бы задержит, да и стрелять по ним сподручнее будет.        — Хорошо, — кюна внимательно проследила как Вермунд опустился на лавку и продолжила: — Теперь у меня ещё и с Хестландом забот прибавилось. Я ведь слово дала, что решу это дело, а сейчас и не знаю как поступить.        Погладив пальцем седеющие усы, Вермунд тихо хмыкнул.        — Ну, раз уж слово дала, то придётся его сдержать, — неторопливо протянул он, — женщине из потомков самих Асов иначе никак нельзя.        — Сама знаю, — дроттнинг раздражённо тряхнула головой, но по-настоящему на старика разозлиться не сумела. — Ну вот поеду я хоть сейчас в Хандельгорд, катись эти драуги обратно в Нифльхель. А куда я потом оттуда вернусь, в свою ли страну? Если я здесь никого не оставлю, то Ульвинг или по кускам растянут, или как с дружиной Снорри ярла всё случится, только ею будет какой-нибудь из проходимцев верховодить. Из числа тех, что служат мне, пока я держу свои многочисленные обещания и жалую им серебра раза в два больше, чем отец. Но и отказываться нельзя — дело, как ни посмотри, выгодное. А тебя я здесь не оставлю, как не прости — я без твоей помощи не смогу и не поеду ни какой суд судить! Не хватало мне ещё чтобы тебя, хромоногого, тут как того Снорри ярла в котле с пивом нашли.        — А что же сын твоей сестры, Стейн? Он ведь твой наследник по крови. Пусть как управиться со всем не знает, да как людей при себе держать, но с ним можно оставить человека толкового. К тому же, он мужчина, уж не в обиду тебе будь сказано.        — Эх, Вермунд, он ведь ещё никто — он людям не представлен, а до тинга ещё дожить надо. Представь что вдруг на месте конунга сидит не пойми кто, да ещё и под надзором кого-то постарше да похитрее. Тогда тут точно или бунт будет или кто-нибудь руки нагреет.        На это хромец промолчал и глубоко задумался, крепко сцепив пальцы в замок. Неопытный юнец, который больше выглядит как самозванец, среди незнакомых людей и во главе города — далеко не самое лучшее решение. Но не оставлять же у себя под боком бурлящий котёл в такое время? Захватить Хандельгорд не выйдет — опять же, дружину отсылать, но на такой жирный кусок много кто сможет позариться, а это ещё хуже.        — Дроттнинг, — Вермунд вдруг оживился и наклонился к собеседнице поближе. Та тоже встрепенулась, увидев хитрый блеск в глазах друга, который, похоже, что-то выдумал: — А что если Вактборг оставить сразу двоим? Ивару и Тормунду? Они — мужики неглупые, а ещё тебе преданны.        Улыбка так же быстро стекла с лица Кетельрид, как и возникла:        — Да ты что? Они же терпеть друг друга не могут. Только и делают, что грызутся: ещё ни одной пьяной пирушки не было, на которой бы они не подрались.        — Так это и хорошо! Сговориться за твоей спиной не смогут! Ты только скажи каждому, что именно его старшим оставляешь, а дальше пусть сами резвятся.        Они пару мгновений смотрели друг на друга, будто обдумывая сказанное, и тут кюна резко задёргала плечами и от души расхохоталась, хлопая в ладоши, под сдавленное хихиканье Вермунда. Он же был несказанно рад тому, что смог заодно развеселить и свою вечно угрюмую воспитанницу.        — Ах ты, лис седоусый! Как ловко придумал! — дроттнинг утёрла выступившую от смеха слезу, — Я как представлю, что они тут как два гусака будут ходить и шипеть друг на друга, да крыльями хлопать! Вот спасибо, удружил! С таким искусством редко кто шутит, да ещё и с пользой.        Хромец с хитрой улыбкой благодарно кивнул головой. Наконец кюна отсмеялась и между её бровей снова пролегла глубокая морщина. От одного вида будто бы рассеченного надвое лба Вермунду вдруг стало до боли тяжело, словно ненадолго отступившая дряхлость и увечность обрушились на плечи с новой силой. Так дико было смотреть как та, кого он помнил маленькой девочкой с удивительно большими прозрачными глазами, сейчас чахла под тяжестью золотого обруча на голове. Он не видел её простоволосой с тех пор, как она вышла замуж, но был больше чем уверен, что в волосах у его воспитанницы тоже поблескивает седина, набившаяся как снег в молодую траву. Так хотелось строго, по-отечески сказать Кетельрид не хмуриться, но Вермунд знал, что дроттнинг очень не любит, когда с ней обращаются подобным образом — она ведь не девочка, а он ей даже не родич. Так, бородатая нянька, воин, воспитывавший девицу, что теперь стала госпожой Ульвинга.        — К вечеру я хочу успеть обернуться до святилища в Тюровой роще. Пока меня не будет повели всем собрать масло, какое у кого есть — кашу можно и в сухомятку пожевать — и смолу, если кто топил. А ещё начините валить лес за озером и складывайте вокруг города костры к темноте, раз эти мертвецы боятся огня. Жди меня до захода солнца.

***

       Судя по тому, как к эльфийке обращались все, кто попадался ей на пути, она была княгиней. Ещё бы, она на себе золота носит не на одно стадо, а то и на хорошее войско! Княгиня ни кому не отвечала, только кольца на висках позвякивали в знак внимания, на пленников же она даже не оборачивалась, точно уверенная в том, что они идут следом — к ним ведь четырёх стражей приставили. Однако Асвальд всё ещё не оставлял попыток придумать способ как отсюда дать дёру и продолжал запоминать что только можно, но как ни старался, понимал, что в этих так похожих друг на друга берёзах можно запросто заблудиться.        Обогнув большой дом, Гюда, не сбавляя размеренного шага, вывела невольных гостей Гульдбьорка на просторную поляну посреди березняка, на которой стоял старый высокий дом, украшенный вычурной резьбой. Перед домом стояли кругом несколько странных белых камней, не покрытых никакими знаками или узорами. Всё это явно выдавало в этом загадочном месте святилище. Чего только ради эта эльфийка их сюда притащила?        Из дома спешно, почти бегом, вышли несколько эльфийских девиц, оглушительно звеня подвесками, и наперебой затараторили:        — Госпожа! Вы вернулись! Кого вы привели? Это те, кого вы видели в чаше? Они знают, где Гулльвейг?        — Для служительниц вы уж больно суетны, — с мягкой улыбкой ответила Гюда, отчего девушки тут же смутились. — Я не могу знать ничего наверняка, покуда не разгляжу.        Эльфийки преглянулись и почти одновременно спросили:        — Принести чашу?        — Да, в этом деле она мне не помешает. Если только вы не будете шелестеть у меня над ушами. И принесите новое покрывало.        Девушки тряхнули тяжёлыми косами и скрылись за узорными дверьми, а княгиня медленно повернулась к троим путешественникам. Слабым жестом руки она дала страже знак оставить их одних, что воины и исполнили, но, как понял Асвальд, бежать сейчас было не лучшим решением. Оставалось только смотреть и ждать, что им готовит эта княгиня. Если она жрица, то, чего доброго, кого-нибудь из них принесёт в жертву, с эльфов станется! Но Боги, до чего же у неё огромные и такие синие глаза! Разве она может сотворить что-то подобное?        Меж тем, немного выждав, Гюда чуть наклонила голову, отчего негромко бряцнули кольца на висках, разрушив тишину. Теперь можно было и говорить:        — Я не спрашиваю вас как вы попали сюда. Сейчас мне хочется узнать кто вы, чтобы понять, куда пойдёте дальше. Ваши ли нити норны так искусно переплели в своём бесконечном полотне с нашими?        Снова показались девушки, на этот раз, степенно шагавшие к княжне, неся на вытянутых руках блистательно-белое полотно и широкую глиняную чашу с водой. Плат расстелили на плоском камне посреди поляны, на нём оставили чашу, и эльфийки так же молча удалились. Всё это время Гюда даже не взглянула на них, лишь продолжала таинственно улыбаться и не говорила больше ни слова. Троице стало не по себе от такого странного ожидания чего-то, что словно должно было случиться само собой, но так и не наступало. Первым не выдержал Лейв:        — Чего ты хочешь от нас? Мы не знаем, что случилось у вас и не хотим вам бед, умоляю, отпустите нас отсюда, и мы вас больше никогда не потревожим.        — И правда, ну зачем мы вам? — вдруг осмелела Йорунн, наверняка задетая тем, что первой заговорила не она и даже не Сумасшедший, — И вообще мы сюда случайно попали.        — Случайно или нет, я не знаю. Но все мы отличаемся тем, что хотим знать то, что нам недоступно. И сейчас я смогу решить, нужно ли прояснить вам что-нибудь или не мешать Альврику решать вашу судьбу.        Княгиня улыбнулась чуть шире и подошла к чаше, после чего поманила Йорунн к пальцем.        — Ты, девица, поди сюда, не бойся.        Йорунн хотела было сказать что она вообще ничего не боится и уж точно не глиняного горшка, но не решилась, и, гордо вскинув голову приблизилась к чаше.        — Чуть наклонись вперёд. Не бойся, спина не переломится, — на удивление по-доброму сказала Гюда. Когда Йорунн послушалась, княгиня чуть коснулась тонкими пальцами её подбородка, словно удерживала голову на весу.        — Я так не увижу никакого колдовства в этой чаше!        — Колдовства? О, нет, сейчас для него не время. На суть вещей чаша должна пролить лунный свет, а чтобы рассмотреть человека мне достаточно солнечного.        Княгиня усмехнулась и стала внимательно вглядываться в пляшущие по лицу Йорунн солнечные блики, отражённые водой, что сейчас чуть колыхал ветер, и читала в этом танце какие-то собственные, непонятные ни для кого письмена. Она могла делать это нескончаемо долго, вслушиваясь в отдалённое пение птиц и шелест листвы на головой, будто это был самый подробный рассказ о том, кого она «рассматривает», но Йорунн уже не выдерживала такого положения и нетерпеливо стала переминаться с ноги на ногу. Тут Гюда отпустила её.        — Вот ведь забавно, как я угадала: она так много думает о вас двоих, что мне не придётся даже смотреть на вас. Думаю, что узнала я достаточно, да и томить ожиданием мне вас не хочется. Я уж и подзабыла, что время течёт для вас с нами неравномерно.        — И… Что же ты решила? — несмело поинтересовался Асвальд.        — Что вам можно открыть толику случившегося на днях. И хотя времени у вас до завтрашнего утра много, мне ни к чему его тратить на пустые для вас разговоры о ворожбе над водой и хитросплетениях судеб        Эльфийка сложила руки на поясе, увешанном оберегами, и, застыв, будто неживая, начала рассказ:        — Всё началось с того, что я заподозрила неладное. Я знала, что святилищу что-то хочет нанести ущерб, но как я ни глядела в воду, тёмное облако мешало мне поглядеть на работу Прях, чтобы узнать, что происходит. Моя дочь, Гулльвейг всегда помогала мне в служении Богам, поэтому ни на шаг не отходила от одной из святынь, что хранится здесь. Но три дня назад она исчезла. И Гулльвейг, и святыня. Каким-то злокозненным чудом никто не видел, как это произошло. Всё, что удалось увидеть подоспевшим на страшный шум, было облако серо-чёрного дыма и огромный змей — дракон, проворно скрывшийся в чаще в одно мгновение.        Тут её лицо чуть дрогнуло, как потревоженное ветром отражение в воде, и вечная лёгкая улыбка вдруг надломилась, став какой-то измученной ужимкой. Почти незаметно княгиня стала теребить висящий на поясе гребешок, даже её звенящий голос сник:        — Я не знаю до сих пор, что могло случиться. Чья-то злая воля скрывает от меня моё дитя. Единственное, что я знаю точно — она жива. Я уверена в этом больше, чем в любом из своих прорицаний и даже больше, чем в том, что у меня над головой высится небо, но я чувствую, что её гложет какой-то недуг — должно быть, чары дракона одурманили её. Я день и ночь взывала ко всем Богам, я звала на помощь дедов-альвов, звала полюбивших нас Ванов и милостиво давших нам жизнь Асов, и они откликнулись на мой зов: вчера в чаше я увидела троих человек, и я сразу поняла, что, появившись здесь, они изменят нашу судьбу. Чужаки — всегда вестники перемен, добрых или дурных — никогда не угадаешь. Князь считает любых пришельцев злом, мне же… Мне остаётся только надеяться на лучшее.        Вдруг взгляд её сияющих глаз сделался таким пронзительным, что будто бы охватывал всех троих разом и закрадывался каждому в самые потаённые уголки души.        — Здесь наши с вами нити очень тонки: переплести ли их вместе или перерезать — решит одна лишь Скульд. Наш народ очень горд для тех слов, что я вам сейчас скажу… Помогите нам.