Саги Скюлтланда

      В сопровождении пятерых хирдманов, верхом и налегке, кюна скакала к тисовой роще. Она то и дело вскидывала голову, чтобы отследить путь солнца. Еще пять часов и солнце закатится, ах, боги, только бы успеть. Может и не стоило спешить к святилищу именно сегодня, но после пережитого ночью Кетельрид опасалась, что загадочное войско пойдет по окрестностям и, чего доброго, доберётся и сюда, а допустить этого никак нельзя. Как же смертельно хочется спать. Если бы не резвый бег коня, Кетельрид точно уснула прямо в седле. Хорошо, что хоть из города удалось выбраться без лишнего шума — сейчас всем есть чем заняться, главное только успеть возвратиться, иначе неизвестно чем всё кончится, если драуги придут снова.        Наконец показались два высоких камня, стоящие по сторонам дороги, а за ними — высокий дом с ярусной крышей. Раньше это место называлось Тюрхёрг, так как в этой роще еще со времён асов лежал огромный плоский камень, который, как говорят, служил Однорукому столом. До сих пор этот камень остаётся священным жертвенником, но около полувека назад дед кюны, Дьярви Гордец, решил на зависть жрецам Фрейра из Хестланда возвести над камнем и тисовым идолом большую хоромину. С тех пор святилище зовётся Тюрхофом, однако многие продолжают его величать по-старому, в том числе и сама Кетельрид. Не то чтобы она не ценила труд собственного деда, но всё же ей казалось, что Тюру лучше смотреть в сторону города не через стены, да и что могло случиться, если непогода за сотни лет ничего не сделала ни истукану, ни плоскому камню? Да и вообще, хоть дроттнинг и нравилось это место, посещала его только в дни самых важных праздников, благо очень не любила местных жрецов, а те отвечали ей взаимностью, особенно, после того как она лихо ушла от обещания выйти замуж. А вот и годи Кальв, уже вышел буравить взглядом гостей, старый поганец:        — Привет тебе, Кетельрид дочь Кольгрима. Что привело тебя сюда в такое время? Неужто ты хочешь задержаться в Тюрхофе на пару дней?        «А то с тебя от этого убудет!» — подумала кюна, отследив едва заметную тень глубокого разочарования в лице Кальва. Жрец не был дряхлым развалиной, хоть и не отличался статью и силой, но был полностью седым, а борода до самого пояса только прибавляла ему сходства с каким-нибудь чародеем из саги, но уж точно не с тем богом, которому он молится.        — Здрав будь и ты на благо нам всем, годи. Я бы рада остаться здесь, но не могу — сегодня мне ещё нужно воротиться в Вакборг, неужели никто из вас не слышал о том, что произошло сегодня?        — Все, кто идут поклониться Тюру и его столу, приносят вести, но сегодня ты — наша первая гостья.        — Быть может, ты решишь, что я обезумела, — воины спешились и помогли спуститься Кетельрид, — но хирдманы не дадут мне солгать; ночью на стены лезли мертвецы, целое войско мертвецов. Это ли не повод явиться сюда?        Кальв и остальные жрецы замерли, в недоумении и ужасе уставившись на женщину, ища хоть какой-нибудь повод для недоверия к этим действительно безумным словам, но окаменело-суровое выражение лиц людей, не спавших с прошлого утра, давало понять, что шутить тут никто не собирался. Годи оторопело заметался, будто в его голове билась куча мыслей и ему хотелось сказать их все сразу, он что-то вдумчиво мямлил, потеребил пальцами и сглотнул.        — Да… Поистине, э… Ты приняла верное решение, явившись сюда. Мы сделаем, что должно.        — Не сомневаюсь. Думаю, в эту рощу драуги не сунутся, а вашими воззваниями к Тюру — тем более. Но я пришла не только принести жертвы и предупредить вас, я хочу видеть щит.       Годи широко взмахнул руками, словно не знал, куда их деть, и надеялся, что они так оторвутся сами, и стал суетливо заталкивать младших жрецов в святилище, чтобы уступить кюне дорогу. Удивительным образом Кальв на время позабыл о своей лютой неприязни к Кетельрид, хоть к каким-то хорошим переменам привели эти йотуновы мертвяки. Следующий час прошёл в вознесении положенных молитв и принесении в жертву доброго вола из числа жреческой скотины, за которого кюне пришлось отдать немало серебра. Под высоким сводом стоял тёмно-красный тисовый идол, чьи искусно вырезанные оружие и кольчуга были украшены тусклым золотом. Что удивительно, за все эти годы никто даже не пытался украсть драгоценные вставки — настолько грозным был деревянный бог. Но при взгляде на него у кюны, напротив, становилось легче на душе — этот могучий витязь сможет защитить свою правнучку и всю её страну, какая бы напасть не пришла под стены Вактборга; ей незачем бояться самого Тюра, страшнее всего — лишь не оправдать его доверие и опозорить бога доблести. Но такого нельзя допустить, пусть бы и погиб весь род людской, ведь прогневить бога это одно, но совсем другое — своего прародителя.        — Аса-Тюр, Однорукий Ас, Доблестный Ас, усмиритель Волка, погибель Гарма!.. Я не в праве просить у тебя силы — большего, чем мне даёт твоя кровь, я не смею желать. Я прошу не оставить моих людей без защиты — поделись с ними толикой своего мужества.       Истукан не ответил, только врезанное в него золото всё так же тускло дрожало отблесками огня. Кетельрид задумчиво опустила голову и поглядела на вымазанные жертвенной кровью руки, бессмысленно растирая тёмные пятна пальцами. Сзади послышались неторопливые шаги. Кюна обернулась, снова с полностью невозмутимым видом.        — Вот, ты желала его видеть? — с неуверенностью и недовольством просипел Кальв, протягивая на трясущихся от тяжести руках большой чёрный от времени щит с причудливым остроконечным умбоном и множеством металлических накладок.        Женщина сделала шаг вперёд и помогла жрецу удержать ношу. На некоторое время древнее сокровище заворожило её взгляд. Когда-то давно этот щит принадлежал самому Тюру, пока он не потерял свою руку в пасти Фенрира и щит попросту стал ему не нужен. После Доблестный Ас подарил его своим потомкам, чтобы те защищали себя и свою землю. На протяжении веков щит Тюра хранился в Сторхолле и все конунги непременно брали его в руки, когда принимали власть, в том числе и сама Кетельрид. Однако Дьярви Гордец, чтобы придать своему детищу в Тюрхёрге «весу» оставил щит на хранение местному бонду, в чьи обязанности по обычаю входила и забота о святилище и проведение обрядов, за что он и звался «годи». С тех пор конунги были вынуждены посещать святилище куда чаще, а жрецы — куда выше задирать носы и вредничать. В чём была надобность такого поступка Кетельрид не понимала до сих пор, но сейчас щедрость дедушки ей явно была на руку — в городе было бы куда проще помешать ей увидеть щит.        — Да, благодарю тебя. Заверните его в полотно со всеми почестями — сегодня я его забираю с собой.        От услышанного Кальва просто перекосило. Он что-то озлобленно захрипел, разжал пальцы и кюна тут же выхватила священный щит из его лап.        — Да как ты… Да что ты! Не твой ли дед отдал его нам?! Хочешь его память оскорбить? Да все твои предки…        — Глядят на меня, и уж что обо мне думают — не тебе ведать, годи, — резко перебила Кетельрид. — Отдал на хранение, но не подарил. Или ты решил, что мой дед решил вам подарить то, что принадлежит нашему праотцу? У меня есть нужда в этом щите, вот я его и забираю, от души благодарю вас всех за бережную сохранность. Всё. Меня ждёт город, а ещё полдесятка хирдманов у дверей. А тебе, Кальв, мой совет тебе добрый: за порог чаще ходи, делами там домашними займись — развейся. Глядишь и легче станет, а ещё уговоры, каких не было, чудиться перестанут.        Договорив, дроттнинг попыталась было обойти жреца, но тот перегородил ей путь, раскинув усохшие руки. Кюне пришлось остановиться — зашибить весьма уважаемого годи, до какой бы боли она его не любила, она вовсе не собиралась.        — Ах, развеяться говоришь? А ничего, что я поклялся перед самим Одноруким не оставлять его щит?!        — О боги, годи! Кто же тогда следит за твоей усадьбой неподалёку? Оставь святилище другим жрецам, а за ними издалека приглядывай — уж хоромину-то они не потеряют. И не бойся, без присмотра щит не останется, как всё уладится, я тебе его верну. Хотя, как по мне — редкая глупость защищать то, что должно быть защитой.        От слов про глупость жрец скорчил такую рожу, что кюна испугалась: не щёлкнет ли у него чего в челюсти и не останется ли он так на всю жизнь.        — Что бы ты не говорила, дроттнинг, — ядовито сказал Калв, помятуя о святотатстве, когда кюна ворвалась на тинг с вооружёнными людьми, после чего и стала править. — а я поеду с тобой! И до тех пор, пока ты не отдашь мне щит, я тебя не оставлю!        Кетельрид чуть запрокинула голову и с облегчением вздохнула:        — Ну вот и славно, я разве против? Но учти, я спешу, так что прошу тебя собираться как можно скорее. А то вдруг ночью снова драуги придут…        Услышав брошенные как бы невзначай слова про драугов, годи всхлипнул и унёсся торопить своих помощников. Оставшись одна, кюна устало сгорбилась, оперевшись на щит и с усмешкой подумала: «Этот человек неистребим как поветрие. Он проползёт сотни переходов, лишь бы отравить мне жизнь!»

***

      Путников разместили в дальней тёмной клети, заваленной всяким бесполезным хламом вроде дырявых корзин и сломанных лавок — у эльфов не было нужды в темницах или особых узилищах, потому что если приходилось вершить суд, то судьба виновника решалась быстро, в прочем, как и у людей, а ловить кого-то кучами и сажать под замок ещё никому не приходило в голову. Вечером усталых пленников разбудила сама княгиня.        — Не удивляйтесь. При луне я снова пыталась глядеть в воду и поняла, что мне ещё есть о чём с вами побеседовать.        Гюда оставила дверь открытой, чтобы впустить немного света. В руках она держала широкое деревянное блюдо с тремя небольшими хлебами и кувшином воды.        — Альврик разрешил мне отнести вам поесть, хотя и очень противился тому, чтобы это сделала именно я, — пояснила княгиня. — Вам, верно, могло показаться, что он злой, но на самом деле он просто всегда спокоен, а ещё никак не запомнит, что жена у него не княжеского рода — здесь ведь нет никаких других вельмож, кроме его семьи.        Она чуть заметно улыбнулась и присела рядом, наблюдая, как «гости» нерешительно пробуют угощение. Эльфийский хлеб казался чем-то удивительным: он был мягким и пышным, а его мякиш на сломе оказался белым и будто бы наполненным воздухом. Как оказалось, эльфы готовили хлеб, как-то особо тщательно перемалывая муку и замешивая тесто на пивной закваске. Видя, что никто так и не решается заговорить, княгиня продолжила:        — Альвин верно подметил, что вы не просто так попали к нам. Думаю, в этом есть какое-то волшебство, какое — не спрашиваю, но хочу знать откуда вы все пришли.        — Мы попали к тебе из Ульвинга, прямиком из Вактборга, добрая госпожа. — ответил Асвальд, — Уж не знаю в какой стороне и далеко ли отсюда, но…        — Да, неблизко. Раз уж из Вактборга, то здесь без волшебства не обошлось и явно не по вашей воле.        — А что там стряслось? — встрял Лейв, откладывая хлеб. — Когда мы оттуда исчезли, повсюду стоял шум и грохот, вроде как на город кто-то напал.        — Да, ты же, небось, камни там, землю слушаешь, с костью мира говоришь, должна знать что там, — добавила для важности Йорунн, лишний раз показывая знающую колдунью.        — Что? Камни? — искренне удивилась Гюда. — Нет, с ними я беседовать не умею. Мне нашёптывают листья берёз, когда их колышет ветер — все растения: и деревья, и травы опутали корнями землю, а потому знают, что во всех концах творится, только помнят они не так много, как камни. Но, чтобы разговорить камни, нужно такое же упрямство, как у карликов — так только цверги могут, ну и, разве что, тролли. Эти народы куда ближе к костям земли, чем мы с вами.        Она как-то ласково усмехнулась, словно мать, когда дети у неё спрашивают отчего вода мокрая, на что Йорунн недовольно поморщилась и княгиня тоже переменилась в лице, вспомнив о вопросе.        — Что там точно творится — не знаю, всё пытаюсь разглядеть. Но происходит что-то странное, такое, чего не должно быть. Будто мёртвое не лежит смирно под землёй, а снова на поверхность вышло или вовсе в землю не ложилось. И если на город кто-то действительно напал, то вместе с этим всё может значить…        Княгиня задумчиво нахмурилась, с тихим звоном подвесок прижимая пальцы к губам. Всё разом замерло — княгиня по привычке сидела без единого, даже самого лёгкого движения, а слушатели опасались потревожить размышления ворожеи. Тут её взгляд прошёлся по тёмной клети и эльфийка вздрогнула, подымая всплеск монистового звона.        — Часто люди лукавят, когда постоянно говорят, что чего-то не знают. Но сейчас я и впрямь не могу понять, что всё это значит, однако мне кажется, что появление змея, исчезновение Гулльвейг и странные дела в Ульвинге как-то связаны нитями судьбы. Ах, если бы у меня было полотно, я бы разглядела весь узор! Ваше появление здесь тоже не случайно, чья-то сила нами всеми верховодит. Если мы все хотим что-то понять, то нужно найти Гулльвейг — она ведь тоже вплетена в этот узел, быть может тогда я и смогу найти ответы.        Повисла тревожная тишина. Всё услышанное казалось полнейшим безумием: от похищения каким-то змеем настоящей эльфийской княжны до разговоров с берёзами. Хотя, на что надеялся тот же Асвальд, отправляясь не куда-нибудь, а к самому Иггдрасилю, а оттуда — аж до летающих островов? Сама затея добраться до Мирового Древа, о котором только в сагах о богах и говорится, определяет путь, на котором то и дело попадаются такое, что даже старая Стейнвёр не могла выдумать.        — Госпожа, — неуверенно заговорил переполняемый любопытством Лейв, — а что за узорное полотно ты упомянула, в котором бы ты увидела ответы? И куда оно пропало?        — Ты задаёшь такие вопросы, что если бы я не слышала рассказов о людях, то решила бы, что ты увлекаешься колдовством.        Гюда снова отвечала с чуть слышным извечным весельем в голосе, но Лейв от таких слов густо залился краской и опустил голову, не в силах что-нибудь ответить, вынужденный молча проглотить упрёк женщины, но та продолжала, совсем не переменив тона и без насмешки:        — Это полотно, как говорят, подарили жене князя Альва сами Норны, и верьте иль не верьте, но в вышитых на нём узорах можно видеть намеченный путь судьбы каждого живущего. И хоть это только намётки — истинную судьбу, до последней мелочи, Пряхи создают в тайне и никому той тайны целиком не открывают — это полотно помогает нам оставаться собой столетиями. Вам, думаю, это понять сложно, у людей уже нет учителей — жрецов и других наставников, что говорили с богами, уже очень давно у вас потеснили воины. Теперь конунги, как самые лучшие воины, сами себе учителя и жрецы, в почёте нынче не знание, а удача — у кого её больше, за тем и идут. А те немногие, что остались у самых древних капищ, уже давно позабыли зачем нужны и скоро вовсе изживут себя.        Эльфийка говорила так легко, будто слова текли сплошным потоком, не сливаясь при этом в одно бессмысленное месиво. Казалось, что какой бы долгой не был разговор, она не устанет говорить, пока в её словах есть нужда. Глядя на княгиню, Асвальд всерьёз задумался: что же такого в этих эльфах, что они так похожи на людей и вместе с тем так отличаются от них? И когда вот так замечаешь во время беспечной беседы, что с тобой говорит совершенно чуждое человеческой природе существо, что так незаметно и ловко может ей подражать, становится по-настоящему не по себе, почти жутко. И этот звенящий резкий говор, и чудной наряд, точёность черт и глубокий взгляд, удивительная красота, бледность и неподвижность лица с вечно вздёрнутыми уголками рта, вкупе с тем, какими быстрыми и наоборот, чрезмерно живыми и буйными могут быть эльфы, как княжич со своей свитой… Всё это пугало и вводило в недоумение — ещё никто, даже когда Йорунн вцепилась зубами в руку охотнику, не говорил со злобой в голосе. Строго, может даже чванливо или намеренно-пугающе, но не злобно. «Может, всё дело в жизненном огне? В том, что горит в вырезанных из дерева людях, отчего они усыхают, старятся, а после вовсе дотлевают и умирают. Быть может, эльфы берегут силы и не тратят свой огонь попусту, а потому не старятся и могут творить такое, что умеют только самые могущественные люди? Или это тоже часть той жертвы, на которую пришлось пойти, чтобы поселиться в мире людей? В любом случае, даже если этот народ сродни чудищам вроде троллей или великанов, они не такие уж и страшные. У них глаза живые.»       Между тем, никто не заметил, как Гюда закончила говорить о полотне и жрецах, а в тесной клети повисло умиротворённое молчание. Когда же все это осознали, княгиня добавила:        — А вот куда пропало полотно я сама ума не приложу. Неужто оно тоже змею понадобилось? Наверное, он просто утащил Гулльвейг вместе с полотном — она как раз была в святилище, а меня поблизости не оказалось…        С шелестом тяжёлых от подвесок одежд она поднялась, забирая с собой пустое блюдо, и, задержавшись у двери, промолвила напоследок:        — Вы уж найдите её. Вы не можете не найти, я знаю.

***

      По возвращении в город все, от ближнего круга и новой родни до быстро узнающих сплетни горожан, были несказанно удивлены приезду годи Кальва в сопровождении кюны Кетельрид. У кого-то промелькнула мысль о том, что старик, никогда не жаловавший город, приехал, чтобы своими жертвами и советом помочь выжить Вактборгу в такое безумное время, но думали они о нём слишком хорошо. Те немногие, кто имел не слишком большое счастье знаться с Кальвом не на почве жречества, догадывались, что привести его сюда могли не самые высокие побуждения — например, страх — за весь день в город сползались десятки человек из окрестных усадеб, особенно из тех, что не слишком богаты и плохо защищены. Наверняка должны будут прийти ещё люди, чтобы укрыться за высокими стенами, и ещё многие, кто побогаче — постараются убраться как можно скорее. Уже три купеческих корабля выволокли из сараев и начали готовить к отплытию, правда, большей частью, торговцы опасались рисковать товаром и жизнями — мало ведь что может на дороге приключиться в этом проклятом Ульвинге — а потому колебались и думали переждать ненастье в городе.       Воротиться кюна успела вовремя, до наступления темноты ещё оставалось немного времени. Разместить Кальва пришлось в чертоге и тот, как и обещал, почти не отставал от неё, хотя щит при себе Кетельрид не держала и повелела спрятать с остальными своими сокровищами. Разумеется, вскорости жрецу надоест донимать кюну, или хотя бы в нём проснётся совесть и он пойдет сторожить щит там, где он лежит, а не вплотную перед каменным креслом; в другое время эта буйность старикана доставила бы Кетельрид немалое развлечение, но отнюдь не после второго дня без сна, и каждое его пропитанное напускным беспокойством слово било несчастной женщине по черепу как дятел по дереву. Ему даже не нужно было отвечать, как поняла кюна, когда от усталости просто замолчала и перестала улавливать смысл слов, но истовый жрец не унимался так просто. Наконец Кальв достиг своей цели и окончательно достал дроттнинг, но она, вопреки его ожиданиям, не отдала ему щит, чтобы прекратить мучения, а отступила едва ли не в единственное безопасное от внимания Кальва место — в девичью.        — Благодарю тебя за разговор и наставления, но мне ещё нужно поговорить с родственницами. Думаю, тебе было бы интересно дать пару советов моему племяннику Стейну.        — Но дроттнинг, разве я могу…        — Я сказала, что благодарна тебе за разговор! — сквозь зубы с нажимом проговорила Кетельрид, облегчённо навалившись на закрывшуюся за её спиной дверь.        Кетельрид выдохнула. Конечно, можно было сбежать в свой покой, но до девичьей было ближе, к тому же хотелось посмотреть в лицо хоть какому-нибудь человеку, которому бы не было дела до того, что делает и как дышит дроттнинг Ульвинга.        Несколько девушек встрепенулись, ожидая от кюны указаний, но, не получив их, вернулись к пряже и разговорам. Однако Кетельрид не спешила к ним присоединиться — от их болтовни только сильнее устанешь, а этого ей уже сполна хватило. Тем более нужно ещё насучить побольше ниток из летней кудели, когда к зиме будут ладить большие станы, чтобы наткать парусов… Эх, зима, дожить бы до неё, да пересидеть после. Неподалёку на лавке мирно дремала Хильда, и сестра не решилась её будить. Рядом с матерью за каким-то рукоделием при свете лучины сидела Сиггрид, отчего-то с очень уж удручённым и одновременно одухотворённым лицом, что не могло не вызывать удивления. Кетельрид подсела поближе.        — Здравствуй, красавица. Чем занимаешься в такой час? Небось, приданое готовишь?        Сиггрид смутилась и, хотя при лучине не было видно, как зарделись её щёки, ненадолго отвела взгляд, но тут же опомнилась:        — Здравствуй, тётушка. Только я не приданое шью, хоть матушка только и говорит поспешать с ним, с тех пор как мы у тебя живём.        — И тебе следует признать, что она права — ты ведь стала едва ли не самой завидной невестой в округе, — кюна усмехнулась, вспомнив, как много народу всех мастей к ней сваталось вскоре после смерти Тюргви ярла. — Хотя, поделюсь с тобой секретом: уж чтобы тебя достойно выдать замуж за самого лучшего из мужей у меня-то хватит добра. Но это не значит, что тебе не нужно готовиться, но ты, верно, и так обшивала всю семью вместе с Хильдой. Ах, да! Если не велика тайна — кому же ты это шьёшь? Уже вижу, что рубаха на мужчину.        От дружественного тона тётки, которую Сиггрид побаивалась из-за рассказов о её суровом нраве, девушка повеселела и ответила гораздо живее:        — Для хорошего человека. Не сказать, чтобы я его долго знала… Но это действительно так.        — Хах!.. Хорошего. Ну, пусть и так. И где же теперь тот человек?        Сиггрид замерла и отложила шитьё, а в её тонком личике снова промелькнула мучительная тоска.        — Я… Я даже и не знаю. Он говорил, что отправляется в поход за славой и спасением для своей родной страны. Но ещё он говорил, что обязательно вернётся! Он слово мне дал… И даже сагу обещал сложить.        Кетельрид только молча улыбнулась. Ей не хотелось говорить о том, чего стоят мужчины, обещающие сложить по возвращении вису или целую сагу — ведь Сиггрид, говоря об этом «хорошем человеке» была так воодушевлена, что, может быть, он действительно неплох? А раз так, то могут ещё и свидеться -вдруг честность в людях не перевелась.        — Твоё счастье, что ты ни с кем не обручена, а то матушка твоя бы уже подняла такой гвалт до самой крыши. Ты умно придумала делать свой подарок, пока она спит, правда лучин и масла ты нажжёшь, о-о-о… Только не думай, что мне жалко, — Кетельрид помолчала немного, о чём-то раздумывая. — Вот что. Раз для действительно хорошего человека, то давай завтра пройдёмся до торговых рядов? Приглядим для твоей рубахи набивного шёлку поярче, да потоньше, пока не все купцы из города разбежались.        — В самом деле? О, тётушка, это было бы замечательно! А мы… Эту ночь тоже выстоим?        — А куда деваться? Конечно выстоим. Не бойся, я видела, сколько костров вокруг стен сложили — раз драуги боятся огня, то всю ночь, пока они будут гореть, и близко не сунутся. Плавать они не умеют — с озера не подберутся, да и дозоры всю ночь ходить будут. Так что сегодня и в будущие ночи можешь спать спокойно.        В наступившем молчании сквозь стены едва-едва послышался унылый вой, не похожий на звериный. Кетельрид раздосадовано цокнула языком.        — Правда они будут изо всех сил мешать этому. Если будут кошмары — заодно поищем завтра у какой-нибудь травницы можжевеловых веток, мне говорили их запах отгоняет всякую дрянь. Не засиживайся за работой. Доброй ночи, Сиггрид.        Как и опасалась Кетальрид, ночь прошла не слишком спокойно, но, к счастью, тревогу не поднимали — мертвецы только завывали как ветер, но к городу, окружённому спасительным кольцом огня, не приближались. Разве что сторожа потом клялись, что на их головах добавилось седин от зрелища в упор таращащихся на них покойников, хоть и издалека. С первыми же петухами, ещё задолго до рассвета, драуги злобно завопили и умолкли, а к третьим их уже не было в округе. Почти все жители Вактборга до утра промучились кошмарами или бессонницей — не иначе как колдовство — отчего по улицам ходили особенно злыми и неприветливыми, а ещё всерьёз стали поговаривать, что или боги прогневались на город за заигрывание их бабы-конунга с колдовством, или выгнанные с позором чародеи наслали эту напасть на город. То, что выслали их только на следующий день после прихода мертвецов, мало кого заставляло усомниться в своих суждениях.        По деревянной мостовой шло на удивление немного людей, да и те смотрели на кюну косо — вчерашнего воодушевления от победы над драугами как не бывало. Кетельрид было очень неприятно и обидно показывать родной Вактборг своей племяннице именно таким, но что уж поделать. Только надеяться, что со временем люди привыкнут, как это обычно и случается, и будут жить как прежде. Если только не решат, что кюна властна каким-то невиданным образом взять и развеять все их ненастья, но по своей природной злобе этого не делает. Но об этом женщина старалась не думать, как и ни о чём другом — сейчас ей просто хотелось отдохнуть в приятном обществе родственницы, чистой души, никак не впутанной во все эти дела конунгов, господ и тролль пойди разбери откуда свалившихся на её голову покойников. Только всё же кое-что беспокоило кюну, вернее, задавало ей очень уж хитрую загадку: как она собралась заявиться в Хандельгорд? Вот так просто? «Я приехала к вам со своими законами и буду по ним судить заговорщиков»? Нет уж, так точно не пойдёт. Сыграть на слабости не молодеющей женщины, что устала от власти и просто проезжает мимо? Но какого тогда тролля она проездом через господский город? Ну ничего, это дело нужно обдумать не спеша и за приятным делом, глядишь и решение само найдётся.        Купцы действительно не разбежались, но товар сегодня шёл особо плохо, и гости Вактборга радовались заглянувшей кюне и её серебру, как дети. Сиггрид хотела ухватить едва ли не самый первый отрез, что показался ей на глаза, но Кетельрид удержала её от поспешного решения, объяснив, что ряды не заканчиваются на первом же торговце, а потому есть возможность бродить и выбирать такую расцветку, какая понравится.        — Но мы ведь так потратим больше времени.        — Разумеется. Или тебе так хочется поскорее вернуться к прялке? Пойми, дитя, от траты денег, особенно если она нечастая и балует тебя, нужно получать удовольствие — только скряги и глупцы плачут над каждой крохой потраченного добра.        — Наверное, так и есть. Я ведь просто никогда не ходила так запросто перебирать шелками. Когда мне к зиме справили новое платье с передником, я на шёлк даже и смотреть не ходила, чтобы не расстраиваться лишний раз.        — Прости, я забыла, что тебе не с чего было к такому привыкать. Ну да исправим. Я думаю, что к крашеной маренником* и крушиной шерсти пойдёт вот такой, красный, с драконами! Да, этот синий, что тебе понравился, очень красивый, но куда больше бы пошёл тебе самой, а ты ведь герою сорочку шьёшь. Нет, у этого узор хорош, но выгорит быстро — только в сундуке и держать. Нет, пуговицы — для кафтана, остановись на чём-то одном, хотя сделаны отменно. А давай-ка ещё сюда заглянем?        Кюна сама не заметила, как уже чуть не в голос хохотала с Сиггрид и шутливо торговалась и переругивалась с купцами, уж стоявшие неподалёку хирдманы любого делали сговорчивее. Но вот на пути оказалась большая лавка с выставленными на обозрение вышивными коврами и Кетельрид захватило любопытство.        Во дворе дома, стоявшего позади прилавка, бурлили несколько котлов, в которых плескалось разноцветное варево из самых разных трав, корешков, ягод и пряжи, а в самом доме, куда хозяин пропустил кюну безо всяких уговоров, вовсю трудились вышивальщицы за здоровенными пяльцами, которые, скорее всего были сделаны по подобию ткацкого станка, должно быть, так девушкам удавалось быстрее работать. Кетельрид решила взглянуть на ковёр. Работа не была закончена, но уже ясно было обозначено, что же будет на нём рассказано, хотя такую сагу было видеть довольно странно: на полотне был привязанный к скале рыжеволосый мужчина, над которым вилась кольцами большая змея, а неподалёку стояла женщина, похоже, с чашей. Внизу и вверху шли полосы для будущего узора или надписи. Кюна изумлённо подняла брови:        — Это что же? Локи, примотанный кишками своих сыновей мается? Кому же такое сокровище понадобилось в доме?        — Госпожа догадлива, — радостно закивала вышивальщица, — этот ковёр у нас заказали к свадьбе.        Не давая изумлённой кюне впасть от такого объяснения в полный ступор, хозяин поспешил работнице на помощь:        — Это для старшего Спюрвинга, дроттнинг. Того, что из усадьбы в лощине.        — Воробьи*? Знаю их, и отца их тоже. Он что же, овдовел или с женой разошёлся?        — Нет-нет, дроттнинг, я про его старшего сына. Он со своим братом сватался к одной девице, но та предпочла старшего — оно-то и понятно — за ним наследство. И у младшенького теперь большой зуб на брата, что Свену это совсем не нравится, и он заказал у нас этот ковёр как предостережение младшему братишке. Мол, любуйся и помни, что с предателями и подлецами бывает и тёмного против меня не замышляй.        Едва хозяин договорил последнее, на Кетельрид вдруг снизошло озарение.        — Сколько он вам заплатил за работу? Я хочу перекупить ковёр. Мне нужен такой именно сейчас, потому заплачу вдвойне.        Все удивлённо переглянулись, даже Сиггрид оторвалась от разглядывания ковров и крашеного сукна.        — Госпожа, но здесь работы ещё на целую треть, он не готов…        — Мне именно такой и надо! — кюна стала расхаживать по дому в странном воодушевлении. — Перед Свеном, если не успеете сделать новый, извинитесь и вернёте задаток. А я хочу купить этот и я куплю его. Мне тоже нужно кое-кому укорот дать.