Саги Скюлтланда

      Когда свет рассеялся, Асвальд кое-как приподнялся на локтях. Голова гудела после удара о каменный пол, когда тело проклятого змея как будто куда-то исчезло после удара о цепь. Вокруг уже было не так темно и первым делом воин уставился на то место, где должна была по его представлению валяться туша честно побеждённого им дракона. Он ждал увидеть что угодно, но явно не это.        — Йотуна мать, что за?!..        Среди груды камней на земле лежало тело хрупкой на вид девушки в пёстрой шёлковой рубахе, укрытое сверху волной из длинных золотистых волос. Девушка лежала, раскинув в стороны белоснежные руки и не шевелилась.        Откуда-то со стороны довольно крякнула Йорунн:        — Ух, раз такие слова не позабыл, значит ещё не скоро помрёшь. А то уж я переживала, дура такая. Пфу! Пыли наглоталась.        От звука знакомого голоса хирдману стало легче, но вдруг тело с протяжным стоном пошевелилось и повернулось набок. Асвальд, уже уверенный в том, что только что одолел страшную колдунью, едва не прыгнул до потолка пещеры от неожиданности. В один миг рука нашла валявшийся неподалёку меч и воин занёс его перед собой, готовясь в любой момент рубануть «ожившую» со всей силы.        — А ну, не дури, ведьма! — рявкнул он, — Дёрнешься — вовек башку свою не сыщешь!       «Ведьма» затихла на несколько мгновений; всхлипнув, поднялась и стряхнула золотистую гриву с лица. От его вида Асвальд обомлел, даже как-то смутился, но оружие не опускал. На него с холодной гордостью смотрели большие тёмно-синие глаза. Девушка поджала яркие губы, заправила прядь волос за остроконечное ухо и выпрямилась во весь свой немалый для человеческой девицы рост.        — Да кто ты такой, чтобы так обращаться ко мне, несчастный? — полный возмущения голос со звоном отразился от каменных стен. От одного его звука всем в пещере стало не по себе — от девицы всё ещё исходил какой-то странный дух, что и в прошлом её обличье.        — Сначала сама скажи, кто такая! — Асвальд направил на неё острие меча. Не похоже, чтобы девушка этого испугалась, но блеск стали смутил её.        — Моё имя — Гулльвейг, дочь князя Альврика, сына князя Альва! Я — княжна Гульдбьорка и всех окрестных земель. Как ты смеешь находиться во владениях моего отца, а значит — и моих тоже, сын Ольхи и Ясеня? — она подняла голову и нахмурилась, будто о чём-то вспомнила, — И где тот мерзавец твоего рода, что…        Она положила руку на грудь, прикоснулась к шее и посмотрела на воина уже с изумлением. А тем временем сверху послышался обеспокоенный голос Лейва, который всё никак не решался спуститься вниз — неизвестно ещё как оттуда выбираться, но никому сейчас не было до него дела. Не дождавшись от Асвальда ответа, эльфийка заговорила снова, уже сбавив гонор:        — Так значит ты пришёл спасти меня? Я начинаю вспоминать… Неужели молва обо мне докатилась до человеческих земель? Что ж, как твоё имя, храбрец?        Асвальд встряхнул головой ещё раз, словно это всё могло быть не взаправду. Он никак не мог подумать, что разыскиваемая ими княжна окажется тем самым Змеем, который её вроде как и похитил. Конечно, рассудок говорил, что наверняка это всё уловка хитрого дракона, а княжну он, небось, давно сожрал. Но чутьё всё же говорило, что девушка не лжёт и снова в чудовище не превратится. Хотя что-то в ней всё же было не то. Ну, с этим пусть её родичи разбираются.        — Я Асвальд сын Асбьёрна, йомфру. Меня сопровождают двое товарищей, их имена: Лейв и Й… Брюнхильда.        При этих словах Йорунн довольно громко хмыкнула. Княжна бросила на неё безразличный скучающий взгляд и снова поглядела на воина.        — Что ж. Я рада, что ты исполнил волю моего отца. Ступай за мной — из этой пещеры есть ещё один выход.        Гулльвейг тряхнула волосами, поворачиваясь к спасителям спиной, а Йорунн насмешливо прошептала из полумрака:        — Вот тебе и валькирия, Сигурд Убийца Дракона!

***

       Воины младшей дружины тащили к причалам несколько сундуков, набитых чистыми рубахами и платьями. В сундуке же, на самом верху, лежал и незаконченный ковёр из мастерской. Небольшой быстроходный драккар с белыми щитами на бортах* уже был готов к отплытию. Поначалу кюне предлагали поднять красивый цветной парус, сшитый из синих и красных полос, но Кетельрид разумно отказалась: и простые паруса соткать стоит немалых денег, да и те рвутся, а уж крашеный - всё равно, что из золота, а не шерсти. На корме уже сидел в гордом одиночестве годи Кальв, занятый охраной завёрнутого в полотно щита Тюра. Похоже, только Однорукий мог знать действительно ли годи так дорожит реликвией или просто хочет придать себе значимости.       Оружие для сопровождавших кюну людей из ближнего круга и еду уже погрузили, и такие дотошные сборы не могли обеспокоить остающихся в Сторхолле домочадцев. Всем стало ясно, что куда бы ни собралась Кетельрид, задержится она там явно не один день. Кюна же отмахивалась ото всех расспросов, мол, иначе путешествовать такой знатной женщине не полагается.       Вскоре светло-серый парус потерялся из виду с городских стен. По Вактборгу быстро пронёсся шёпоток, что кюна-де бросила безнадежный город на произвол судьбы, да еще и прихватила с собой хофгоди. Да только уж бунтовать и громить Сторхолл было поздно. Кто побогаче тоже приступил к сборам: повсюду пустели лавки, люди тащили то добро, какое можно унести. Разъезжались по усадьбам или к давно позабытой, почти чужой родне в другие города, в озеро стянули уже большую часть кораблей из сараев. Тем же, кому идти было некуда оставалось только причитать и молить богов о лучшем исходе этой беды. Бежали даже гости из Хандельгорда, хотя новость о разбушевавшейся дружине долго не задержалась у Бёдмара и возвращаться домой не хотелось никому. Но купец всегда найдёт приют если не на родной земле, то где-нибудь в Раудланде или Хорнадале, лишь бы подальше от этого жуткого места.        А между тем у местоблюстителей дроттнинг тоже начались неприятности. По крайней мере, один никак не мог доказать, что он главнее другого. Ивар объяснял своё превосходство тем, что был управителем при дворе Кетельрид и весьма неплохо следил за её хозяйством, отчего Тормунд начинал плеваться во все стороны от возмущения — чтобы какой-то малознатный выскочка смел ему указывать! Тем более Тормунд — хирдман кюны, а этот червяк даже оружия ни на кого не поднимал.        Родня Кетельрид смотрела на всё творившееся в городе и в собственном доме с ужасом. Если в этом и был хитрый замысел кюны, то, быть может, она просто сошла с ума? Потихоньку, день за днём, оставшаяся дружина и даже прислуга разделялись надвое. Чуть только страсти немного утихали, как новая ссора разгоралась с новой силой. Чаще всего её причиной был вопрос где кому садиться за стол в гриднице.        По ночам все спали плохо, особенно дружина, что тоже не сулило ничего хорошего утром. С глазами, красными от дыма горевших до самого рассвета костров, хирдманы в самом скверном расположении духа принимались разбирать каждодневные тяжбы. Даже ругань их становилась ленивее, но оттого всё более изощрённой. Кто-то даже выдумал обидное прозвище из десяти кённингов, один паскуднее другого.        Равнодушными ко всему этому безумию оставались лишь Хильда со своими детьми и Эйнар — любимый скальд кюны, который теперь всё больше скучал без дела. Развлекать домочадцев теперь ему не приходилось — они с этим легко справлялись сами. Но хитрые Норны вскоре нашли для древних стен Сторхолла ещё одно развлечение… Мало им драугов по ночам.        Пасмурным утром у Ивару управителю явился с, казалось бы, обычной просьбой Гудрёд Осина из усадьбы Овечий Луг. Это был мужчина уже довольно почтенных годов, хотя всё ещё достаточно крепкий, чтобы возглавлять усадьбу.        — Здрав будь, Ивар сын Ингмуда. Всё ли благополучно в твоем доме?        — И тебе привет, Гудрёд сын Греттира. Хвала Асам, резные столбы ещё держат крышу, — управитель поднялся и похлопал приятеля по плечу. — Долго ли добирался?        — Отчего же, тут совсем рядом, — усмехнулся тот в ответ. — Но погощу здесь совсем недолго.        Ивар нетерпеливо пощипал себя за жидковатую бороду и покосился на сопровождавших Гудрёда людей, что остались чуть ли не у самых дверей. Вроде как не родичи — значит слуги. Да ещё и с каким-то добром, похоже. Управитель засучил пальцами, будто крутил нитку и поинтересовался чуть дрогнувшим голосом:        — А коли так, простишь мне, если я не последую обычаю и сразу спрошу по какому делу ты явился? Неужто в усадьбе беда?        — Да не то что бы, но о делах потом — я к тебе не с пустыми руками пришел.        Помощники по жесту хозяина поднесли Ивару большой сверток ткани и два мешка. Гудрёд заулыбался:        — Дела у нас хорошо пошли — как не поделиться? Вот десять локтей шерсти тебе привёз, мешок ячменя и хорошего жирного гуся. Будет чем угоститься.        — Ай и хороший же ты, Гудрёд, человек! — Ивар довольно потеребил край шерстяного отреза. — Как раз к осени хотел кафтан новый сладить и шерсти у тебя прикупить. Отвезу домой. Жалко пряжа серая, но ничего, я дома девкам отдам — покрасят. Хорошо, должно быть, твоим овцам на лужках, а?        — Хорошо, да не очень. Отобрать у меня лужки хотят, что за терновниками.        — Да как же? Кто?        — А, — Гудрёд лениво отмахнулся, будто говорил о пустяках. — Оддмунд Рыжий из Муравейника. Как хозяином стал, так первым делом поссориться со мной решил. Говорит-де его пра-пра тут когда поселился, в округе вообще никого не было и нас на Овечий луг пустил от большой щедрости. Хочет тоже там свою скотину пасти, а то, видишь ли, расплодилась! Да и камень межевой стоит аккурат посреди луга. Теперь вот судиться хочет.        Ивар покачал головой, понимая, к чему идёт разговор:        — Правильно сделал, что мне рассказал. Дружище, обязательно помогу тебе. Местоблюститель кюны должен всё решить по справедливости! А твои овцы всю мою семью одевают, как же им без лугов остаться? Ты об этом даже не думай. Всё, как было, так и будет.        Поговорив ещё о том да сём, друзья распрощались. Но никто из них не знал, что такая пустяковая тяжба обернётся всем головной болью. Не знал об этом и пришедший на следующий день рыжеволосый и конопатый Оддмунд. Весёлый парень и шутник, хоть еще до тридцати лет не дожил, а уже хозяин усадьбы и отец пятерых детей, и все, как один — рыжие. У такого человека, конечно, повсюду было по приятелю. В Сторхолле — тоже.        — Здорово, Тормунд! Слышал, ты тут большой шишкой стал.        — Здравствуй, Рыжий! Ты бы поуважительней к наместнику кюны обращался! — расхохотался Тормунд, расправляя сутулую спину, отчего резко стал чуть ли не в два раза больше. — Слышал у тебя дочка по весне родилась? После четырех сыновей пора бы, а то и на приданое не потратишься! Уж прости, никак приехать не мог — дела.        — Да, наконец дождался, матушке на радость. Будет ей теперь с кем поняньчиться, а то мальчишки мои того гляди дом разнесут — шустрые. А приданого хорошего, глядишь, справить не смогу.        При этих словах Оддмунд заметно помрачнел и задумался. Тормунд удивился, подошёл к другу ближе и тряхнул того за плечо:        — Да ты что? У тебя же такой дом богатый, на всю округу будет самая завидная невеста. Вон, голов у тебя в стаде сколько!        — Много, да их кормить тоже надо. Тут Гудрёд не хочет лугами делиться, а земля-то моя! Конечно, он на ней по уговору живёт, так ведь я его не прогоняю, только хочу чтобы луг общим был. Так обидно будет телят резать, я ведь парочку хотел тебе подарить. В общем, дело у меня к тебе есть, наместник…

***

       От новости, что Змей, которого им выпала сомнительная честь убить, оказался заколдованной княжной, которую нужно было найти и вернуть живой, Лейв просто потерял дар речи. Сам скальд на Гулльвейг не произвёл особого впечатления. Жилистый и худой, с засалившимися в пути рыжими волосами… Что вообще на него смотреть? Девушка вообще, похоже, не слишком переживала из-за того, что недавно перенесла и так долго ни с кем не разговаривала. Она больше молчала, только изредка жаловалась то на отсутствие лошади и усталость, то на нерасторопность её провожатых. Но хотя бы Гулльвейг знала, куда нужно идти.        Асвальд всё никак не мог взять в толк, что же на самом деле произошло и как вообще княжну угораздило стать драконом.        — Скажи-ка мне, йомфру, как же всё это с тобой приключилось?        Йорунн скорчила рожу и попыталась прожечь Асвальда взглядом до самых костей, за то, что он прекратил такой благословенный миг тишины и спокойствия. Эльфийка же, не оборачиваясь, стала неторопливо отвечать, постоянно поправляя падающие на лицо волосы:        — Я думала, что ты больше хочешь знать обо мне самой. Что ж, это хорошо — обо мне тебе споют мои барды. Меня бы такая беседа утомила. Но раз ты хочешь знать о моём злоключении, я скажу. Я, как надлежит княжеской дочери, помогала матери в делах святилища. В благословенном Альвхейме, который мы должны были покинуть, власть по обычаю надлежало передавать через женщину, в случае, если бесконечно долгая жизнь князя оборвётся. Такое случалось нечасто. Однако в нашем Исходе такой порядок вещей был опасен и правили нашим народом мужчины — нас ведь нужно было защищать. К тому же, у моего прадеда родились лишь двое сыновей, а у моего деда — только мой отец. Но с моим появлением на свет древний обычай должен быть восстановлен. Я изберу себе достойного мужа, который будет править Гульдбьорком от моего имени, пока я буду прорицать будущее…        — Кхм, прости, княжна, но мой вопрос…        — Я прекрасно помню, о чем ты спросил! — звенящим голосом перебила воина Гулльвейг и даже повернула в его сторону голову, чтобы возмущённо взглянуть ему в глаза. — Мне говорили, что племя Аска и Эмблы торопливо. Вы не можете вынести безмерно долгой беседы с эльфом. Оттого вам и не понять тяжесть того бремени, что лежит на нашем народе. Как не знает бабочка, живущая один день о том, что за закатом наступает ночь, а следом она сгорает в новом рассвете. Но это не суть важно, мне должно относиться к этому снисходительно. Когда я отлучилась к роднику, чтобы набрать воды для гадальной чаши, мне повстречался один из вас. Высокий и при этом тучный, оттого казавшийся огромным, весь одетый в зелёное. На удивление, от него разило силой. Сейчас я понимаю, что он был могущественным колдуном. Не помню, представился ли он мне, но выразил должное почтение, отчего я даже соблаговолила с ним побеседовать. Похоже… Я была более… Наивной. И он преподнёс мне подарок в благодарность за моё внимание. Удивительно тонкой работы золотую цепь. Но как только я попыталась пристегнуть её к застёжкам на моём платье, как она обвилась вокруг моей шеи… И я уже ничего не помнила.        Она наконец замолчала. Пока Асвальд обдумывал всё сказанное, Йорунн отчаянно пыталась что-то вспомнить. Что-то в рассказе Гулльвейг задело в её памяти, чему она уже очень давно не придавала значения, но что её тревожило. Вдруг заговорить решил Лейв:        — Прости, госпожа, — позади отчаянно взвыла Йорунн от мысли, что эльфийка опять заговорит. — Э… Выходит, когда придёт время, ты оспоришь право своего брата наследовать твоему отцу?        — Разумеется. Раньше я колебалась, но сегодня я чувствую в себе должную силу для такого шага. И я больше чем уверена, что меня поддержат.        «Похоже, я знаю, почему он так не торопился тебя искать!» — злорадно подумала косматая ведьма.        Остаток пути провели молча. Лишь изредка Гулльвейг вспоминала о каком-нибудь своем трижды прославленном предке и рассказывала его историю. Наконец среди темных елей стали попадаться первые жиденькие берёзки. Лес становился все светлее, тёмный полог лапника сменялся золотисто-зелёным кружевом. Вдруг где-то высоко над головами заскрипели ветки и перед путниками не то с неба, не то из-под земли возникло двое эльфов в серых одеждах. Каждый был просто увешан оружием: от колчана со стрелами и меча до топориков и длинных ножей. С невероятной быстротой оба выхватили мечи. Люди вздрогнули и отпрянули назад, но Гулльвейг хладнокровно приблизилась к незнакомцам.        — Не стоит бояться. Это лесная стража моего отца. Я — княжна Гулльвейг, дочь Альврика. Я желаю, чтобы нас сопровождали к моему отцу.        Эльфы всё так же молча убрали мечи в ножны, поклонились в пояс и отступили в заросли. Спустя пару мгновений не было слышно ни шороха.        — Ты ведь попросила их сопровождать нас, — удивился Асвальд.        — Конечно. Учти, мой любопытный спаситель: если ты никого не видишь, это вовсе не значит, что за тобой не приглядывают.        Отчего-то после этих слов всем сразу стало неспокойно. Главное, чтобы никому из этих невидимых эльфов не пришло в голову пристрелить их за ненадобностью. Оставалось только надеяться на твёрдость слова князя Альврика. Верить эльфу на слово? Его слова вполне могут иметь совсем иной смысл, нежели показалось людям. Похоже, это путешествие и впрямь для сумасшедших.        С такими тревожными мыслями они снова оказались в причудливом эльфийском городе. Мох сменился ярко-зелёной травой, усыпанной мелкими цветочками, тёмно-зеленые ели — белоснежными столбами высоких берёз. Из своих домов под зелёными крышами выбежало множество пёстро разодетых эльфов. Все с восторгом переговаривались, узнав в гордо идущей впереди девушке свою пропавшую княжну. Не меньше любопытства вызывала и её свита — всё-таки людей здесь никогда не видели. Быть диковинкой для пытливых взглядов было неприятно, но как-то даже привычно.        На пороге княжеского терема тоже было полно народу. Сам князь с супругой и сыном вышли вернувшейся Гулльвейг навстречу. Над толпой разносился оживлённый гул, как настоящего роя пчёл. Когда княжна уже почти подошла к крыльцу, Гюда не смогла оставаться по-эльфийски безмятежной и холодной и, звеня подвесками, бросилась к дочери навстречу.        — О звёзды! Гулльвейг, дитя, это правда ты! — она обхватила её руками, будто стараясь спрятать от всего мира и от любопытных взглядов. Её плечи вздрогнули, но никто не услышал, как она плачет из-за радостного перезвона её украшений.        — Всё верно, матушка, я вернулась.        Девушка даже не подняла рук, чтобы прикоснуться к матери. Когда та чуть отошла от неё, прикрывая рот уголком головного покрывала, Гулльвейг мягко улыбалась, будто ничего и не случилось. Никто кроме Лейва не обратил внимания, как на мгновение изогнулись брови над огромными глазами жрицы. Она больше не вымолвила ни слова не то с испугу, не то от стыда за проявленную слабость и отступила вглубь толпы.       Гулльвейг неспеша, без особого стремления, трижды поцеловала отца и брата, после чего Альвин взял её под локоть и отвёл в терем. Князь объявил всю следующую неделю праздничной. Толпа разразилась радостным возгласом и искренним смехом, повсюду зазвенели подвески пританцовывающих от радости женщин. Эльфы оказались удивительно простыми в своих чувствах. Если требовалось, они и громко смеялись и громко плакали. Ярко, честно и открыто, как будто даже наивно, как дети. В этот миг даже те, в ком можно было разглядеть неуловимую тень прожитых лет, словно помолодели не на одно столетие.        Князь сам позвал спасителей своей любимой дочери присоединиться к празднеству. Теперь непрошеные посетители стали дорогими гостями. Их отмыли в бане, накормили и дали новую крашеную одежду — теперь не стыдно и за стол с самим князем посадить! Йорунн даже попытались причесать. Бедные девушки сломали два костяных гребня и услышали много новых ругательств на пару сотен лет вперёд. Асвальд, сидя на полоке*, с каким-то небывалым удовольствием провёл рукой по выбритой щеке:        — Ну что, Лейв? Наконец, на человека стал похож, а не на тролля?        — Ещё бы чуть-чуть и сойду за зятя эльфийского конунга.        Оба расхохотались. Спустя пару часов всех троих позвали в гридницу. Уже вечерело, но от обилия светильников было светло почти как днём. Быть может, в этом тоже было какое-то волшебство — казалось, что огонь горит ярче и белее, чем обычный, и почти не чадил. Зал был заставлен столами, убранными чистыми скатертями и посудой, среди которой Асвальд оценил безумно дорогие кубки зеленоватого стекла, похожие на короткий прямой рог для питья, в которых пенилось что-то золотистое, но более прозрачное, чем пиво и пахло не как медовуха. Хирдман, смущаясь, дёрнул за рукав кравчего, и тот ответил что это особое пиво, которое у эльфов варят из кислых диких яблок. Оно-то и понятно: откуда в лесу ячменю взяться?        Весь праздник сопровождала музыка. Конечно, нечто подобное любили и человеческие конунги, но здешние барды, как называли эльфы поэтов, похоже, считали музыку столь же ценным искусством, что и стихосложение. Их арфы были не похожи на привычные тальхарпы. Куда крупнее, громче и причудливо-ново звучали. Пели женщины. Пронзительно и звонко, так, что нельзя было разобрать отдельных слов — чуть умолкала одна, чтобы перевести дух, как песню продолжали другие. Слова нанизывались как на иглу одним сплошным звенящим потоком. Пестрел тиснёный шёлк. Такой безмерно дорогой и в таком безумном количестве повсюду! Звон и блеск золота, сияние волос, уложенных в сложные косы, искристый смех. Всё было таким чудным и таким волшебным, что никто бы не поверил, что находится в своём привычном бренном мире.        Наконец в гриднице появился князь со своей семьёй и арфы, голоса и перезвон тут же смолкли. Альврик прошёл к своему высокому резному сидению, но прежде чем опуститься на него, обратился к гостям:        — Мои добрые друзья, — по залу прокатился шёпот. — Я несправедливо обошёлся с вами и потому прошу вас простить меня. Вы оказали нам всем неоценимую помощь, вернув мою возлюбленную дочь в родной дом. Просите у меня, чего пожелаете и я постараюсь исполнить вашу просьбу.        Альврик преобразился до неузнаваемости. Сейчас это был не каменный истукан, но живой и пылкий молодой мужчина, чьё лицо сияло настоящим счастьем, а глаза светились какой-то летней добротой. Сейчас он с сыном были просто на одно лицо. Разве что Альвин улыбался ещё шире. Гости переглянулись и Асвальд, уже не в первый раз рассказывающий сагу о своем странном походе, вышел вперёд.        — Господарь Альврик сын Альва. Пусть моя просьба покажется тебе безумной, но нам больше не к кому обратиться. Мы просим научить нас как взойти на Иггдрасиль.        Толпа охнула, где-то обеспокоенно вскрикнули. Альврик молчал в раздумьях. Вдруг княгиня поднялась.        — Я видела это. Князь, ты должен им помочь. Их дело как-то связано с пеленой Норн!        Раздалась новая волна гула голосов. Асвальд отступил к друзьям, уже жалея о своей просьбе. Но князь медленно кивнул, прося жену продолжить.        — Как вы знаете, наша дочь стала жертвой проклятия неизвестного мне колдуна. И теперь я знаю, кто похитил из нашего святилища Пелену Норн. Её подарили нашим предкам сами пряхи судеб, чтобы те не заблудились в новом мире. Это маленький лоскут их огромного полотна, в которое вплетены и вплетаются судьбы всех живших и живущих, и он может дать понять, в какой узор сложатся те или иные жизни. Я не знаю, зачем колдуну эта вещь, но в злых и искусных руках она может принести много горя. И мне кажется, что странная тьма, что сгущается над северо-западом, где лежит древняя человеческая страна, связана с ним и вами одной нитью. Вы сами не знаете, на какой путь вступили, но вы должны его пройти. Я говорю туманно и невнятно, но поверьте мне: вы вплетены в узор, который отпечатается на всей земле. Я не могу сказать ничего больше, но князь, помоги им. От них зависит и судьба твоего народа тоже.        Княгиня села. Сейчас она выглядела суровой и решительной, как сияющая всполохами грозовая туча. Альврик внимательно посмотрел на неё и всё так же молча окинул взглядом зал. Эльф прикоснулся к одному из золотых перстней и отовсюду послышался шелестящий шёпот. Миг промедления и он стянул кольцо с пальца.        — Каждый из нас носит при себе золото из самого Альвхейма. Мы храним его на случай, если судьба однажды укажет нам возвратиться. Я чувствую, что не вернусь туда путём, каким хотите пройти вы. И потому я хочу подарить вам частицу другого мира. Мой народ куда ближе к духам, что охраняют Иггдрасиль, чем люди. Ваша кровь тяжела, а обереги и амулеты выдадут в вас человека как только вы приблизитесь к дереву. Снимите их и наденьте это золото. Да, вы станете беззащитны, но духи не увидят вас. Они примут вас за своих.        Князь протянул перстень Асвальду. Тот с трепетом взял его в руки и обернулся на своих друзей. Чуть помедлив, княгиня Гюда сняла с воротника рубахи застёжку, а следом Альврик стянул с рукава узкий золотой браслет.        — И помните: если вы вдруг прикоснётесь к дереву железом, оно обожжёт его. И вам уже будет не скрыться от его стражей. Вместе с этим золотом я подарю вам веревку — лёгкую и прочную. Она поможет. Путь наверх не сложнее чем подъём в горы, но столь же опасен.        Кто-то поднес три больших мотка верёвки. Весь зал молчал. Никто не знал, чего добавить к сказанному или же какие слова подойдут чтобы выразить свою благодарность. Но вдруг снова раздался перезвон. Более тихий, чем исходящий от Гюды.        Гулльвейг поднялась. Сейчас её тоже все хорошо рассмотрели: Теперь её волосы были заплетены в толстую длинную косу, в которую было вплетено несколько очень тонких косичек. Её блестящее шёлком платье тоже было сплошь увешано подвесками и гривнами, пусть и не так густо, как у матери. Сейчас она казалась еще прекраснее и оттого… страшнее. Она долго молчала, прежде чем заговорить, и с холодной улыбкой осматривала гостей.        — Что ж, отец. Я тоже желаю отблагодарить своего спасителя как подобает его храбрости. Чего ты уставилась на меня? — она повернулась к Йорунн. — Никогда не видела на девушке столько золота?        — О, прости, госпожа белые руки! — насмешливо отозвалась Йорунн, — я просто никогда не видела столь нежную особу! — «и столь ломливую гордячку!» — подумалось ей вдобавок.        — Еще бы! — Гулльвейг довольно тряхнула тяжелой косой, не понимая издёвки. — Я не какую-нибудь овечью шерсть плела вечерами, из-под моих пальцев всегда выходил только мягкий шёлк! Такой, каким только ваши самые богатые конунги могут позволить разве что подол праздничной рубахи оторочить! Так вот, отец, быть может твои подарки ни к чему, как и этот поход.        Она вышла из-за стола и поравнялась с Асвальдом. Все эльфы недоумённо молчали, даже отец не мог отойти от изумления.        — Посему я считаю, что единственно достойной наградой за моё спасение может быть лишь моя рука.        Она стянула с рукава обручье и протянула Асвальду. Раздался возглас ужаса. Воин отстекленелыми глазами уставился на княжну, не зная что делать.        — Дочь моя! — громом прокатился по хоромам княжеский голос. — Одумайся! Как ты можешь такое говорить!        — Не будем терять времени, я знаю, что ты хочешь этого за твой подвиг, — княжна даже не обернулась на голос отца. — Я стану твоей женой, прими обручье.        — Женой? — Асвальд туповато поморгал. — Но…        — Не обольщайся, думая, что я выхожу за тебя от большой любви, но так мне велит долг!        — Я избавляю тебя от его гнета.        Глаза княжны вспыхнули синим огнём:        — То есть как? Ты не хочешь жениться на мне?! Что же ты за мужчина такой? Да и кто ты такой, чтобы снимать с меня мои обязательства?!        Асвальд улыбнулся, вспоминая тёплый взгляд и мягкий голос девицы, что осталась под сводами высокого Сторхолла.        — Но я люблю другую.        — Ах, значит я недостойна тебя?! — княжна взвилась, её аккуратные губы исказило гримассой жгучей обиды. — Я?! Из рода светлых Альвов?! Какая чернавка может быть лучше меня?! Да ты себе саму Фрейю в жёны возжелал что ли, червь?!        — А вот это уж как посмотреть кто из нас червь. — хихикнула Йорунн, не удержавшись.        Все знают легенду о том, как появились альвы и их тёмные собратья из подземелий. При сотворении мира в плоти убитого великана и первочеловека Имира зародились черви и боги спорили, как поступить с ними. И мудрый Один сотворил из них новых живых существ, которыми населил два пустующих мира.        Княжна застыла. Она побелела, как полотно, потом так же быстро покраснела, сотрясаясь мелкой дрожью, и вот уже её лицо пошло багровыми пятнами.        — Да как ты смеешь?! Да я в порошок вас всех сотру, ничтожные твари! Схватить их! Певца я прикажу удавить, тебе — вырезать сердце, а девчонке отрезать её мерзкий язык и съесть его!        Началась неразбериха, но похоже, что кто-то из стражников тоже не стерпел чудовищного оскорбления Йорунн и кинулся исполнять приказ княжны, пробиваясь через толпу. Гулльвейг же внушала самый настоящий ужас. Сейчас она не была одной из эльфов, этих высоких существ с одухотворёнными лицами, нет. Перед ними стоял изрыгающий желчь и смрад дракон, алчный змей из пещеры. Не дождавшись помощи, Гулльвейг оскалилась и выхватила из большой броши, держащей на её плечах накидку, длинную золотую иглу. Брошь звякнула об пол, а игла длиной в полторы ладони взрослого мужчины, блеснула в бледной руке, занесённой над ненавистной ведьмой. Йорунн вскрикнула и только Лейв чудом успел со всей силы двинуть княжну в бок.        Девица со вздохом рухнула на усыпанный еловым лапником пол, а Йорунн выхватила из заветного узелка, который всегда таскала с собой, ярко-зеленый переплёт. Страницы вспыхнули зелёным светом в тот самый миг, как кто-то уже занёс над наглецами меч. И вдруг всё исчезло в яркой вспышке.