Саги Скюлтланда

       Великое дерево росло в низине, в которую стекались реки со всего Скюлтланда. Воды кругом было так много, что Иггдрасилю в пору было быть не ясенем, а какой-нибудь ивой. С пригорка виднелись широкие, белые от утреннего света ленты рек, разливающиеся в озёра и заводи. Вот уж если где и было настоящее море, то здесь! Над водой кое-где клубился туман, а из прозрачной глади выглядывали ярко-зелёные островки, поросшие полупрозрачными рощицами, и кочки, пестрящие белыми, невесомыми на вид головками пушицы. Ручьи с каменистыми перекатами так аккуратно обтекали эти зелёные холмы, что вся долина Иггдрасиля выглядела как тонкое кружево. Журчание, шелест, птичьи голоса. Всё здесь дышало жизнью и каким-то добрым, древним волшебством. Таким же древним, как блаженная пустота в голове на границе сна и яви. Как блеск росы или запах мёда — древним и непостижимым.        На удивление, воды здесь были неглубокими — с отстровка на островок можно было легко перейти по каменным россыпям, даже не замочив ног выше бёдер. И нигде, ни в каком самом тихом закутке вода не превращалась в болото, не зарастала зелёной мутью. До того чистая, что золотистое от солнечного света дно можно было рассмотреть до последнего камешка и рыбки. Отчего же здесь не собралось одно огромное озеро? Наверное, Иггдрасиль пьёт каждый день столько воды, что она просто не успевает здесь застояться.        Путь к стволу дерева оказался не такой уж близкий. Кочка за кочкой, брод за бродом, путешественники всё шли и шли, а дерево всё возрастало на глазах, но никак не хотело приближаться. Всё дальше и дальше, пока в конце концов из воды не показался причудливый гнутый мост, перекинувшийся между островами.        — Это что же? Здесь кто-то живёт?        — Не похоже… Ха, дурачьё! Да это же не мост! Это корень!        В самом деле, клочки суши стали понемногу сливаться в один большой и высокий остров, как будто вытянутый наружу огромными корнями. Высоко над головой же облака собирались клубок, едва заметно изрезанный бледным узором из ветвей, накрывая всю округу широким шатром. Вскоре земля стала уходить всё круче наверх, пока не встала перед путешественниками огромной стеной. Казалось бы, цель долгого приключения почти достинута, но…        — Тролли и турсы! И как мы туда полезем? — даже вечно боевая Йорунн не сдержала причитаний от одной мысли о покорении дерева.        — Головой вверх, — мрачно ответил на дурацкий вопрос Асвальд.        — Обхохочешься просто, умник.        — А… Ну, может не надо?        — Конечно не надо. Хочешь — иди назад, Лейв. Дорогу знаешь?        Лейв насупился, складывая руки на груди. Он решил не встревать в очередную перепалку. Ей-ей, эти двое бранились точно как старик со старухой, не нажившие детей, а только отравлявшие всю свою жизнь друг другу с особой, не угасающей с годами страстью. Осталось понять только, какое место он между ними занимает. Соседа, которому вечно достаётся почём зря?        — А то будто ты знаешь! Всё, хватит с меня! — он вывалил из мешка свой жалкий скарб, — Вы тут пока решайте, кому из вас на карачки становиться, чтоб сподручней залезть, а я пойду поищу нет ли где места поудобнее. Может еды найду. Через час здесь ждите, надеюсь вам хватит.        Парень с непривычно для себя суровым видом заправил мешок за пояс и зашагал прочь от привала.        Ругливая парочка обомлела. Асвальд было даже двинулся следом, но осёкся на полушаге.        — А ну, вернись!        — Да оставь его! — фыркнула Йорунн, — Раз хочет утопнуть в омуте, так его дело!        Лейва вдруг будто что-то толкнуло в спину, но изнутри, так сильно и жарко, что даже лицо вспыхнуло почти как рыжие пряди волос. Это было так ново, необычно, но вместе с тем так легко, словно всю жизнь ему не хватало на кого возмутиться. И всего-то стоило рассердиться по-настоящему.        Когда запал пустого негодования остыл, Лейв заметил, что шагает по траве и лужам без разбора, да так, будто его где-то ждут и нужно спешить со всех ног. Усмехнувшись этому, парень стянул уже давно вымокшие башмаки — авось просохнут — в мокрых-то высоко не залезешь. Трава и мох, с кое-где попадающимися подушками клюквы, мягко пружинили под стопами, давая спокойно пуститься в излюбленное Лейвом дело — размышления. В последние дни для этого было уж слишком мало времени.        — Да с чего это я так убежал? Нет, заблудиться — не заблужусь, но всё же… Ещё еды обещал принести, ага. Руками рыбу ловить придется что ли?        Он весело рассмеялся, представив себя болтыхающимся в ближайшем пруду. На веселе ему вдруг подумалось, что Йорунн с Асвальдом нарочно устроили ссору, чтобы выдворить Лейва подальше, а сами тем временем милуются. Правда, в его воображении это зрелище тут же из смешного превратилось в пугающее. Ох, нет, конечно нет! Асвальд хоть и гонится за каждой косой, если его байкам верить, но Йорунн… Впрочем, в голове сразу прозвучало Асвальдоское: «На безрыбье и…»        — Кхм! — Лейв подавился усмешкой, вспоминая, как хирдман испохабил приговорку.        И тут, вроде бы со сторны, послышалось что-то неладное. Кто-то другой ответил на его смешок. И вплеснул водой.        Лейв застыл, пару мгновений не решаясь пошевелиться. Но позади никого не оказалось. Только туман и едва заметно колышущийся тростник. Немного выждав, Лейв пожал плечами и нерешительно побрёл дальше. Конечно, встречи с нечистью уже научили его осторожности, но вопить и бежать куда подальше, сломя голову, было бы не так уж умно. Может, он сейчас наскучит незнакомцу и тот позволит уйти? А может тут вообще никого не было.        Парень снова остановился. По сторонам плотным одеялом лежал молочно-белый туман. А ветра-то и нет вовсе! Он резко обернулся. У кромки воды ядовито зеленела лишь осока, и никаких камышей. На лбу, несмотря на лёгкую прохладу, проступила испарина. Казалось, что туман начал густеть, заволакивая обзор и впитывая в себя любой звук. И тут во всепоглощающей тишине стал нарастать тревожный утробный звук, похожий на музыку. Звук всё усиливался, складываясь в непривычный и протяжный мотив. В какой-то момент Лейв даже разобрал, что это звучат струны тальхарпы под смычком. Но не угрюмо и скрежещуще, с хрипом и стонами, а так, будто неизвестный умелец имел руки не из грубой плоти, а воздуха. Ноги сами тронулись с места. Перед глазами не было ничего, кроме молочной пелены, но это было совсем не важно. Было всё равно и когда из-под ног исчезла мягкая трава. Всё равно, когда их обдало холодом воды. Но вдруг…        — Др-р-рянь!!!        Острая боль будто прошибла ногу от стопы до колена, отчего Лейв подскочил и тут же плюхнулся в воду, поднимая кучу брызг. Раздосадованно хныча он поглядел на саднящую пятку — небольшая царапина от острого камня. Рядом медленно погружались в воду упущенные ботинки, которым уже не суждено было высохнуть. Хуже того, он теперь ещё и всю одежду промочил.        Отплевываясь проклятьями от обиды на самого себя, Лейв продолжал сидеть в ручье, когда вдруг до него дошло, как он оказался в таком положении.        — Фу! До чего грубо! — капризно раздалось неподалёку вместе со всплеском воды, — Я таких слов не люблю!        Лейв, уже готовый увидеть хоть дракона, хоть огненного великана, к своему удивлению обнаружил странного вида девицу в зелёной рубахе, с подола которой густо стекала вода. Небрежным движением скинув с лица длинные волосы, она с укоризной смотрела на возмутителя спокойствия.        — Ты мне тут всю рыбу распугаешь!        «Вот те на. Тут уж не убежишь. Придётся первым попробовать подружиться» — подумалось Лейву, пока он ошалело разглядывал незнакомку. Что делать, если она дружить не согласится, думать не хотелось.        — Прости, э… Йомфру. Я не хотел тебя обидеть. Меня просто огорчило, что затихла такая дивная музыка.        — Хах! Это я играла! — она гордо задрала свой острый нос и достала из-за спины арфу со смычком в подтверждение своих слов.        — Ты ведь ньёкки, да? Ну, водяница.        — Так вот какие клички вы нам даёте! Обидно!        Девушка с возмущением бросила инструмент на воду и скрестила руки на груди. Лейв ненашутку перепугался:        — Прости, пожалуйста! Я ведь не знаю как правильно к тебе обращаться.        — А сам ты как называешься?        — Я-то… я — Гуди.        — Хорошее название, — ньёкки тут же заметно повеселела, — Сыграть тебе ещё?        — О, нет, благодарю! Мне нужно идти — меня ждут. Впереди еще долгий путь.        — А куда это ты собрался? — она нахмурилась, медленно приближаясь, — Только познакомились!        — Ой, далеко! — Лейв быстро соображал что бы такое ответить, чтобы нечистая наконец отвязалась и брякнул первое, что пришло на ум, — В Альвхейм, Вёлунда-кузнеца повидать. Он мне… дядька, во!        От услышанного девушка остановилась. Возмущение будто стекло с её лица, а сама она глубоко и печально вздохнула, присаживаясь рядом с Лейвом. Парню очень хотелось отодвинуться от нее подальше, да и вылезти уже из ручья, но он терпел. От ньёкки прямо-таки веяло потусторонним холодом.        — В Альвхейм?.. Это там где так светло и тепло? Мне так тепла хочется, — она повернула голову, — Ты такой тёплый.        Лейв чуть было не грохнулся в воду целиком. Надо было срочно менять тему.        — Тебе там понравится, это точно! — он беспокойно захихикал, стуча зубами, но вовсе не от холода, — Только я тебя туда проводить не сумею. Очень жаль. Ужас как жалко.        Девушка снова подалась вперёд, едва не нависая над самым лицом Лейва, уже стремительно терявшего волю к жизни и самообладание. А вот её глаза загорелись каким-то нездоровым оживлением:        — Тут тролли с ясневыми жёнами нашёптывают, что кто туда ни попадёт, навсегда позабудет о печалях. И там всегда тепло. Понимаешь? Вот как у тебя, — она указала тощим пальцем ему на грудь, — А знаешь, как мне тут плохо? Все эти комары-лягушки! Научи, а?        — А что мне за это будет? — бездумно ляпнул парень и тут же одёрнулся, будто надеясь ухватить зубами вырвавшиеся слова. Но ньёкки вовсе не обиделась.        — Я? А… А хочешь я тебя научу играть? Вот точь-в-точь как я! Никто не умеет лучше! И стихи слагать так, что хоть всю жизнь ими говорить сможешь. А не научишь — сожру.        В доказательство она распахнула рот, набитый тонкими белыми зубами, из которого потянуло могильным смрадом. Лейв судорожно сглотнул, сдерживая рвущийся из груди крик. Ничего не оставалось. С горьким вздохом, он дрожащими пальцами потянулся к тонкому золотому обручу на запястье…

***

       Город в очередной раз будто встал с ног на голову, на этот раз от удивительного известия. Все от мастеровых, до старших дружинников и господ пребывали в полном замешательстве. С одной стороны, в Хандельгорде нечего делать повелительнице Ульвинга, да ещё в разгар мятежа. Но не выгонять же её? Как-никак — конунгова вдова, а давать такой женщине или её родственникам повод в очередной раз повоевать в такое непростое время никому не хотелось. В конце концов, пока никто не мог принять хоть какого-то решения, кюна просто и спокойно делала то, чего ей хотелось. И первым делом она хотела разместиться со своими людьми с подобающим удобством. Вряд ли в городе было хоть одно здание, подходящее лучше, чем палаты Совета господ.        — Фру Кетельрид, туда нельзя.        — Отчего же так? — с глуповатым разочарованием на лице спросила кюна, — Я-то много места не займу, да и шелков и соболей мне в клети не нужно, соломы свежей достаточно.        — Но… Там же изменники сидят!        — Ну так выгоните их оттуда.        Ингвар с перекошенным лицом вглядывался в сияющие неподдельной наивностью глаза женщины. Она или сошла с ума, или всю свою жизнь была непроходимой дурой! И всё же отдать палаты Кетельрид не было возможности. Неловкая заминка продолжалась. Кюна стояла всё такая же невозмутимая и с добродушным любопытством поглядывала из-за широких спин своих воинов на растерянную толпу. Большая часть людей уже просто бесцельно металась или топталась на месте, натужно пытаясь что-то придумать. В самый отчаянный момент, когда делать озабоченные лица уже не получалось, из толпы вышел пёстро разодетый крепкий человек:        — Мой привет тебе, Кетельрид дочь Кольгрима!        Кетельрид бегло осмотрела незнакомца: тяжёлые серебряные гривны и шапка на дорогом меху выдавали в нём не последнего человека. Но, похоже, что не из господ. Впрочем, она и так здесь никого не знала. Вместо ответа она лишь покосилась на Скьёльда, одного из своих хирдманов. Мужчина понял её без слов и ответил за госпожу:        — Кем ты будешь, добрый человек?        — Я — Хольми сын Хавуда из Тихой запруды. Сам я — человек торговый, гощу по разным городам и повсюду у меня от Раудланда до самого Хорнадаля есть жилище.        — А чем торгуешь?        — Чем Ньёрд пошлёт: эльфийским шёлком, мехами или булатом, если на восток хожу с кораблями, а если здесь остаюсь — соль варю на Мёртвых источниках. Так что дом у меня справный и богатый, окажи почёт, госпожа — оставайся у меня дорогой гостьей.        Дроттнинг чуть наклонила голову набок. Этот молодой купец с обветренным лицом удивлял её своим дружелюбием. Она сделала шаг вперёд:        — Раз хозяин добрый, то и в дому должно быть хорошо. А не обижают ли тебя здесь, такого богатого?        — Да куда там, — Хольми с усмешкой отмахнулся, — Если с городом делишься богатством, так и обижать никто не будет.        — А раз так тебя любят, почему ты ещё не господин?        — Дроттнинг, — он снова улыбнулся с глубоким поклоном, отчего его чуть вздёрнутые усы поднялись ещё выше, — Сейчас я об этом вовсе не жалею. Я — человек вольный и усидеть в посадском кресле у меня не выйдет. Да и господин нам — один только Хандельгорд. А над этим городом не может быть ни господина… Ни госпожи.        Кюне понравился этот ответ. И, похоже, городской дружине — тоже. Наследнице Тюра не могло нравиться самоуправство этих торгашей и дельцов, но любовь горожан к своей свободе требовала уважения. Она понимала, что за многие годы Хандельгорд стал слишком уж отличаться от Ульвинга, и вернуть прежний порядок вещей будет не так уж легко. Если вообще получится.        Один только Хрод, всё метавшийся позади плотной стены зевак, всё никак не унимался и не мог рассмотреть получше купца. Конечно, он, как и все горожане, знал его, но слишком мало. Хольми появлялся здесь слишком редко, никогда не зимуя в одном доме два года подряд, да и редко гостил дольше недели на одном месте. Вроде как ему едва за тридцать, но он до сих пор не женат, да и где живет вся его многочисленная родня, о которой он вечно говорит — никто толком не знал. Вечно он приплывал на своих провонявших салом и рыбой кораблях, щедро одаривал друзей и вскором времени уплывал дальше. И что вообще ему понадобилось в Хандельгорде именно сейчас, когда все только и думают как из него сбежать?! Слетелись, тролль их подери!        Но, конечно же Хрод не мог ничего с этим поделать, да и не решился бы. Не предлагать же своё подворье вместо купеческого? Ещё ссора выйдет… А там, не приведи боги, дружинники вспомнят, что сам Хрод тоже-то господского чина. В конце концов, ему ничего не оставалось делать, кроме как давиться своей злостью, провожая глазами кюну из Ульвинга на широкий двор Хольми.        Дни шли. Кюна уже спокойно обжилась в большом доме, специально выстроенном для гостей, и мирно занималась рукоделием целые дни напролёт. Дни всё шли, но Кетельдрид всё вышивала. Обычай не велит говорить с гостями о делах с порога, но дроттнинг будто бы о них вовсе и не думала. Город затих в недоумённом ожидании. И чем дольше это ожидание длилось, тем всё ощутимей пробирал страх перед неизвестным. Слухи о том, что у кюны объявился наследник уже давно расползлись по городу, что нагоняло ещё больше опасений. Но на дворе Хольми всё так же было тихо. Дружинники кюны в городе почти не появлялись, годи Кальв — тоже. Если же кому-то удавалось пристать с расспросами к Хольми, тот лишь говорил, как мила и умна Кетельрид, и как достойно себя ведут на вечерних пирушках её люди. Вскоре купец и вовсе уехал, чем немало всех удивил, оставив Кетельрид едва ли не полноправной хозяйкой над дворней до его нескорого возвращения — «Слова дочери конунга вполне достаточно» — отвечал он на вопросы о своей беспечности. Напряжение росло, а кюна всё молчала.        Наконец Хрод не выдержал. Сговорившись с ещё несколькими родовитыми и богатыми людьми, чьё добро не успели вынести подчистую, он решился на очередной безмерно смелый для себя поступок. Навестить кюну.        — Госпожа, — Скьёльд приоткрыл дверь в девичью, не смея заглянуть внутрь без дозволения, — к тебе пришли гости. Желают тебя видеть.        — Гости? Зачем это?        — Сказали, хотят справиться о твоём здоровье.       Хирдман усмехнулся и отошёл от двери. Радостно встрепенушись, Кетельдрид оправила белое покрывало и покинула покой. Следом покорно плелась девка с незаконченым рукоделием госпожи.        На пороге гридницы топтались трое мужчин, будто специально выстроившихся лесенкой по росту. Каждый был наряжен чуть ли не как на праздник. Наконец в зале появилась Кетельрид, подошла к широкому столу. Там уже сидел её верный хромоногий друг и вечно недовольный всем миром Кальв. Кюна скромно уселась скраю, приняла плотно и цветную пряжу из рук служанки и взялась за иголку.        — Мой привет вам, дорогие гости. Прошу, садитесь рядом. В этом доме я сама гостья и не мне вас держать у дверей.        Гости чуть помедлили, кивнули и дружно двинулись к лавке. Так же дружно плюхнувшись на другой стороне стола, помолчали пару мгновений.        — Наше почтение тебе, фру, и благодарность за привет, — начал самый высокий, — Мы местные люди торговые, вот пришли проведать тебя. И… Узнать, хорошо ли тебе в нашем городе живется. Нет ли нужды в чём?        — Спасибо вам за учтивость. Живётся мне тут уютно и спокойно, сплю я мягко и тепло, а ем досыта, — она потупила взгляд и сделала несколько стяжков, — А как имена ваши?        За всех снова ответил высокий лысеющий детина:        — Меня звать Хальфданом, я местный купец, это, — он указал на сидящих справа от себя, — хёльд Арнбьёрн Туча, зерном торгует. А это Хрод, из городских господ.        Выразив должное восхищение таким высоким обществом, Кетельрид язвительно заметила про себя, что господина называют последним и как его аж корчит от беспомощной обиды. Беседа не складывалась. Гости явно не решались спрашивать о чём хотелось, а Кетельрид не вопрошала за ненадобностью, благословенно погружённая в рукоделие. Но вскоре за не самым интересным разговором об урожае орехов, которые так любят грызть в этих местах, что в некоторые года улицы устилает хрустящий покров из скорлупы, богачи смекнули, что страшная «Серверная Ведьма» ведёт себя не страшнее любой другой вдовы и осмелели.        — А правду ли говорят, что боги послали тебе великое счастье и привели к твоим дверям пропавшую сестру?        — Чистая правда. Так что теперь при моём Стейне теперь стоят мудрые учителя и управители, пока он опыта набирается. А сестра у него, племянница моя, на диво хороша. Не хвалюсь, но из висы слов не выбросишь! Уж ей-то я подыщу самого что ни на есть достойного жениха. Чтоб умён был, да при хозяйстве все схвачено было. Дом полная чаша — всё как положено.        Говорила она размеренно и убедительно. Так, что каждый невольно приосанился, думая составатать к кюне в зятья сына или даже самому протиснуться. Но ничего точнее кюна явно не хотела говорить, только и делала, что глядела на запутанный узор.        — Уж помиловали меня боги, спесивицу. Позволили и мне самой о себе подумать. Еду вот поклониться в святилище Фрейра, подарок жрецам вышиваю.        А вот тут уже проскачила ещё более дерзкая мысль — об утешении несчастной вдовы с неплохим приданным. Однако кюна снова не решила вдаваться в подробности своей поездки к богу плодородия. Но она была чуткой женщиной и ясно понимала, что уж теперь-то её собеседников аж распирает от желания поговорить — начни только спрашивать.        — А что же ко мне всего один господин пришёл? Неужели так заняты, что из палат всё не выходят? А мне так хотелось их повидать.        За столом ненадолго повисло молчание.        — Так ты… Не знаешь что ли, что не выпускают их оттуда?        — Ох! Так они всё ещё не нашли виноватых! — Кетельрид всплеснула руками, едва не уронив на пол полотно.        — Да тут, похоже, уже никто не сыщет, — мрачно отозвался хёльд, — это уже всем ясно.        — Ну, а раз так, не поможете ли мне? Хрод, друг мой, — от звука своего имени вельможа чуть не подпрыгнул, — Ты же здесь сам один из господ. И как я по тебе вижу, ни в каких тёмных делах не замешан. Упроси Ингвара мне кого-нибудь из них в гости привести. Лучше, конечно, всех увидеть — обижать остальных не хочется неучтивостью. Хоть по одному в день! — говорила она, как дети выпрашивают у родителей хороший подарок к Йолю, — Уж кого ему послушать, как не тебя? А уж я, само собой, вашу помощь, гости дорогие, не забуду.

***

       К возвращению Лейва ведьма с хирдманом успели помириться. И даже провели время с пользой — умудрились найти удобный кусок коры, по которому можно было лезть, как по скалам. будто спциально устроенный какими-то неизвестными силами. А вот поход рыжего, похоже, никакими успехами не завершился, Асвальд даже хотел его отругать, но вид хмурого, напрочь вымокшего товарища мог вызвать только жалость. Думали развести костёр, но Лейв напрочь отказался, чтобы не привлекать к стоянке внимание. Он был так напуган одной мыслью, что их кто-то может найти, что остальным пришлось согласиться. Пришлось заночевать в наспех сделанных шалашах и сушить одежду на ветру. Всю ночь парень никак не мог уснуть и метался по земле в полубреду, отчего Йорунн понадеялась, что он заболел и ни на какое дерево лезть не придётся. Но, к её разочарованию, наутро Лейв чувствовал себя намного лучше. Скудный завтрак, умывание в ледяной воде, последние приготовления.        — Снимайте обереги, — сказал Асвальд, хмуро поднимая взгляд к бесконечно высокой кроне, — эльфийский князь сказал, что с ними нас сразу почуят.        Он стянул с шеи верный ему до сих пор маленький медный молоточек Тора. Он никогда не покрывался зелёнью — так часто приходилось его зажимать в кулаке. Подержав его на ладони в последний раз, Асвальд повесил его на ветку берёзы, будто надеялся ещё когда-нибудь его забрать. Но разум подсказывал обратное.        Йорунн долго размышляла, что такого ценного у нее есть, и сняла со шнурка на груди костяной гребень без пары зубцов. Она не любила его — он всегда норовил вырвать ей клок волос. Не сказать, чтобы она думала о нём, как об обереге, но несколько вырезанных рун на нём вполне могли быть каким-то незнакомым ей заклинанием. Хмыкнув, без особого сожаления она выбросила его через плечо. Гребень гулко булькнул, уходя под воду в ближайшей лужице. Заветный мешочек с рунами и узелок с Грински́нни* — так девушка называла свою книгу — она даже не думала оставлять.        Лейв дольше других не решался расстаться с единственной безделушкой, которую считал оберегом. После утраты золотого обручья ему это особенно тяжело давалось. Это был короткий разноцветный шнурок. Когда-то он был с красивым красно-зелёным узором, но за годы ношения он истёрся и побурел. Его ему сплела на вилочке матушка ещё в детстве. Сначала она хотела сделать красивый шнурок для башмаков или ремешки для обмоток, но цветной пряжи на двух братьев не хватило. Лейв вздохнул и постарался как можно незаметнее снять его с руки, чтобы никто не узнал о пропаже эльфийского обруча — ему было ужасно стыдно. Прощаясь со шнурком, будто бы привязывающим его к матери и извечному положению младшего сына, Лейв напоследок загадал желание. Старая жизнь оставалась позади.        — Надеюсь, пояса, за обереги не сойдут, — всё рассуждал Асвальд, — Без них карабкаться будет непросто.        — А то с ними тебе это кажется слишком уж простым делом! Боги, за что я согласилась на этот договор?        Так впервые за многие века Мировое древо ощутило поступь не бога и не альва, а простого человека. Вырезанного из дерева и горящего изнутри живым огнём.