Саги Скюлтланда

       Дальнейший путь проходил в полном забытьи. Позже, вспоминая произошедшее, никто не мог дать внятного ответа: шли они или летели? Кроме слепоты наваждение альва не давало ни ощущать, ни слышать. Время замерло. Не тянулось в томительном ожидании, а вовсе исчезло. Всё это походило на маленькую смерть. Но если даже сотую долю отделить от бесконечно долгой Вечности, разве будет она меньше целого?       Подобные мысли плавно переткали друг в друга, сталкивались и растворялись в бездне пустующего сознания. Мира не существовало ни вне, ни внутри — без чувства времени разум пришёл в смятение и, дабы не пожрать самого себя, уснул.       Но вдруг безграничное ничто раскололось ослепительной вспышкой света. Звук, запах, тяжесть собственного тела рухнули на пробудившихся, отзываясь невыносимой болью в голове. Поначалу всё заглушил стук сердца, бившегося так, будто оно пыталось наверстать упущенное в бездне время. Понемногу глаза привыкли. Мир по кусочкам, на ощупь, снова собирался в единое целое из пёстрых осколков.       Все трое шумно вдохнули, чувствуя как воздух обжигает лёгие. Странный, колючий как на морозе, пахнущий грозой и отдающий сладостью на языке. Когда же удалось подняться на ноги, раздался восхищённый возглас. Никто ни на мгновение не заумался об альве, что пленил их, путешественников заботил лишь открывшийся их обновлённому взору дивный мир.       Свет. Им было заполнено всё: светом озарялись рассыпанные по зелёным подушкам цветы, свет пробивался через кроны деревьев, его источало небо, проглядывающее через их кружево. Альвхейм был сплошь соткан из ослепительного золота и свежей зелени. Земля уподобляется ему лишь в месяц выпаса ягнят*: когда по траве разливаются моря первых одуванчиков, а воздух пропитан духом цветущего терновника. Только краткий миг, одна спица в годовом колесе, когда мир осознаёт себя по-настоящему живым. Но он быстро угасает, уступая место пыльному и душному лету, однако здесь, в этом мире, увядание никогда не наступало. Мир был юн, как юны в душе влюблённые. Светел. Беззаботен. Бессмертен.       Асвальду уже подумалось, что он умер и за какие-то немыслимые добродетели удостоился попасть на тропу, ведущую к чертогу Гимле, крытому золотой соломой и который не тронет даже пожар Рагнарёка. Но звонкий голос альва ледяными клещами вырвал его из блаженной неги:       — Довольно! Вы уже освоились и теперь можете идти сами. Радуйтесь! Не так много глаз, что каждый день видят лишь увядание, смотрели на этот мир! Однако всё имеет цену.       Похоже, альвы, как и их потомки, очень гордились красотой своей земли. И их можно было понять. Вдруг, когда альв мягко, но с небывалой силой поднял всех на ноги и толкнул вперёд, к несчастным вернулся разум и жуткий страх, хотя здесь никак не верилось в смерть. «Умереть? — прогремело в голове у Лейва. — Вот так вот взять и больше ничего этого не видеть? Вернуться… Туда?!»        Он похолодел от одной только мысли о немой непроглядной тьме, из которой ему только посчастливилось выбраться. Лейв всегда считал себя трусом. Уже не в первый раз он испытывал страх перед смертью, хотя уже давно, со смертью отца, он свыкся с мыслью, что всё равно когда-нибудь всем придётся умирать. Но смерти он боялся до сих пор, отчасти поэтому он и бежал без оглядки из Хандельгорда — представить себе, что твоего брата, сестру, мать… Могут убить на твоих глазах посреди площади, пока ты бессилен что-то исправить… А так они просто далеко. Живы и, может быть, скучают. И вместе с тем впервые Лейв настолько не хотел умирать. До ломоты, невыносимо. Только подумать, что у него отнимут мир, когда только узнал, насколько он может быть красив! В своём возумщении, нежеланием мириться с предначертанным, Лейв затрясся, силясь вот-вот разорвать путы на руках, но его ноги продолжали брести вперёд. Альву не было никакого дела до безмолвного бунта пленника. Для него всё шло так, как и должно быть.        — Совсем скоро мы придём, — бросил он бесцветно, — Не таращтесь по сторонам, не раскрывайте рта, пока не спросят. И даже не думайте хоть на шаг дёрнуться в сторону хоть бы в припадке — убиваю я быстрее, чем хожу.        Последние слова прозвучали особенно убедительно, ведь альв не то чтобы шёл, он парил в футе над землёй, лишь иредка задевая траву ногами. Делал он это с таким невозумутимым видом, словно иначе и не умел передвигаться, а его бесшумные шаги и без того постоянно держали связанных в напряжении.       Как в подтверждение его слов, впереди стал виднеться блеск, вовсе не похожий на отсветы озёрной воды или чего-то подобного. Это оказалось строение — высоченный терем, куда выше самого Сторхолла. Он отдалённо походил на эльфийские жилища, но те были ему лишь убогим подражанием из старого дерева и дернины. Этот же был выстроен из чего-то светлого, как кость земляного оленя*, и цветного стекла, а крыша отливала белой бронзой**. К огромным резным дверям вело высокое крыльцо со множеством ступеней. Йорунн для себя отметила, что это очень странно — строить лестницу там, где все умеют летать. Даже в такое время она не упускала возможности убедить себя, что она — самая умная женщина на свете.        Словно подслушав её мысли, альв в одно мгновение ока очутился возле дверей. Никто даже не успел толком увидеть — перелетел он туда на невидимых крыльях или возник по волшебству. Он опирался на своё копьё и не без ехидства поглядывал как пленники медленно плелись наверх — бежать-то им всё равно некуда.       «Вот сволочь!» — Асвальд угрюмо смотрел себе под ноги, не находя сил посмотреть на альва — его взгляд казался невыносим. Не столько из-за обиды и злости, что нелюди снова взяли хирдмана в плен, сколько из-за глубинного ужаса, который Асвальд силился заглушить хотя бы бранью в голове. Меж темальв перехватил копьё и слегка ударил остриём о бронзовое дверное кольцо.        Раздался звон. Поначалу тихий и приятный; едва слышимый, но непрерывный, он всё нарастал и усиливался, пока никто уже не мог слышать ничего кроме него. Косяки, крыша и сама земля под ногами затряслись крупной дрожью, кажущаяся поначалу красота звука стала попросту невыносимой для человеческого уха, и, наконкец, проход открылся. Звук будто бы рухнул вниз, поглотив собой грохот распахиваемых дверей, и исчез. Стало настолько тихо, что людям показалось, что они оглохли, но звук собственных шагов успокоил их. Открывшиеся им залы напоминали всё тот же лес, что и снаружи, только рукотворный. Они сменяли друг друга, каждый раз поражая всё большим богатством убранства — от золотых светильников и всяческого оружия до шёлковых занавéс. Однако все они были пустынны: столы ломились от угощений и драгоценной посуды, но никто не пировал за ними, повсюду стояли арфы в человеческий рост, но ничья рука не трогала струн. Глухота как будто поглотила всё вокруг. Всё это жутко напоминало древнюю гробницу под курганом — заваленую сокровищами и мёртвую.        — А… Кхм… — Лейв, уставший умирать от страха, теперь сгорал от любопытства, и решился-таки нарушить эту тишину. — Прости, господин, но… Где же все? Ну, твои сородичи?        — Что? Своего голоса уже боишься?        Запрокинув голову, альв встряхнул копной волос и расхохотался, а после добавил почти ласково:        — Ты дышишь и топочешь ногами, как великан. Все ушли. Но не потому, что побоялись оглохнуть, не тревожься.        — Но куда же?        — Ты хочешь знать всё ́? Учти, человечек, даже Отец Богов не обрадовался, когда Вёльва открыла ему будущее, что уж до тебя. Все ушли на суд. Суд, который свершит наш государь. Уж не думал ли ты, что ваше появление осталось незамеченным? Всё уже готово — альвы, видишь ли скоры на руку.

***

       Её опередили. Обставили как маленькую! Похоже, что кто-то из купцов проболтался о своих свиданиях с кюной, может даже не по своей воле, но сейчас это было неважно. Переговорить с господами поодиночке через Хрода не получалось, а тянуть лямку бездействия дальше не имело смысла. Ингвар сделал ход первым, и притом ход до неизящности простой и сильный: внезапно представить кюну всем господам сразу — глядишь кто-нибудь лишнего и ляпнет, чтобы с чистой совестью выгнать кюну поганой метлой, перерезать всех вельмож и, для полного счастья, раскатать город по брёвнышку.        — Госпожа моя, остынь. Они ведь не дураки, раз в Совет Господ попали — уж выкрутятся.       Своим вечно-назидательным тоном Вермунд делал только хуже — Кетельрид заводилась всё сильнее. Она говорила, а её слова как лавина валились друг на друга и распаляли недовольство.        — Где было их пресловутое красноречие, когда они несли последнюю чушь про Снорри ярла?! Конечно, рыночные байки нужно делить вдесятеро, чтобы достать из них правду, но и с этим я такого наслушалась! Может, ты ещё и на уши охромел?        — Дак чего же с перепугу не скажешь…        — То-то они на голодовке осмелели! И меня как увидят с Ингваром под руку, так сразу же, на месте, в эйнхерии отправятся! От храбрости. Аса-Тюр, ну почему проклятый Снорри до сих пор не встал драугром и не сожрал их всех разом?! Почему это счастье досталось мне одной?!        — Дроттнинг, ты судишь неосторожно!..        В этот миг Кетельрид, метавшаяся вдоль стола с бесцельно зажатым в руке куском хлеба, остановилась. Жестом безмерно богатого человека хлеб отшвырнулии через весь зал.        — А ты мне кто? Муж? Дядька? Брат, отец?! Раз зовёшь госпожой, то не поучай! Всё. Дело прогорело. Я ничего не выдумала, завтра же собираемся в дорогу! Меня ждут мои люди, а эти пусть подыхают как им вздумается!        — Госпожа! — в покое неожиданно властно раздался голос Скьёльда, — В гневе люди склонны принимать неверные решения. Себе-то ты хозяйка, но своим ли речам?        Кюна обомлела. Хирдман невозмутимо подпирал плечом резной столб и смотрел ей в лицо. Этот взгляд, прямой и безразличный, подействовал как отрезвляющая пощёчина.        — Теперь и ты меня учишь? — уже без злобы переспросила она, — А кто же тогда мне ты?        — Всего лишь боюсь, что своей громогласной речью ты можешь разбудить беду — за стенкой Кальв только час как заснул. А я… — Скьёльд усмехнулся то ли сказанной шутке, то ли своим мыслям, — я твой хирдман, фру Кетельрид.        — Что ж. Раз вы двое сейчас — вся моя ближняя дружина, то ваша взяла. Набросились два здоровых лба на бедную вдовушку! Ладно, схожу к господам, потешусь. Завтра же.

***

      Отворились очередные двери. Казалось, что глаза уже привыкли к здешнему многоцветью, но всплолох света, хлынувшего из зала, ослепил своим блеском. К горлу снова подступила тошнота от мельтешащего потока радужных искр и бликов. Повсюду были альвы: прекрасные, чудовищно совершенные. Всё их существо источало свет — совсем не тот, которым солнце делает различимыми предметы в темноте, скорее такой, каким озаряется человеческий взгляд в минуты счастья. Всё было настолько безупречным и светлым, что казалось неправильным.        Посреди переливчатого круговорота огней возвышалось два сидения, сияющих хрусталём и золотом. Одно из них занимала женщина удивительной красоты, облачённая в искрящееся, как свежий снег на солнце, платье; его широкие рукава ниспадали до самой земли крупными складками, превращаясь в белое оперение. «Валькирия!» — первым додумался Асвальд. По правую руку от неё, в кресле повыше сидел… Человек. Не альв. Нет, он тоже был хорош собой и его наряд, едва не трещавший от украшений, был таким же удивительным, но в его одухотворённом лице ясно читалось что-то знакомое. След давно забытого земного прошлого. Что ж, наверное среди такого дивного народа князь должен выделяться именно так.       Когда альв вошёл в зал, отовсюду раздался перезвон тихих голосов и тонких золотых бубенцов. Густо вышитые завитушками, бусинами и пластинками наряды альвов заплескались бликами и тихонько шелестели, пока присутствующе оживлённо трясли головами, обсуждая небывалое зрелище. Наконец восседавший на троне ленивым жестом воздел руку, призывая всё кругом утихнуть, кроме зачинщика, которому надлежало объясниться.       — Мой светлейший господин, — с искренней улыбкой альв поклонился, отчего его соломеные волосы коснулись пола, — в твой предел дерзновенно вторглись трое смертных. Больше того, они нарушили многовековой покой Великого Ясеня и погубили нескольких его жён в схватке.       — Надо полагать, аскефруа сами бы справились с их наказанием. Почему же ты вмешался?       Голос «светлейшего» сильно отличался от голосов его подданых. Сильный, властный, но какой-то простой, без цветастой окраски и извечно непонятного настроения.       — Бдительность заставила меня отдаться любопытству. Ведь не бывало такого, чтобы люди подбирались к Ясеню незамеченными.       — Однако это случилось.       Происходящее всё больше походило не на допрос или судилище, а на занятную игру слов. Беда только в том, что пленники не знали её правил.        Вместо ответа альв показал золотой перстень на своей руке.       — Это было найдно при косматом. Очевидно, перед нами воры.       Весь зал отозвался переливчатым звоном, подавшись на шаг вперёд, чтобы рассмотреть драгоценность. Снова поднялся шёпот, обеспокоенно затряслись головы. Позолив вволю поболтать подданным, князь переглянулся с супругой. Лебединая дева согласно опустила веки и князь чуть подался навстречу гостям.       — Лжёт ли мой слуга?       У Асвальда пересохло в глотке. Всё это время он топтался на месте, представляя что мог бы ответить на вопросы князя, но едва тот обратился, хирдман растерялся. Привалившийся к нему плечом Лейв кусал губы, выискивая в вопросе подвох и судорожно подбирал слова. И только едва не погубившая всех Йорунн уже не имела никаких сил трепетать перед здешним обществом.        — Тролли и турсы, каждый раз одно и то же! Вы кто, вы зачем, ах вы наверное преступники! — чем больше она говорила, тем сильнее разгонялась в своём праведном гневе, каким горит любая женщина на рынке, столкнувшись с очередной непроходимой дурой. Её друзья прощались с головой.       — Прёшься тут по полям и лесам, копаешься в грязи, карабкаешься по деревьям, как драная кошка, а они хватают, ослепляют, баб деревянных спускают, в сарае запирают. И вот хоть раз, слышите? Хоть раз бы кто напоил-накормил, да в бане отмыл! Я за столом уже месяца два не сидела! Что ж у вас, знатных, всё не как у людей!        Эхо её голоса утихло и в наступившей тишине Йорунн, гордая собой, снова осмотрелась. Для этого ей пришлось в пятый раз за свою речь сдуть волосы с лица. Злая на всех на свете, девушка с упоением ждала ответа. Злобного визга, гневного бухтения, хотя бы осуждающего вздоха. Но ничего не случилось. Все молчали. Она гордо смотрела, а они молчали. Она напряглась, они молчали. Она смутилась, но они всё молчали. Наконец, она по-настоящему перепугалась, но молчание не прерывалось. Бесконечно долго.       И вдруг раздался смех.       Со всех сторон зазвенели колокольца, забренчали подвесы и заискрился живой беззлобный смех. Даже свет будто стал ещё ярче. Йорунн была голова поклясться, что видела, как князь похлопал себя ладонями по коленкам.        — Не по-людски, говоришь? А ты знаешь кто я?       — Кхм. Вот так бы сразу…       — Да уж, затащил к себе, а не назвался. Моё имя Вёлунд. Милостью судьбы — Вёллунд конунг, кузнец и князь Альвхейма. Ты слышала обо мне?       — Ага, кузнец колец и драгоценностей. Из черепов, зубов и глаз.*       — Молва преувеличивает, однако ты, похоже, упустила, что я так же ходил по земле, как и ты, безрассудная девица.       Глаза его при этих словах буквально светились детским задором. Под всеобщий перезвон он спрыгнул со своего сиденья и, едва заметно припадая на ногу, поравнялся с Йорунн. Колдунья внимательно изучила его с ног до головы. Она совершенно не беспокоилась о том, что перед ней стоит не просто правитель, но и один из легендарных героев древности — этот поход давно научил её относиться ко всему проще. Скорее было любопытно, что ставши князем альвов, изучеченный коварным конунгом Нидудом Вёлунд не исцелился от хромоты. Впрочем, как рассудила сама Йорунн, тогда Вёлунд не был бы Вёлундом — есть вещи, от которых ты никогда не избавишься: как одноглазость Одина или мнение о том, что драуги не могут постучать в дверь трижды. В остальном же она находила князя хоть и кряжистым, но красивым и хорошо сложенным мужчиной с чуть грубоватым лицом, что казалось ей очень приятным среди безупречных альвов. Но с такой женой, что сейчас хищно прожигала Йорунн взглядом, ей явно не тягаться.       — Я это помню, но люди нынче мало во что верят, пока не увидят своими глазами. А ты как раз спустился поближе. Теперь-то я знаю, что тебе и впрямь сподручнее летать.        Вёлунд снова рассмеялся и с довольным видом огладил белёсую бороду:       — Раз ты знаешь, к кому пришла, значит можно считать тебя гостьей. А гостей надлежит принимать с почестями. Ты видела залы с едой и питьём? Они накрыты для вас. Об остальном потом — с порога не начинают даже знакомство.

***

      Окружённый спасительным кольцом огней над гладким озером всё также безмятежно возвышался Вактборг. Однако стоило заглянуть в любой дом, как становилось ясно, что спокойствие было лишь внешним. Люди попросту устали причитать и только горько вздыхали о своей никак не проясняющейся судьбе. Каждую ночь с соседнего берега и со стороны леса доносился такой же унылый вой оживших мертвецов, но горожане даже умудрились к ним привыкнуть. Рождались дети, кое-где дже справлялись тихие семейные праздники с простыми радостями, но всё так же погибали люди. Сегодня на трёх дворах не досчитались отправившихся на сбор хвороста домочадцев. Радовало только то, что на прошлой неделе таких нечастных было в двое больше, поэтому в лес стали отправлять не быстроногих подростков, а стариков — если те припозднятся до заката, терять их было не так тяжело для семейства. До жути расчётливо, однако это в самом деле помогало. А лес меж тем отступал от городских стен всё дальше, оставляя за собой только пеньки и поленицы, что каждый день шли на корм отпугивающим драугов кострам.       Не было спокойно в этот час и в Сторхолле. До самой темноты там не утихала тяжба: наконец-то Гудрёд и Оддмунд сошлись вместе на суде, пытаясь поделить несчастный луг-за-терновниками. Казалось бы, плёвое дело, таких случается много, а на тингах так дележом земли в последние годы только и занимаются. Но внезапно оказалось, что в отстутвие кюны и даже годи, верховных судей стало двое. И их мнения разделились.       — За мной дружина стоит, значит мне и решать!       — Я за добром ещё старого конунга смотрел, уж побольше тебя понимаю!       — Судить — не мешки ворочить!       — И не мечом бряцать!              — Да я ещё мальцом с цвергами воевал, много ты знаешь!       Попытка провести тинг и голосовать всё так же ни к чему не привела. Большей частью потому, что людям из оставшейся дружины кюны не было никакого дела до того, кто одержит верх, да и ссориться ни с кем из них не хотелось — из-за соседства спорщиков если у хирдманов и были с ними связи, так сразу с обоими. Ко всему прочему стало понятно, что пользу от этого суда получит один из наместников кюны, поэтому впрягаться в это дело измученной бессонными ночами дружине было попросту лень.       Окончательно убедившись в том, что заслужить расположение хирдманов — дело крайне затратное и потому — маловыгодное, противники стали прощупывать едва ли не весь Вактборг в поисках союзников. Поначалу ни Гудрёд, ни Оддмунд этим не озадачились, надеясь на быстрое разрешение, казалось бы, плёвого дела. Кто ж знал, что полоумная кюна так всё устроила перед своим отъездом.        Зато от кюны осталась целая сестра, да ещё и с семейством: признание Стейна наследником — лишь вопрос времени. Но вот сколько этого времени понадобится, когда страну оставили и кюна со своим венцом, и годи со щитом, оставалось неясным. Рассуждая так, Гудрёд решил сразу идти к «будущему конунгу», как уже успела обозвать новоявленного племянника кюны добрая половина Сторхолла.       Кетельрид чётко распорядилась не подпускать к своему преемнику никого, кроме родни и ближней дружины — хирдманам кроме защиты предстоял нелёгкий труд обучить росшего двадцать три года, как сорняк, парня воинскому ремеслу. Хотя бы до степени отрока, причём в самые короткие сроки. Поначалу Гудрёд хотел попросить помощи в этом деле у Ивара, но к своему разочарованию выяснил лишь, что у управителя нет хода в дела дружины. В тяжёлых думах он вернулся на пару дней в свою усадьбу, а после, скрепя сердце и скрипя зубами, отправился на поклон к Тормунду.       Не сказать, чтобы Гудрёд и Тормунд были до этой тяжбы в ссоре. Но раз уж Тормунд поддерживал его противника, то сами боги повелели быть им неприятелями. И теперь предстояла нелёгкаая задача помириться.       — Здравствуй, Тормунд наместник, — Гудрёд так старательно поклонился, что решил не расправлять плечи, чтобы не казаться выше своего сутуловатого собеседника. И это не прошло мимо острого глаза Тормунда.       — Ты меня видеть хотел? Я тебе не зять и не товарищ, так что давай по делу. Некогда мне — сам признал, что я наместник.       — Да что дело-то? Дело не тёмное, не подлое. Мириться с тобой пришёл.       После этих слов к Тормунду подошёл раб, на вытянутых руках предложивший ему нехилый свёрток ярко-красной тонкой шерсти. Уже готовый было встречать любые слова Гудрёда отказом, Тормунд оторопело протянул:       — Ца-ца-ца! Вот так посыл, вот так удружил, — он перебирал пальцами складки ткани и наскоро насчитал не меньше семи локтей полотна, — Чего ж не помиритсья-то с таким добрым человеком? Только учти, Гудрёд, я дружбу водить с тобой против Оддмунда не буду!       — Ой, да и не надо. Суд пусть честным будет, я только ссориться из-за него с тобой не хочу.       Тормунд сощурился.       — Чего хочешь-то?       — Да мне неможется, как хочется на Стейна наследника повидать!       — Дык выходи на двор — погляди. Только сразу говорю, цветов на нём не растёт и узорами не расписан — парень как парень. Не сказал бы, что наследник.       — А коли так — дозволь с ним парой слов перекинуться, дружище.       Тормунд пошевелил усами, прикидывая на руках вес шерсятного отреза. Щедрый «друг» меж тем смотрел на него самым светлым и лучистым взглядом, какой мог быть только у младенца. У мужика с солидным брюхом и бородой такой взгляд казался придурковатым.              — Ну что ж, для дружка… Иди, поговори, ничего дурного в том не будет.       Натужно улыбавшийся Гудрёд теперь же просто просиял, нетерпеливо подёргивая щеками и шмыгая носом. Невнятно вывалив слова благодарности, он, облегчённый от дорогого подарка, едва не припрыгивая двинулся на дружинный двор.       Будущего наследника он застал за обучением стрельбе. Не первостепенное умение для конунга, как владение мечом, но и не такое бесполезное, по мнению Гудрёда, как игра в тавлеи. На его взгляд в чём-то Тормунд был прав: наследник хоть и отличался ростом, был жилист, узкоплеч и будто бы недокормлен, выглядел для будущего конунга несолидно. Однако упорство, с которым он отдавался изнуряющей учёбе вызывало восхищение и говорило о сильном желании править. Вот уж точно выйдет конунг, и закончится наконец это бабье владычество!       Вскоре Стейн ршил перевести дух и отошёл к бадье с водой. Не теряя зря времени, Грудрёд спешно направился к нему навсречу.       — Здрав будь, Стейн наследник, поклон тебе от Гудрёда сына Греттира!       Он закрыл глаза в упоении от собственной удачи, но услышал напротив себя лишь плеск воды и недовольное фырчание умывающегося Стейна. Парень поначалу не хотел обращать внимания на очередного лизоблюда, но тут ему стало интересно его послушать.       — Ну что ж, и ты будь здоров. С чем пришёл?       В этот миг Гудрёд проклял себя за то, что пожадничал взять еще один отрез ткани на подарок — никак ему не верилось, что всё так легко сложится.       — А… Эм… Ну как же! Молодому конунгу нужно засвидетельствовать почтение, ему ведь нужны при себе друзья, а не враги!       — Я ещё не конунг, но мне нравится, как ты рассуждаешь.       Стейн выпрямился во весь рост и приосанился. Он стоял так непринуждённо и одновременно горделиво, будто всю жизнь только и считал себя конунгом Ульвинга. Гудрёд даже растерялся ещё сильнее.       — Ну так а чем ты не конунг? И родом вышел, и статью и…       — А как же кюна?       — Ну… А что кюна? Кюна каменный трон греет, так чего бы дело не поторопить, не подвинуть почтенную вдовушку? Будет с твоей матушкой вышивать, саги слушать, а ты — править.       Стейн усмехнулся, облокотившись на стену.       — Какой ты простой. А есть кому торопить? — он пристально поглядел на собеседника. Тот только неуверенно указал на себя, но не смог прибавить ни слова, — Это не те слова, Гудрёд. Вот если бы ты сказал, что вас тут стоит целая дружина во главе с годи, хёвдингами и бондами со всех краёв Ульвинга, готовых двигать кюну с места — вот это было бы дело. А так нам не о чем говорить.       Гудрёд хотел было что-то возразить, но с крыльца раздался рёв:       — Кто его сюда пустил, а?!       Всклокоченный и здоровенный как медведь, к ним приближался Тормунд. Со всех сторон тут же подбежали хирдманы.       — Вам кюна что велела?! Всяких зевак не пускать!       — Т-тормунд! Наместник… Я же… Ты же разрешил!       — Нет, вы только поглядите, он ещё и отгавкивается. Сказал же я тебе: кюна вернется — тогда поговоришь. А сейчас иди куда шёл!       Бедняга сам не понял, как очутился за воротами, сидя на траве в окружении обеспокоенной челяди. Этот мир точно сошёл с ума. Когда такое было, чтобы почтенного хёльда, что пришёл с подарками, выставляли за порог?! И йотун бы с тем порогом, у Гудрёда теперь ни подарка, ни новых друзей! Одно разорение с этими лужками.       Соперник Гудрёда, Оддмунд, решил действовать иначе. Какой толк говорить с мальчишкой, который ещё ничего не может решить сам, когда можно понравиться его матушке? Да ещё и сестре кюны. В своих силах очаровывать пожилых женщин Рыжий был уверен. И не стоит об этом подумать что-то дурное: его обаяние и весёлый нрав моментально заставляли влюбляться всех дальних родственниц, тётушек, бабушек и сердобольных соседок сначала в прелестного мальчика, а затем и завидного жениха. Все они бывали от него без ума, даже если самого Оддмунда тянуло на рвоту от их общества. Так он и выдурил себе жену с богатым приданым, а заодно оброс неплохими связями. Сейчас предстояло провернуть похожий трюк.       Увы, подобраться к фру Хильде было не проще, чем к её отпрыску. Да, вокруг неё не хороводилась заслоном дружина, но она целый день прозябала в самой недоступном для Оддмунда закутке чертога — в девичьей. У себя дома или даже у соседей Рыжего это бы не остановило: ну и что, что неприлично, ну расплодится какая девка конопатым дитём через год, где не бывает? Но вот учудить нечто подобное в чертоге конунга ему бы не простилось, даже если все женщины в один голос будут утверждать, что он на них и не смотрел, да стоял у самой двери, к стене передом.       Однако ему всё же подвернулся удобный случай. В один из дождливых дней Хильда, несмотря на тёплую летнюю погоду, озябла, как это часто случается с пожилыми людьми, и повелела разжечь очаг в гриднице. Там она сидела с самого утра, пока её служанки были заняты варкой пива на очередную тризну по какому-то дружиннику. Возможно поэтому она была в несколько скверном настроении.       Осмотревшись, Оддмунд не увидел поблизости гадкого управителя кюны, и уверенно двинулся к Хильде.       Его учтивое приветствие было встречено Хильдой неожиданно холодно.        — И кто таков ты будешь, Оддмунд из Муравейника?        Она смерила его с головы до ног, кутаясь в накидку. Широколицый, с жидкими волосами и бледным лицом, как у всех рыжих, от белизны кожи на котором проступал ярко-красный румянец, кажущийся нездоровым. Мужчин такого склада она не любила и отчего-то считала слабовольными.       — Я-то? Сосед ваш, как узнал про твоё прибытие, госпожа, так и решил познакомиться и передать поклон от всего моего большого семейства.       — Моей сестре всяк в её уделе — сосед.       Хильда и без того в последние дни стала слишком капризна. То ли от недосыпа, то ли из-за вечного беспокойства в отсутствие сестры. Может быть, в другой день велеречивость Оддмунда и показалась бы милой, но сейчас Хильда только и видела, что сплошные недостатки. Само собой свою белёсую рожу Рыжий решил украсить лучшим кафтаном. Но женщину особенно поразила его щеголивая манера носить даже штаны с набивным рисунком. Штаны, которые не слишком-то и видно под подолом, но расписные, что праздничная рубаха! Проведя полжизни в скитаниях, Хильда быстро привыкла к забытому удобству богатой жизни, но пустую расточительность она не выносила. Даже с трудом сдерживалась, чтобы не пожурить сестру-кюну за её любовь к кольцам, бусам и ярким платьям, при том что она — вдова.       — Госпожа, ну отчего ты так со мной сурова? Ты уж прости, если что сказал не так, а может помочь чем?       — А с чего мне в такую холодрыгу быть теплее? Оддмунд, у Кетельрид полно разной родни, пойди с ними поговори. А я, прости, устала. Помочь хочешь? Позови Ливу с кухни — пусть состряпает чего попроще, я голодна.       От такой просьбы Оддмунд аж отшатнулся на шаг назад. Идти за чёрной девкой? Нашла геста. Вряд ли можно было придумать способ послать человека куда подальше более откровенный, но при том приличный. «Старая дура, ошалела уже?! Ладно, говорить не хочешь, но меньше месяца как в Сторхолле сидишь, а уже ссоры заводить решила?»       — Прости, госпожа, мне не досуг. Попроси сына помочь.       Хильде вдруг стало жарко.       — Конунгова племянника?!       — И только. Даже не наследника. Цыплят по осени считают, фру Хильда. А до осеннего тинга ещё далеко.