Храм надписей

      С момента появления образа Бога Змея прошло немало времени, и в племени жизнь словно вернулась на круги своя. Кровавые пиры прекратились, как и охота на животных и вечерние собрания. Жители снова занимались прежними делами и бытом. Однако путешественник не позволял себе обманываться притворным затишьем. Он отчетливо помнил тот удивительный день, когда буквально на какие-то мгновения перед ним появилась таинственная мистическая личность и разрушила все его представления о мироздании, а так же последовавший за этим вечер, когда шаман вновь собрал всех жителей и с задумчивым, отрешенным видом сообщил стандартную весть о том, что ему было видение, даже не выдав своего настоящего состояния, о котором знал лишь тайный свидетель той поразительной сцены. Несвойственное отчужденное поведение набожного провидца вызвало у чужака пристальный интерес, потому он неустанно следил за тем и изучал каждое его действие.       По обычаям племени с момента изъявления воли Змея начиналось приготовление к ритуалу в храме: беременная женщина навсегда покидала свой дом, уведенная за руку супругом, шаман ежедневно совершал свои обряды и молитвы, и спустя несколько недель, когда наступала пора появления на свет новой жизни, все племя исчезало, словно его никогда и не существовало. Куда оно уходило и с какой целью, лекарь догадался сразу, однако в этот раз все было иначе. Женщина на сносях оставалась в племени, и все жители вели себя так, будто ничего не изменилось, словно и не существовало в их жизни никаких обычаев. А неизвестная девушка – жрица, которую выбрал сам Бог Змей, – была вне досягаемости, а кроме того являлась такой же чужачкой, как и он сам, а это усложняло ритуал.       Мужчина все время находился в ожидании, ему было безумно любопытно, каким образом шаман выкрутится из ситуации со смертью предыдущей жрицы, как подаст историю о ее гибели. Но, к его огорчению, все сказанное было воспринято слишком спокойно, как должное. О бедняжке забыли сразу же. Печальная судьба аборигенки была вывернута наизнанку, и, поверив в ходившие ранее сплетни, все решили, что девушка была действительно не достойна, ее семья была опозорена.       Что касалось самого шамана, то тот стал довольно осмотрительным. Слишком часто оборачивался и следил за спиной, боясь, что его же божество может напасть в самый неподходящий момент. Или же он догадывался, что чужак следит за ним, потому и вел себя так осторожно. Поэтому иностранец на время так же, как и все племя, притворился, что вернулся к обычной жизни. Однако вместо того, чтобы подумать над тем, что его может ждать в будущем, он неожиданно предался мыслям о прошлом.       Было трудно вспоминать то, как однажды он осознал, что каменные стены его собственного дома стали давить на него неподъемным грузом так мощно, что с каждым разом все сильней и сильней он желал сбежать куда-нибудь прочь. Каждый пережитый в серости и печали день опустошал его мир, когда-то раскрашенный разноцветными красками, его удивительная и незабываемая жизнь померкла, и это угнетало настолько, что было трудно свыкнуться.       Еще сложней было принять то, что он сам от всего отказался. Да, именно так. У него появилась настоящая любовь, которая затмила все его прежние желания и даже мечты. И он был безмерно рад, что десять счастливых лет прожил спокойной и размеренной жизнью, наедине с теми, кто для него был важен больше, чем его собственное желание. У него появился ребенок, венчая его жизненный триумф, он стал обладателем всего, о чем когда-либо мог мечтать, будучи настолько бедным, что едва мог оплатить крышу над головой. И этого он добился своими руками и головой, это вызывало чувство гордости за себя. Не гордыню, которой он мог безвольно предаться, теша себя своими же достижениями и удачами, позабыв о помощи верного друга, а гордость, основанную на благодарности к человеку, поддержавшему его в самом начале пути к становлению личностью. Рядом с ним всегда был товарищ: его тень, ангел-хранитель, наставник по жизни и второй отец, что воспитывал в нем лучшие качества, а плохие старался искоренить. Его дорогой друг и единомышленник, о котором мужчина должен был думать чаще, чем он это делал, и которому он должен был возносить похвалы и все свои молитвы за то, что тот просто был рядом, и за то, что слепил из него победителя. Человек, совершивший ради него такой поступок, на который он сам вряд ли бы осмелился, оставив его перед собой в неоплатном долгу. Поддержка и вера в него тем человеком была непоколебима, а верность и дружба так крепки, что порою он размышлял над тем, что был не достоин всего этого, но судьба считала иначе. Фортуна подкатила к его стопам колесницу из золота и дала великолепный меч для совершения важных побед, и он воспользовался всеми шансами, которые только были ему дарованы.       Однако удача-злодейка за все свои дары решила взять оплату. Не спрашивая на то позволения, она забрала у него самый драгоценный трофей, самую главную победу –любовь. Его прелестная фея, царица и владычица сердца, несравненная и великолепная женщина, которой он гордился даже больше, чем собой, блиставшая даже в ночи и превращавшая своим присутствием в рай любое место, в котором находилась, отошла в мир иной. Смерть похитила ее вместе с его сердцем и желанием стремиться к чему-то еще. И в тот момент он стал серым и хмурым, как небо того трагического дня. Для него перестали существовать тайны, загадки и древности, спрятанные кем-то столетиями назад. Его лицо больше не озаряла радостная улыбка, что прежде появлялась всякий раз, увидь он жену.       – Гилдартс Клайв, – произнес он вслух печально и задумчиво. – Так меня звали раньше, – когда-то лорд и владелец обширных территорий, дарованных ему королевой за заслуги перед империей, а теперь пленник никому не известного племени в мексиканской глуши перевернулся на другой бок, достал из кармана одну памятную вещицу и вновь задумался о своем существовании. – Посмотрите, милорд, в кого Вы превратились, разве не смешно? Из грязи в князи и с небес на землю, все это о Вас, Лорд Клайв, не находите ли сие сравнение забавным? – с сарказмом и язвительностью вопрошал он себя, пародируя речь старого друга – Макарова, представляя, будто бы тот смотрит на него со стороны и в свойственной ему язвительной манере подтрунивает над его горестями. Археолог уже почти забыл данное ему при рождении имя и свыкся с тем, что его называли по-всякому, как было удобно, ибо диалект племени не позволял им правильно произносить его. Да и сам археолог не настаивал на этом, это было бессмысленной затеей. Он посчитал, что ему вряд ли пригодится что-либо из его прошлого, включая имя, пока он будет находиться в заложниках у судьбы. Потому «лекаря» и «чужака» он отождествлял только с собой, а от прежнего себя отрекся.       На него вдруг нахлынула ностальгия, и он покрутил перед глазами очень важную вещь, что порою напоминала ему о том, кто он есть – небольшой раскладной кулон с портретами жены и дочери – все, что у него осталось от прежней жизни. Смотря в их глаза, он не мог не растянуть свои губы в грустной улыбке и вернуться к воспоминаниям вновь.       Незадолго до своего исчезновения Гилдартс годами пребывал в прострации, потерялся и превратился в ничто, погружаясь в небытие. Пока однажды не увидел ясные глаза своей дочери. Юная Леди Альберона, унаследовавшая от матери титул вместе с необычными глазами и красотой, была словно ее маленькой копией. И чем скорее она взрослела, тем больше стала походить на почившую Корнелию. А его не покидала дилемма чувств к самому важному и драгоценному существу: любовь и ненависть. Он стал так много времени уделять ее воспитанию и вкладывать в нее свои знания и любопытство, что уже не мог без нее жить, так сильно любил, дышал ею. И в то же время тревожился тому, как много она переняла от него, напоминая о его молодости, и не проявляла материных черт, что огорчало его и разочаровывало. Он осознавал, что если не прекратит постоянно сравнивать и отождествлять ее с матерью, то вскоре возненавидит, не сможет вынести ее присутствия рядом.       И все же Гилдартс не справился со своими чувствами – Кана постоянно напоминала ему об утрате, которую он не мог принять, – и потому не смог пережить угрызения совести и свои огорчения. Он отдалялся постепенно, заставляя дочь привыкать жить без него. К тому моменту его друг, Макаров, придумал то, что заставило самого Клайва воспрянуть духом, но не ради целей Дреяра – вытащить его из депрессии, а ради достойного побега от дочери. Он множество часов бороздил просторы своей памяти и не мог понять, почему удача отвернулась от него. Он потерпел фиаско впервые в жизни, не справившись со смертью, не сохранив свое счастье. Так думал археолог, пока не осознал, что его первое поражение наступило намного раньше. В тот день, когда Клайв отступился от своей цели – мечты найти затерянный храм в Мексике, богиня удачи отвернулась от него и в отместку за слабохарактерность и страх отняла у него жену, которую тот добивался, словно самый проворный лис.       Их последняя экспедиция была недолгой. Мексика с тех пор почти не изменилась, за исключением того, что многие ее тайны были обнажены и обнародованы. Из ее недр таскали сундуками золото, находили величественные захоронения. И апогеем значения археологии стали грабеж и расхищение. Нажива манила всякого. А сам Клайв и Макаров хотели показать миру все великолепие древности. Донести что-то до нового поколения, запечатлев свои имена в истории, как бы прозаично это ни звучало. Но уже тогда у каждого из них были семьи. У его друга – внук, у него самого – жена, ждавшая его наследника. Только они собрали свою группу и выдвинулись вглубь джунглей, как один за другим начали пропадать или умирать рабочие. Остальные были так напуганы, что ушли сами. Кто-то или что-то мешало их экспедиции, постоянно вставляя палки в колеса. Но Гилдартс уперто шел вперед, несмотря на уговоры родных и близких. Пока однажды, разбив на ночлег палатку, они с Макаровым и парой верных друзей не остановились на нейтральной местности у подножия очень крутой горы. Вечер был проведен за обсуждениями и разговорами, однако уже ночью, когда все спали, раздался приглушенный вой или клич. Поначалу Гилдартс подумал, что это был дикий зверь и, приготовив ружье, вышел осмотреться. Стояла непроглядная тьма и тишина. Не зажигая факела, Клайв опустил колено на землю, выбирая более устойчивую позицию для стрельбы, и, прождав так около получаса, но не услышав ни шагов, ни шорохов, был вынужден вернуться в палатку. Наутро он был разбужен обеспокоенным вскриком друга и, немедленно сорвавшись с места, кинулся на помощь, но, оказавшись на открытом воздухе, обнаружил лишь, что палатку окружили пиками из выструганных длинных палок, на концах которых были насажены части тел пропавших людей их группы.       Это был знак – предупреждение не соваться туда, куда их не просят. Сделали ли это племена индейцев Майя или же это был кто-то другой, тогда Лорд Клайв понять не мог. Жестокое и бесчеловечное послание говорило им о том, что если они не отступятся по-хорошему, то их постигнет та же участь. А он не мог рисковать благополучием своих друзей и спокойствием своей семьи. Принять решение о прекращении исследований было не просто. Долгое время Гилдартс в одиночку выходил в леса, рискуя столкнуться с врагами, он находил и подмечал многое, но оставлял нетронутым. Никто не станет покушаться на его жизнь, если он не решит воспользоваться ситуацией. В нем еще горел азарт, точнее догорал, а тлеющие угли былой храбрости грозились вот-вот развеяться. Так он и набрел на указатель. Впервые Клайв нашел что-то стоящее и столь загадочное, что не смог остановиться. Он зарисовывал все, что могло хоть как-то помочь ему в его непростом деле. Археолог множество дней проводил в поисках и, наконец, наткнулся на еще один такой же предмет. Все, что ему оставалось сделать – понять систему длин индейцев и выяснить, на каком расстоянии находятся все указатели. Однако его удача закончилась в тот день, когда перед ним предстал один из воинов племени, что совершал обход территорий, которые принадлежали древнему народу. Осознавая, что подобрался слишком близко к истине, и еле унеся ноги всего от одного аборигена, он понял, что должен вернуться.       Гилдартс бы мог воспользоваться револьвером и убрать преграду со своего пути, но тогда он стал бы таким же, как и те кладоискатели, что не гнушались пачкать руки в чужой крови, что ценили находки только в денежном измерении. И тогда он понял, что если бы кто-то так отчаянно и настойчиво хотел добраться до его семьи, его ценностей или друзей, он был бы так же враждебно настроен. Возможно, не все тайны должны быть раскрыты, так думал он, отплывая обратно на родину. С этой мыслью он помог Макарову основать тайное общество со смешным названием «Хвост феи», которое придумала его маленькая дочь, любившая читать сказки о феях, принцессах и принцах. Он вновь окунулся в изучение и расследования, на какое-то время ему даже показалось, что он стал прежним, однако тяжесть на сердце не проходила. Чем больше он читал свои записки, искал места в воспоминаниях, которые необходимо было спрятать от глаз людей, тем больше вспоминал о Мексике. Мечта так стремительно развивалась в его голове, что он не мог перестать думать о ней даже во сне. Идея восстала из пепла и дала ему новую цель в жизни.       И вот настал тот день. Под покровом ночи, когда Кана мирно спала в своей постели, видя хороший и захватывающий сон, он покинул дом, страну и континент. Это было самой большой подлостью, какую он когда-либо совершал, – отдать свою любимую и прелестную дочь на воспитание чужому для нее человеку, однако он знал, что никто лучше Макарова не сможет справиться с его просьбой. Тем более, как выяснилось, в его жизни тоже не заладилось. Что-то подсказывало Гилдартсу, что эти два одиноких человека найдут утешение в компании друг друга.       Какой могла вырасти его маленькая дочь, чем она занималась? Думала ли она о нем, вспоминала ли? Ненавидела или проклинала? А может быть, она давно сделала его дедушкой? Стоило ему взглянуть в ее глаза, как он раскисал и давал волю своим чувствам. Клайв был достоин порицания и считал себя самым худшим в мире отцом. Он презирал себя так сильно за то, что не смог совладать со смертью ее матери, что трусливо сбежал и не смог вернуться, не смог ни разу отправить ей весточки о том, что он жив, успокоить ее сердечко. Порою он мечтал крепко обнять ее и расплакаться на хрупком девичьем плече, получить прощение и забыться в теплых объятьях, чтобы весь этот ад закончился, чтобы кто-нибудь уже прервал его страдания. Гилдартс пустил слезу и тут же стер ее ладонью, чтобы никто не смог увидеть. Такие эмоциональные срывы случались не часто, но каждый раз ему было сложнее себя успокоить.       Еще тяжелей Клайву дался выбор между тем, чтобы сбежать или остаться. Каждый раз, когда он представлял, что девушкой, избранной для жертвоприношения, могла бы стать его дочь, он с еще большим желанием хотел предотвратить это, найти выход из проблемы несмотря ни на что. Потому пленник и остался в поселении, так как точно знал, что ему придется совершить вылазку к храму, а сделать это, не рискуя быть не вовремя убитым, можно было только не привлекая к себе внимания. Весь его план был ради поиска ответа на вопрос: как убить Бога Змея, если это могло быть возможным, так как тот, очевидно, был бессмертным.       Кем бы ни была жертва, он хотел хоть раз в жизни поступить, как полагается отцу. Даже если бы это означало его гибель. Во всем этом самопожертвовании он видел искупление своих грехов, немного героизма и мужественности. Для него, не сумевшего посвятить себя полностью воспитанию дочери, было невыносимо досадно осознавать, что он не смог справиться со своей задачей, как отец. За всю свою жизнь он не смог передать кому-то накопленного опыта. Правда, если бы он не занимался самоуничижением и на минуту задумался, то смог бы вспомнить не один месяц, проведенный в компании, казалось бы, абсолютно безнадежного юноши, что отправился на поиски приключений, толком о них ничего не зная. Это был его настоящий и, пожалуй, единственный опыт отцовства, хотя и довольно своеобразный, несмотря на то, что это продлилось не долго.

***

      Это произошло на границе с самой прекрасной пустыней, какую он когда-либо видел. Гилдартс только прибыл в Америку, сбежав от прежней жизни, и решил навестить старых друзей, которые обосновались в одном из крупных штатов, держа там плантации. Чтобы попасть к одному из них, ему пришлось пересекать довольно большой участок на первый взгляд безжизненной земли. Однако даже одна из самых великих пустынь была живой, красота ее была в ее же опасности, а такие пейзажи, порою раскрывавшиеся на закате или рассвете, археолог никогда не встречал ранее. Какое-то надоедливое желание все время заставляло его отклоняться от маршрута, и он все же позволил себе воспользоваться случаем и насладиться уединением. И в тот момент, когда он поддался воле судьбы, понял: не оглянись он в сторону, не почудься ему странный силуэт – возможно, жизнь одного молодого человека прервалась бы, не успев начаться. Но Клайв всегда доверял своей интуиции и спустя пару минут был возле изможденного жарой и жаждой полумертвого бедолаги. Это был светловолосый юноша – искатель приключений, который нашел их в не самом удачном месте для начала своего великого путешествия. И благодаря Гилдартсу его история не прервалась. Тогда уже состоявшемуся мужчине стало его очень жалко. Ведь у совсем зеленого, по меркам опыта Лорда Клайва, путешественника не было такого верного друга и соратника, как Макаров. Поэтому, слегка поразмыслив и взвесив все «за» и «против», он решил стать для него тем, кому тот сможет сказать в конце своего пути «спасибо».       – Очнись, ну же, – смачивая его губы теплой водой, умолял Клайв. Ему доставило немало хлопот откопать парнишку из песка и привести в чувства. Тело того было покрыто синяками, а кожа сморщилась от сухости, правая бровь была рассечена свежим шрамом, едва не повредившим его глаз, вся правая щека испачкалась в запекшейся крови, а губы потрескались и побелели. Руки были туго связаны так, чтобы у него не было шансов выбраться. Археолог ужаснулся судьбе юноши и не мог представить, за что тот был удостоен такой безжалостной и бесчеловечной смерти. Когда парень подал первые признаки жизни, то был слишком слаб и не мог произнести ни слова. А едва придя в сознание, по неопытности только и желал, что напиться воды, но был вовремя остановлен своим спасителем. – Вот же тебя угораздило, малец. Не спеши, сейчас нельзя много пить, – заботливо приподнимая его голову и заслоняя от палящего солнца, произнес Клайв, а юноша вновь закрыл глаза. – Потом ты обязательно расскажешь мне всю свою историю, – улыбнулся Гилдартс и с облегчением скинул камень с сердца, а затем, подтащив изможденного жарой страдальца к лошади, закинул того в седло, как мешок, и следом оседлал скакуна сам.       В тот день их путь продлился до захода солнца, и, остановившись у небольшой реки за одной из бесчисленных дюн, что укрывала их от ветра, они устроились на ночлег. Археолог с любопытством разглядывал белокурого парня, и ему казалось, что он видит перед собой Макарова. Возможно, их внешнее сходство и повлияло на решение путешественника приглядеть за мальчишкой. Паренек отлеживался в спальном мешке после долгого купания в реке, а Клайв кутался в плед, чтобы не замерзнуть. Он откупорил что-то из алкоголя и приложился к горлышку, искоса поглядывая на нового спутника. Совершенно не ожидая, что их знакомство произойдет в этот же вечер, он насмешливо предположил, что его находке повезло родиться в рубашке, раз он так быстро восстанавливался. Незнакомец взглянул ему прямо в глаза и неожиданно издал усталое мычание, как будто проверял возможности своего языка шевелиться, затем хрип, от избавления кома в горле, и, наконец-то, смог произнести пару слов.       – Старик, плесни и мне, – прерывающимся и беспомощным голосом умолял юнец, стараясь не выглядеть неблагодарным и настойчивым, но получить при этом желаемое. Молодой человек на протяжении всего дня, пока пребывал в сознании, страдал от уязвленной гордости за то, что сам стал причиной такого своего положения, Клайв видел это по взгляду, постоянно отводимому в сторону при контакте. Будь виной этому кто-то другой, а не он сам, не было бы так горько. И Гилдартс его понимал, но алкоголь в такой ситуации все равно давать не стал, это было не самым лучшим решением в его состоянии.       – Ты кого стариком назвал, дурень? Сперва пусть молоко на губах обсохнет, потом будешь просить чего покрепче, – а сам привстал и поднес тому флягу с водой, которая неопытному авантюристу показалась напитком богов. Пуская тонкие струйки мимо рта и делая глубокие глотки, парень все никак не мог напиться. И, когда фляга была осушена, он с благодарностью посмотрел в глаза своего спасителя и попытался усесться.       – Спасибо Вам, – тяжело произнес он, наверняка вспоминая, как легко доверился незнакомцам, дав им повод лишний раз поязвить над тем, какой он простофиля. Оттого Лорд и видел некое недоверие к себе, однако факт того, что он спас его от неминуемой гибели и помогал, даже поняв, что за душей у паренька нет ни цента, определенно располагал к себе.       – Как тебя зовут и как угораздило оказаться в таком гиблом положении? – посмеиваясь над тем, что все мысли юнца можно было прочитать по лицу, спросил Клайв.       – Лаксус, – он хотел назвать фамилию, но передумал, видимо, не хотел опозорить свою семью, возможно, ему даже не стоило говорить своего настоящего имени, но было уже поздно что-либо исправлять, рассуждал про себя мужчина, представляя себя на месте неудачника, – в одном из баров я услышал, что набирается группа для раскопок, что проходят на юге, и присоединился к желающим. Мы ехали через пустыню, а затем меня обобрали до нитки и закопали в песок, забрав даже нож, спрятанный на непредвиденный случай. Они оказались проходимцами, которые наживались на таких идиотах, как я. Правда, взять с меня им почти ничего не удалось, – усмехнулся парень, и Гилдартс улыбнулся себе от того, как в очередной раз оказался прав. И в том, что этот человек искал приключений, и в том, что он был вылитой копией Макарова в молодости, но все же тот не был таким доверчивым, однако когда-то так же был закопан в песок в одной египетской пустыне.       – Если ты хочешь научиться находить клады ради денег, то лучше забудь, – как отрезал, предупредил его Клайв, – если для тебя древности – способ заработать, то вскоре ты станешь таким же, как и те люди, бросившие тебя в пустыне.       – Вы археолог?! – удивленно спросил тот, и мужчина увидел такой же яркий и жадный до информации взгляд, как и у своей дочери. Он слегка кивнул и победно улыбнулся. – Не шутите? – сдержанно, пытаясь скрыть интерес, спрашивал мальчишка.       – Да, правда, перед следующей экспедицией я решил взять небольшой перерыв и навестить старых друзей, – устало потирая шею, ответил Клайв и вновь вернулся к алкоголю. Его уже клонило в сон, но он все еще боролся с самим собой.       – Научите меня! – Лаксусу, как и любому другому себялюбивому молодому человеку, с юношеской горделивостью и максимализмом было трудно кого-то о чем-либо просить, археолог знал по себе, особенно после того, как посторонний человек увидел его слабости и неудачу. И Клайв прекрасно понимал, что парень, сидящий перед ним, достаточно самостоятелен, раз в одиночку не побоялся искать свои приключения. И наверняка умел стрелять и зарабатывать себе на жизнь. Однако так и не научился разбираться в людях и не знал, как найти то, чем хотел заниматься. Стесняться ему было нечего. И учить его пришлось бы не долго.       – Хорошо, – спокойно ответил мужчина, отбрасывая в сторону опустевшую бутылку, а затем откинулся на свой рюкзак и попытался заснуть.       – Шутите? – сомневаясь такой легкой победе, молодой парень пристально всматривался в лицо спасителя, устроившегося напротив.       – Я похож на клоуна? Или ты так ошеломлен, что я быстро согласился? Хочешь знать причины? – посмеивался над ним Гилдартс и немного возмущался тому, что ему достался в ученики такой надоеда.       – Нет, не надо. Достаточно того, что Вы серьезны, – вновь ныряя в спальник и устраиваясь поудобней, Лаксус смирился с неожиданным везением. – Кстати, как Вас зовут, я должен знать.       – Зови меня учителем. Я путешествую инкогнито и не хочу, чтобы кто-либо знал о том, где меня носит.       Начинающего археолога такое объяснение вполне устроило. Интуитивно он понимал, что его спасителю можно доверять, и не только из-за его благородного поступка, но и из-за того, что в нем присутствовала какая-то скромность, загадочность личности, харизма, и, самое главное, потому, что они были соотечественниками. Лаксус сразу понял, что тот англичанин, по отсутствующему акценту и правильной учтивой форме речи, которой так часто не хватало в общении с американцами. Его слух раздражал сам язык коренных жителей этой страны, которые упростили и исковеркали его родной.       К удивлению молодого человека, его спаситель в корне изменил свои планы, полностью посвятив себя его обучению. Они побывали в разных частях страны, повидали множество исторически значимых мест. Юношу не покидало ощущение, что его учитель выбрал этот путь из-за какой-то серьезной душевной раны, будто бы для искупления своих грехов. Только из-за этого он возился с ним, как с маленьким, опекал в некотором роде, давал правильные советы, даже в отношении женщин, наблюдал за тем, как Лаксус становится на правильный путь, а сам пропадал в своих мыслях с таким лицом, от которого бегали мурашки по коже. И как бы хорошо все ни складывалось, однажды он проснулся, а учителя не оказалось рядом.       «Обучение завершено, удачи! Не связывайся с вредными бабами и не проверенными людьми», – гласила единственная записка, написанная на обороте билета на поезд, который увез бы юношу в сторону севера, куда он планировал отправиться вместе с учителем. На столе лежали оставленные ему археологические приборы и техника, которая, судя по всему, была не нужна там, куда отправлялся его наставник. Парень схватил свое наследство, слегка усмехнувшись внезапному исчезновению своего спутника, такому же, как и его первое появление, засунул билет в жилет и, чертыхнувшись от того, что опаздывал на этот самый поезд, выскочил из комнаты через окно не заплатив за аренду. Он бежал сломя голову и уже видел, как поезд трогается, но благополучно успел ухватиться за поручень последнего вагона и отправиться в свободное странствие, но на этот раз в гордом одиночестве. Лаксус и не догадывался, что из тени, удобно отбрасываемой навесом крыши вокзала, в которой стояла полупустая лавочка, за ним наблюдала пара довольных глаз, а их обладатель мысленно благословлял его на удачу.

***

      Гилдартс внезапно осознал, что до него никому нет дела уже несколько дней, даже вождь не интересовался его делами, хотя прежде они могли каждый день разговаривать часами напролет. Потому он вновь вернулся к слежке за шаманом, в надежде узнать что-нибудь важное. Но этот себялюбивый черт даже не проводил своих обрядов, лишь удалялся от народа и постоянно молился. По его непривычному волнению Гилдартс понимал, что произошедшее напугало его. Но как он мог пугаться своего божества, если все в племени его почитали, поклонялись ему и приносили жертвы? Будучи чужаком, Клайв не мог осознать такой простой истины, пугало ли шамана могущество того существа или же его появление с ним в такой непосредственной близости? Эта маленькая несостыковка, сперва казавшаяся чем-то неважным, вскоре стала навязчивой идеей. Мужчина вбил себе в голову, повинуясь своему предчувствию, что за всем этим кроется что-то еще. Возможно, он был не прав в каких-то своих суждениях о племени все это время или перепутал это существо с каким-то другим Богом. Это требовало расследования, и фортуна, вдруг вновь повернувшаяся к нему лицом, предоставила Гилдартсу такую возможность.       Одним туманным утром, когда Клайву совершенно не хотелось спать из-за вновь посетивших его мыслей о дочери, он заметил движение возле своего дома. Не торопясь, будто бы и не думая, что его кто-либо может заметить или помешать, провидец шествовал в сторону джунглей. Маловероятно, что Гилдартсу удалось бы следить за ним в условиях такого тумана, не будь на шамане столько звенящих и побрякивающих безделушек, ориентировавших его в пространстве благодаря звуку. Брели они долго, или ему лишь так показалось, так как он изо всех сил пытался не отстать и не потеряться, периодически делая незаметные пометки на деревьях, чтобы иметь возможность вернуться обратно. Вскоре стало еще трудней, так как с рассветом туман начал рассеиваться, и оставаться незаметным было почти невозможно, потому преследователю пришлось выдерживать определенное расстояние и держаться на нем весь оставшийся путь.       Куда мог держать направление шаман, Клайв догадывался, скорее всего, конечной целью был тот самый храм надписей, в котором он однажды попался, но дорога к нему была, как ему показалось, немного в другой стороне. И все же, даже если он ошибался на счет конечной точки, ему было просто необходимо знать, что задумал провидец.       Вскоре их путь был затруднен густой растительностью: высокие кустарники и склонившиеся под тяжестью лиан и широких листьев деревья почти переплетались друг с другом, не оставляя возможности проникнуть лучам света. Однако шаман шел так легко, будто каждый день совершал прогулки до этого места и знал каждую травинку или лиану, как свои пять пальцев, потому не спотыкался и не зацеплялся ни за что. Зато Гилдартс ругал себя на чем свет стоит только лишь от того, что не успевал. Язычник скрылся из виду и к тому времени, как его преследователь добрался до черных каменных стен, которые не покрылись ни мхом, ни какой-либо другой растительностью, рядом никого не было. Он не мог понять, тот ли это храм и отчего стены этого сооружения имели такой смоляной и ужасающий вид, будто после жуткого пожара, но не стал делать на этом акцент и задерживаться. Пройдя вдоль стены, он нашел лазейку меж каменных плит, уходящую вниз здания, а свежепритоптанный лист кустарника, который случайно попался ему на глаза, свидетельствовал ему о том, что недавно в это место кто-то входил.       На удивление Клайва внутри простирался чистый и ровный проход, без какого-либо намека на обрушение. Вдоль черных стен, таких же, как и облицовочные снаружи строения, в ряд вывешены зажженные факелы, указывающие непрошеному гостю направление, в котором следовало идти. Чем дальше археолог шел, тем больше у него складывалось впечатление, что он уходит под землю, и эта его догадка вскоре подтвердилась, так как с каждым новым пролетом, разделявшимся лишь навесными светилами, пол становился более скользким, а температура воздуха падала ниже уличной. Вскоре появилась и первая влага, а к тому моменту, когда он наткнулся на странный проем-тупик, намертво заваленный булыжниками, вода стала доходить ему до пояса. Гилдартс разозлился и, еще раз хорошенько осмотревшись по сторонам и не найдя никакого другого прохода, решил вернуться обратно. Шаман точно зашел именно в тот лаз и проследовал по одному-единственному коридору. Но все же Клайв не смог найти то место, в которое тот мог свернуть. Строение оказалось очень древним и хорошо продуманным. Обладай он своим оборудованием и большим временем, Гилдартс с большим удовольствием занялся разгадкой этой тайны, но, к сожалению, он им не располагал. Все еще находясь в воде, археолог водил факелом от стены к стене в поисках потайного прохода, через которые обычно просачивался воздух и теребил пламя, но вскоре послышались побрякивания амулетов провидца, что подало сигнал Гилдартсу о необходимости спрятаться. Повесив на прежнее место факел и почти полностью погрузившись в воду, археолог стал выжидать появления своего старого знакомого.       Шаман выдвинул стену внутрь потайной комнаты и вышел в коридор, не заметив при этом чужака, потянул на себя единственную пустующую стойку для пламенника и заставил стену вернуться в свое прежнее положение. Тут же чудесным образом потухли все факелы, а археолог услышал удаляющиеся шаги и бренчания. Он выждал минуту и вышел из воды, а затем проследовал к выходу, чтобы убедиться в том, что, если он откроет потайной проход, его не обнаружит противник. К его счастью, тот так спешил, что не обращал ни на кого внимания, и до этого аккуратный, старающийся не вредить растениям индеец будто бы со страха удалялся прочь.       Гилдартс, придерживаясь стены, весь мокрый и уже порядком замерзший в хранившей прохладу пирамиде, добежал до конца коридора и, отсчитав нужное количество шагов от воды, в темноте стал искать держатель. Потянув его на себя, он зажег все факелы вновь, и перед ним открылся проход в склеп, иначе это место было не назвать. Внутри по всему периметру так же слабым приглушенным светом горели небольшие пламенники и чащи с огнем. Когда он прошел внутрь, то почувствовал затхлый, теплый и застоявшийся воздух, вдыхать его было почти невозможно, разве что для того, чтобы не задохнуться. На высоком потолке виднелась тонкая щель, сквозь которую внутрь пробивался один-единственный смелый лучик света. Это говорило о том, что помимо этого прохода существовал еще один, правда, если кто-либо попытался бы спрыгнуть с такой высоты вниз, то не мудрено было переломать себе пару костей, потому племя и пользовалось именно этим путем.       Помещение было пыльным и, казалось, редко посещалось кем-либо. Но убранство комнаты все еще можно было разглядеть, археологу оно говорило о том, что в ней проходили ритуалы жертвоприношения. Так, в центре стоял алтарь, а рядом с ним небольшой прямоугольный камень, в котором было выдолблено плавное углубление. Гилдартс посчитал, что его используют для хранения орудий убийства или же каких-то других предметов обряда, но не стал зацикливать внимание на очевидных вещах. Присмотревшись к алтарю, он увидел его выпуклую форму к центру и отверстия по всему кругу от него, уходившие в пол и соединяющиеся у его ног в один большой желоб. По этому желобу некогда собиралась кровь жертв и стекала к чему-то, решил Клайв и тут же проследил за направлением борозды в полу. Она уходила к стене…       – О, господи! – воскликнул археолог и тут же подошел к тому, что вызвало его смятение. Это была высокая человеческая фигура, полностью покрытая пылью и чем-то черным. Гилдартс осмотрел потолок и увидел на нем такое же, как и у алтаря, отверстие. Оно говорило о том, что где-то на вершине строения располагался аналогичный алтарь, но для чего было иметь два стока, ведущих к стопам статуи и к его голове? Он медленно, с некой долей страха и опаски прикоснулся к макушке фигуры и снял черный налет, оказавшийся запекшейся кровью. – Как я и думал, кто-то поливал этот камень кровью, но с какой целью?       Не успел Лорд Клайв подумать, как наткнулся взглядом на цепи, они были всюду. Хорошо приглядевшись, исследователь увидел и прочие очертания фигуры. Руки и ноги статуи были прикованы к стенам, как и все его тело, будто бы кто-то не хотел выпускать его отсюда, долгими столетиями храня в тайне подальше от цивилизации. Гилдартс неожиданно понял, со страхом перед своими же мыслями, что смело стоял перед тем, кто недавно взволновал его своим появлением. Это был Бог Змей, мертвый или заколдованный, но это был он. Его волосы были такими же длинными и свисали вниз, перепутавшись с паутиной, и слипшиеся от крови, застывшей со временем. В том его светящемся образе Змей выглядел иначе, более чистым и свободным, потому археолог и не сразу понял, что это не камень, а фигура настоящего человека, а одежда и украшения скрылись под толстым слоем крови, которую ему когда-то приносили в жертву.       Только Клайв хотел осмелиться притронуться к нему и поднять голову, чтобы рассмотреть получше, как все помещение озарилось ярким светом, таким же, как и в день смерти жрицы. По коже прошел холодок и тело оцепенело повинуясь неподавляемому страху перед неизвестной аурой, интуиция и опыт безошибочно опознали чувство смертельной опасности. Однако противник был слишком благосклонен и обошел его стороной, будто бы играя с жертвой. Показавшись справа от Гилдартса, существо надменно вскинуло голову кверху и с любопытством и насмешливостью взглянуло на своего гостя. Оно не говорило и не предпринимало никаких действий, явно демонстрируя свою заинтересованность, благородство, снисходительность и ожидание каких-то действий от нарушителя спокойствия, а затем в какой-то миг просто исчезло. Клайв, ошеломленный второй встречей с необъяснимым ему явлением души, как он предполагал, не смел даже пошевелиться, а когда с глухим звоном вздрогнули цепи и на пол посыпались ошметки застывшей корки из крови, поднял голову и увидел, как на него уставились яркие зеленые глаза. В страхе он отпрыгнул, вызвав ехидную ухмылку у бессмертного, что показалась после осыпавшейся с его лица кровавой маски смешанной с пылью. Змей дернул руку, будто бы позабыв, что прикован к каменным плитам, и указал пальцем на карман гостя. Гилдартс проследил за направлением указательного перста древнего существа, а затем обнаружил выпавшим на пол свой кулон, археолог тут же наклонился, чтобы поднять предмет, но почувствовал резкую боль и потерял сознание.