Храм надписей

      Солнце доигрывало последними лучами на небосводе, заставляя его окрашиваться в более темные цвета, а Лаксус слишком часто пришпоривал лошадь, у которой едва не шла пена изо рта от слишком быстрого бега с непривычки. Несмотря на то, что сзади него, плотно прижавшись к спине, сидела желанная женщина, он не сбавлял темп. Археолог должен был успеть вернуться в городок до того, как настанут пугающие сумерки, которые выпустят на волю ночных хищников и прочие опасности, поэтому Дреяр сносил все, что то и дело било его по лицу или телу. Потому как жесткие ветки тропических растений, хлеставшие его, отрезвляли и приводили в спокойное состояние, отвлекая от навязчивых идей.       После увиденного там, в пещере, он не мог перестать думать о Кане, вновь и вновь прокручивая представшее ему зрелище и вспоминая ее прекрасный образ, и успокоить свое сердце, что до сих пор пыталось выпрыгнуть из груди, и с этим нельзя было сделать ничего, разве что как можно быстрее расстаться с девушкой, чтобы унять животные инстинкты. Сознание, прогоняемое зовом чувств и периодически возвращавшееся на свое законное место, из последних сил твердило ему о том, что нужно что-то предпринимать, поэтому, стоило ей погрузиться в воду, он тут же собрал всю свою волю и, одернув себя, вышел наружу, чтобы остыть, но ничего не помогало. Прижиматься всем телом к каменной и холодной стене было бесполезно, как и сжимать до хруста костей свои кулаки. Ударами по камню он надеялся заставить руки перестать трястись и болью заглушить ноющее внизу живота желание, но инстинкт самосохранения и мысли о том, что его кулаки найдут более нужное применение, заставили его остановиться. В его сердце разливались трепет и восторг, размеренно клокоча сильным, но глухим стуком, а под ложечкой сосало, и он не чувствовал ничего подобного, даже найдя свой первый артефакт на раскопках, побывав впервые на грани жизни и смерти или же в первый раз овладев дешевой путаной, купленной на свое первое жалование. И так же впервые Лаксус не знал, как посмотреть женщине в глаза. В таком состоянии наследник Макарова не мог придумать даже слабой отговорки, чтобы не вызвать девичий гнев. А он был уверен, что она раскусит его странное поведение, бросив на его лицо всего один лишь взгляд. Оно красноречиво выражало смущение и стыд за проступок: выступивший на щеках румянец и покрасневшие уши были такого же яркого и насыщенного оттенка, как и закат, а глаза бегали в разные стороны даже при мысли о том, что девушка может выйти в любую минуту. Лаксус радовался тому, что его позору не было свидетеля. Однако он понимал, что это утверждение могло быть преждевременным. Осторожно осмотревшись по сторонам в поиске кого-либо, кто мог за ними наблюдать, мужчина замер. Он обратил внимание на расстилавшиеся книзу от обрыва кроны деревьев, что качались из стороны в сторону под едва ощутимым ветерком, и прислушался к звукам природы, медленно и беззвучно выпуская горячий воздух из своих легких. Стаи птиц обеспокоенно взлетали к небу, покидая свои гнезда, и нервно кружили над лесом. Стоило Дреяру на минуту расслабиться и рассеять свое внимание не на волнующие проблемы, как внезапно пришло осознание.       – Кана, к нам приближается племя индейцев, нужно срочно уходить! – встревоженно и озадаченно прокричал молодой человек, прерывая видение аристократки.       Гладкое полотно воды вновь покрылось рябью, и, почувствовав пронизывающий до костей холод, девушка тут же вылезла из источника. Дрожь накрыла все ее тело, и зубы стали попадать друг на друга, издавая тихое постукивание. Кана вспоминала увиденное и пыталась очень быстро одеться, что выходило с трудом из-за того, что тело было влажным. Выйдя из пещеры, она встретилась с настороженным мужчиной, что оглядывался по сторонам и почему-то нервничал, и стоило ему ее заметить, как он тут же стремительно стал подниматься по лестнице, даже не удостоверившись в том, что она следует за ним. Однако ей было это на руку, так как он, похоже, замечал все, что с ней творилось, несмотря на то, что она старательно прятала ото всех свои чувства и эмоции. А Леди Альбероне не хотелось, чтобы внук Макарова вновь видел, как она испугана, что она скрывает то, что и сама с трудом может объяснить. Впрочем, одно она могла сказать наверняка - что все странности, что стали происходить с ней, брали свое начало с того самого момента, когда она впервые столкнулась с воинственно настроенным племенем индейцев, что убило капитана баржи. И еще, возможно, что все это было как-то связано с тем самым кольцом, с которым она не расставалась даже во сне. Эти мысли шли вразрез с логикой и наукой, которой она обучалась у самых элитных учителей, и все же, сколь скептически бы она ни воспринимала их, даже не произнося вслух, а прокручивая, словно заевшую пластинку, в своей голове, Кана хотела быть уверенной наверняка и проверить свою догадку, к чему бы та ни привела. Ею двигало любопытство и внезапно появившееся желание увидеть вновь проклятого принца. Несмотря на то, что он, казалось бы, был частью ее взбунтовавшегося рассудка, она допускала вероятность и того, что все эти сны и видения в действительности связаны друг с другом. Дочь лорда Клайва бесшумно побрела вслед за Лаксусом и, усевшись сзади мужчины на лошадь, думала о том, что меньше всего на свете хотела бы вновь встречаться с племенем, которое чуть не убило ее и стало причиной ее тревог, даже если оно и было как-то связано с принцем индейцев и, возможно, могло привести ее к нему. Кана резко одернула себя за безумные идеи, засмущалась желемого, сокрушаясь над неблагоразумием, а затем прижалась к молодому Дреяру.

***

      Каково было удивление Макарова, когда он увидел улыбающихся друг другу Кану и Лаксуса. Они о чем-то оживленно дружески переговаривались до того момента, как вошли в его комнату, но стоило им увидеть его, как пожилой человек тут же уловил волну огорчения и беспокойства. Он был несказанно рад, что отношения между его любимыми детьми налаживались, это было видно невооруженным глазом. Кана сверкала счастьем, а его внук кидал на нее свой заинтересованный взгляд, такой, который пускают влюбленные мужчины.       И все же, несмотря на счастье от хотя бы отчасти сбывшихся надежд, Макаров чувствовал себя бесполезным грузом, который только и делает, что тянет всех назад, валяясь в постели. Бывшую подопечную лишает возможности окунуться с головой в неизведанные загадки и тайны, в которые та так мечтала погрузиться с детства, а внука - от самого первого и очень важного открытия в его жизни. Ему ли не знать, насколько все это было необходимо для амбициозных детей, которых он вырастил по своему образу и подобию. Старик и сам был на себя зол за то, что представлял из себя в этот момент. Болезнь так быстро расползлась по всему его телу, и, когда он, наконец-то прибыв к своей последней мечте, ожидал от себя финального рывка, стала злобно поигрывать последней струной его здоровья. Он чувствовал, что скоро все разрешится, и желал хотя бы в последний раз стать частью великой тайны, скрытой временем от посторонних глаз. Тайны вечности, которую продолжит изучать своей душой, когда покинет этот мир и всех живых навечно.       Порою он начинал думать, что там, где-то глубоко в тропических лесах или в соседнем доме, близкие клянут его за его слабость и за свою привязанность к больному, мешающую им идти навстречу мечтам. Как мотыльки, они слетались к нему то днем, то вечером, словно на жалкое подобие солнца, что светило с каждым днем все тусклее и тусклее, как догорающая свеча в подсвечнике, чей огонь плавил воск и укорачивал фитиль, приближая ее к своему концу. Но каждый раз, когда он видел блеск в глазах дочери Клайва, ему становилось стыдно за свои сомнения. Альберона любила его искренне, помогая во всем и ухаживая без каких-либо возмущений, и ни разу не дала ему почувствовать себя лишним, ни разу не припомнила тот их разговор с Лаксусом в палатке, что говорило о ее доброте и великодушии. Она словно лучилась жизненной энергией и какой-то невероятной живительной силой, которой все это время безвозмездно делилась с ним, сама того не зная. Стоило Кане взять его дряхлую руку в свои ладони, как ее тепло согревало все его тело и переполняло душу, словно кувшин, залитый до краев молодым вином, отгоняя прочь от старика проводника в иной мир. А Лаксус, несмотря на то, что выбивался из сил, пытаясь выполнить долг своего бесполезного деда и добиться своих целей, всегда делился впечатлениями о проведенных вдали от него днях, рассказывал о находках, что удалось отыскать, разжигая в душе старика интерес и прежнюю жажду приключений, и всегда просил совета, чтя значимость и мудрость родителя, намеренно разливая бальзам на душу больного. Старика переполняла гордость за то, что его внук вырос таким стойким и все-таки добрым, несмотря на тяжелый характер. Он видел, что его дети делают это ради него, и оттого печалился еще сильнее.       Жалость к самому себе не проходила, а лишь накапливалась, и с каждым разом он нагнетал себя все больше и больше. Старый граф не мог простить себе то, что постоянно ждал возвращения к себе семьи, в которую уже давно включил и Кану. Макаров желал этого, чтобы эгоистично почувствовать и проникнуться жизнью, бурлящей в их сердцах и душах. А они, не ведая этого, потакали старику. Вот и в этот раз его подопечная оживленно рассказывала о своих первых впечатлениях, полученных на экскурсии в джунглях.       Лаксус сидел в стороне и внимательно вслушивался в ее приятный голосок, периодически опуская взгляд с лица на ровную спину и подтянутую плотным жилетом грудь, а иногда, когда чувствовал на себе прожигающий и заинтересованный взгляд деда, оборачивался к тому и замечал в его лице некоторое присущее только ему одному ехидство и насмешливость. Мысли Дреяра-старшего читались в его уставших и почти потускневших глазах, и Лаксусу было не по себе. Ему никогда еще не приходилось посвящать кого-либо в свои чувства, но его родитель раскусил их моментально. Преисполненный мудростью взгляд, обрамленный добрыми складочками мимических морщин, словно говорил ему, как дед был собой доволен, что догадывался, какой будет реакция внука на дочь Клайва, его переполняло предвкушение очередной победы, хотя молодой человек и понимал, что это всего лишь отголоски чувств прежнего графа.       Все чаще и чаще при виде юной девы старик предавался ностальгии и мыслям о пережитом. Воспоминания о ее отце были его сокровищами, и он, словно алчный до золота лепрекон, перебирал их раз за разом, чтобы ни о чем не забыть. Присутствие рядом близких не мешало Макарову окунаться в омут прошлого, и даже наоборот, словно за стеклом, наблюдая за радостью родных, он отстранялся, позволяя хорошим памятным моментам наполнять его разум. Но из забвения всплывали и те эпизоды из жизни, что он хотел бы позабыть, они приходили с сожалениями, которым он был наиболее подвержен.       Перед глазами мелькали былые дни, где бок о бок всегда был верный друг, весело рассказывающий о своих навязчивых идеях, ужасно раздражающий Макарова своей беспечностью и порою даже глупой наивностью. Он вспоминал их состязания в силе и мастерстве дуэлей на саблях, в меткости стрельбы из ружья. Они частенько спорили, еще чаще ссорились, да так, что друзья называли их «бранящимися супругами», дрались из-за неудач и мирились, сидя у костра за бутылкой самого дешевого пойла, что только можно было сыскать в тех клоаках, которые Клайв считал сокровищницами тайн. Они засыпали глубокой ночью и просыпались на рассвете, вновь мечтали и строили планы. И так продолжалось много лет, пока на пути Гилдартса не повстречалась женщина, словно яблоко раздора, сама того не замечая, поселившая разлад в их крепкой дружбе. Она была знатного рода, такая же аристократка, как и Макаров, равная ему по положению, с состоянием, превышающим его собственное во множество раз. Воспитанная, грациозная, не лишенная разума леди, обладавшая незабываемой красотой, которую унаследовала и ее дочь. Макаров был восхищен и стойко признал свое неизбежное поражение. Порою даже замечал за собой некоторую зависть, но понимал, что свое счастье он давно потерял и не имел никакого права лишать своего друга возможности построить настоящую семью. Поэтому он заставил себя отдалиться. Так было лучше для всех. Но Дреяру было невыносимо больно лишаться внимания друга. Да, он ревновал и не мог свыкнуться с мыслью, что тот, ради которого он пожертвовал всем, бросил его и все их мечты ради любви.       К тому времени, когда Гилдартс завоевал сердце дамы, а это произошло довольно быстро, так как тот был не дурен собой, даже красив, и весьма харизматичен, Дреяр окончательно потерял все свои связи с семьей. Несмотря на славу, известность и даже богатства, что витали вокруг уже постаревшего мужчины, семья не желала принимать его обратно. Жена скончалась от болезни, не успев удостоить супруга своего прощения, сын встал на кривую дорожку, потеряв доверие в обществе, а родственники вычеркнули его из своей жизни, как бесполезного знакомого, и лишь оставшийся у старика внук был той самой надеждой и отдушиной, которая спасала от мрачных мыслей и настроений. Маленький невинный озорной мальчик с искрящимися глазами, которого он забрал у своего же сына, прогнал все одиночество. Но перед этим Дреяру-старшему пришлось перенести множество унижений. Иван долго измывался над отцом, припоминая ему все неудачи и лишения, который понес по своей же вине после принятого решения Макарова – продать родовой замок; потерял честь и уважение, потерял возможности и связи, которые использовал для своей выгоды. Но, так и не насладившись отчаянием родителя, не упившись восторгом от мести и не сумев, как он считал, оставить след на душе родителя, согласился отдать ребенка на воспитание деда за большие деньги. Тому помешали обстоятельства, иначе бы его цель была достигнута, – сын великого археолога испытывал финансовые трудности, погряз в долгах, а старику ничего иного не оставалось, как пойти на сделку. Невыносимо тяжело было умалчивать от ребенка причины отсутствия родного отца в его жизни. И еще более невыносимо было скрывать то, что он купил его. Мысль о том, что Лаксус когда-нибудь узнает, что однажды к нему отнеслись как бездушному товару, разрывала душу старика на части. Он никогда не признавался ему, боялся, а перед приближавшейся кончиной так и не решился на это.       Пытаясь забыть печальное прошлое, Макаров Дреяр вновь жадно и безотрывно продолжил любоваться внуком и Альбероной, ставших ему воздухом. И, только немного передохнув от грустных мыслей, принялся дальше перелистывать, словно листы книги, свои воспоминания. В них снова был Гилдартс, но уже повзрослевший, потерявший в своих очах былой задор, с маленькой дочерью на руках и с застывшими слезами на глазах. Он помнил это, как будто все произошло минуту назад: и тот пасмурный дождливый день, скорбящий вместе со всеми, и посеревшее и застывшее навеки лицо, что скрыла дубовая крышка гроба, и белоснежное мраморное надгробие, усыпанное нежными бутонами цветов – ее последнее пристанище. Корнелия умерла молодой, поверженная какой-то загадочной болезнью, словно погашенная ветром свеча. Богиня красоты и любимица судьбы, необъятная любовь Клайва, которую он безмерно уважал и боготворил, покинула этот мир. Его друг осознал ту боль и отчаяние, что когда-то пережил Макаров. В тот день Дреяру и самому было слишком тошно на душе, ведь покинувшая их навсегда женщина была лучом света и гармонии. Ей удалось вновь разжечь в нем желание жить с надеждой. Своей радостью и умом она покорила сердце старика и пообещала, что они вместе отправятся на поиски приключений, но слово не сдержала. Гилдартс долгое время не мог прийти в себя, но заставлял себя двигаться дальше ради дочери, ставшей для него единственной отдушиной. А затем Макаров создал тайное общество, чтобы вернуть другу былой азарт. Он не был уверен в том, что его идея сработает, но план удался. Сторонники их идей сплотились вокруг них и помогали осуществлять цели, ради которых и было собрано общество «Хвост Феи». Гилдартс вновь пришел в себя, оправившись от утраты, и, преумножив все начинания Дреяра, затеял новое путешествие.       Мексика была его наивысшим пределом, ее великолепие манило, своей загадочностью и тайнами она привлекала многих до Клайва и после него, своей девственностью в археологическом смысле заставляла жадно о себе мечтать каждого. Ее история была наполнена легендами и древностями, которые все так отчаянно пытались разыскать. Но неудача постигла многих, кто покушался на ее сердце, все начинания обернулись полным поражением. Лучшие археологи мира были вынуждены вернуться на родину и внести в список древностей, к которым лучше не приближаться, еще одно место. Ту тайну, что должна была остаться нераскрытой.       Главной задачей мужчин стало воспитание нового поколения. Многие годы Клайв боролся с самим собой и все-таки не смог выдержать домашней рутины, не смог сидеть на месте, зная о той тайне, что покоилась в густых джунглях Мексиканских земель и подвергалась человеческим нападкам. Он оставил дочь на воспитание тому, кого считал своим наставником, лучшим другом и даже старшим братом, которого у того отродясь не было, а сам отправился в Новый свет. А следом за ним исчез и юный внук Дреяра, принявший решение жить самостоятельно. Макаров всегда знал, куда исчез Гилдартс. В душе он чувствовал, что он все еще жив, ведь тот всегда выбирался сухим из воды, в какие опасности бы ни попадал. Пожилой граф верил в нескончаемую удачу, что всюду сопутствовала его приятелю. А сам искал утешения в компании Каны, ставшей его единственной спасительницей, такой же, как в свое время была ее мать, утешавшая Макарова и помогавшая ему в воспитании внука. Дреяр никогда не рассказывал дочери своего дражайшего друга о тайне его исчезновения, пытался уберечь ее от поспешных решений, воспитывал в ней выдержку и терпение, и, как обычно это происходит, она за все должна была быть вознаграждена. Дреяр-старший поклялся сам себе, что перед своей смертью должен раскрыть ей правду. Как кстати Лаксус намеревался оставить девушку этой ночью у умирающего старика, чтобы решить один важный вопрос, а больной граф не видел более удобного момента для признания и желал навеки развеять все сомнения, приняв в ответ весь ее гнев и даже разочарование.       Молодой археолог все чаще наблюдал за дедом и с каждым взглядом осознавал, что конец близок, смерть стояла на пороге и ждала момента, когда ей удастся незаметно подобраться. Дыхание старика становилось все более медленным и менее глубоким. Грудь слабо вздымалась, а веки, казалось, были такими тяжелыми, что едва поднимались. Его взгляд, что любовался оживленной девушкой, кажется, совершенно не замечавшей происходящего вокруг, будто бы развеивался, а сам пожилой аристократ погружался в себя. Глубокая задумчивость отражала на лице полное умиротворение и удовольствие от происходящего, и, видя почти угасшую жизнь, Лаксус не мог справиться с дилеммой. С одной стороны, он хотел остаться с дедом, попрощаться и отпустить того в вечное путешествие, с другой, хотел принять меры для защиты Альбероны. Но так и не решился сделать выбор, пока не поговорит с родным.       Макаров знал, что эта ночь последняя в его жизни, поэтому отослал Кану на кухню за теплым молоком, а сам обратил внимание на внука. Несмотря на то, что он уже успел передать свою волю и обязательства, граф хотел получить обещание, хотя бы для того, чтобы спокойно уйти из этого мира. А поступит ли по совести его родной человек, уже было не так важно.       – Я все знаю, – тихо прошептал молодой человек, всматриваясь в постепенно пустеющий и холодеющий взгляд умирающего. Он осознал, с каким трудом произнес эти простые и в то же время тяжелые слова. Его губы предательски задрожали, а в горле застрял ком с шипами, что терзали глотку. Сейчас он хотел быть не взрослым мужчиной, а маленьким мальчиком, чтобы расплакаться и прижаться к любимому дедушке, согреться его теплом и втянуть носом аромат табака, какого-то алкогольного напитка и пыли, что оставалась на нем от древних манускриптов, книг и рукописей, изучаемых в музее. Если бы он только мог вернуться в то замечательное время, когда они вдвоем разгуливали меж экспонатов, привезенных с разных концов света, увидеть впервые то, о чем с трепетом и воодушевлением ему рассказывал дед, а он, поглощенный увлекательным рассказом, внимательно вслушивался в каждое слово, раскрыв рот, то ему бы не пришлось переживать это ужасное расставание. Чем дольше Лаксус смотрел на графа, тем больше начинало трястись его тело, по коже проходили волны мурашек, а волосы вставали дыбом. Она пришла – смерть стояла за спиной молодого человека, но явилась не за ним. Возможно, она безвозмездно займет старику время для прощания, и Лаксус сможет позвать Кану. Хотя эта идея ему нравилась меньше всего. Он не готов был осиротеть сам, а увидеть, как девушку охватывает безутешное горе, было выше его сил. Он и раньше не мог ничего с собой поделать при виде искренних женских слез, стоял истуканом, не в силах подобрать утешений или слов поддержки. В этот горестный момент он и себя не мог успокоить, не говоря уже о ней. – Знаю все, начиная с того, как ты забрал меня от отца, и заканчивая тем, что всю жизнь тайком следил и оберегал. Спасибо за это. – И Лаксус действительно все знал и больше не мог сдерживать в себе чувства. Он давно был в курсе того, через что пришлось пройти его деду, чтобы иметь возможность воспитать его должным образом. И поначалу не хотел признаваться в этом, боялся расстроить родителя, но все же решился поблагодарить за все. Иван всегда был пустым звуком и местом для молодого человека. Не единожды тот появлялся в его жизни, обманывая и предавая. И чем больше Лаксус убеждался в дурном нраве отца, тем меньше нуждался в нем и больше уважал и чтил деда. – Я никогда не говорил тебе и, наверное, никогда не решился бы произнесли эти слова вслух, но лучше уж сделать, чем потом сожалеть о несказанном. Дед, я очень сильно тебя люблю, пожалуйста, не покидай меня, – осознав то, что старик при большом желании не смог бы исполнить его просьбу, слезы все-таки покатились по его лицу, глаза сильно защипало, а из носа потекло. Глотку вновь сдавило тисками, и он не смог больше произнести ни слова.       – Я знаю. Я тоже очень сильно люблю тебя, – нежно улыбаясь молодому человеку, своему дорогому внуку, чей мальчишечий образ сейчас стоял перед глазами, шептал старик, – ты стал таким сильным, взрослым и сможешь о себе позаботиться, в отличие от Каны. У меня есть последняя просьба, пообещай, что присмотришь за ней, – сквозь слезы радости и облегчения молил граф. Лаксус поднял свой взгляд и, крепко сжав ладонь больного, несколько раз согласно кивнул. – А теперь позови ее. Я должен отдать свой последний долг, чтобы уйти с чистой совестью. И всегда знай, мой дорогой, не было ни дня, чтобы я о тебе не думал, ты мое самое дорогое сокровище. Для меня никогда не существовало ничего важнее тебя.       У Лаксуса тряслись ноги, он с трудом оторвался от стула, а его глаза непрерывно смотрели на Макарова и не хотели ни на секунду отрываться от его лица. Осознание того, что настали последние минуты встречи с любимым и родным человеком, сковало его тело. Он не хотел покидать больного даже на минуту, не хотел поворачиваться к нему спиной и не хотел никуда уходить, но понимал, что если не сделает этого, то не сможет обрести покоя и все враги увидят его слабость. А отныне он не сможет позволить себе подобной роскоши. Теперь он никогда не сможет позволить себе право на ошибку, которые, по семейным обычаям, множество раз исправлялись самим Макаровым.       Когда-то, много лет назад, в совсем юном возрасте, находясь далеко от семьи, Лаксус узнал о смерти своей бабушки. В тот момент он не смог осознать того, что произошло, он не верил в случившееся и не чувствовал той горечи утраты, которая накрыла его этим вечером. «Все познается в сравнении», однажды сказал мудрый философ, и Лаксус в полной мере ощутил разницу. Мужчина сумел сделать лишь шаг назад, как в комнату ворвалась, словно бушующий ураган, девушка. Он обернулся, чтобы предупредить ее, но его лицо было настолько красноречиво, что Альберона поняла все сама. Ее защитник видел, как довольное и счастливое лицо искажается в гримасе ужаса и паники. Кана замерла, словно статуя, и, моментально ослабев, выронила стакан с молоком на пол, оглушая напряженный момент звоном бьющегося стекла, а затем чуть было не упала сама. Мужчина предусмотрительно подхватил ее за талию и усадил на стул, что находился подле старика.       Аристократка осталась в сознании, но, казалось, потеряла рассудок. Ее тело дрожало, будто оцепеневшее от ужасного холода, что пробирался в каждую клеточку ее организма, она со страхом смотрела в глаза опекуна и не могла проронить ни одного связного слова. С побледневших от ужаса губ слетали тихие стоны и звуки, а дыхание было прерывистым, будто ее душило изнутри, как и Лаксуса минутами ранее, и он вдруг осознал, насколько дорог его родитель Альбероне. В этом они оба были похожи. И, видя ее со стороны, он вдруг успокоился. Кто-то из них должен был сохранять спокойствие, контролировать напряженную обстановку и поддерживать того, кто будет страдать и проливать безутешные слезы. Конечно, он не желал, чтобы Кана погружалась в такое отчаяние и горе, но взвалить груз ответственности на ее плечи он позволить себе не мог. Ее долгом была скорбь и слезы за двоих, так как она могла делать это без осуждений и посторонних взглядов, а его горе и утрата пройдут в безмолвии, упокоенные глубоко в душе и скрытые от всех людей. Наконец-то придя в себя, она обхватила изящными ладонями кисть старика и уткнулась в нее своей щекой. Лаксус неловко шагнул назад, настала пора уходить, чтобы не стать свидетелем разговора деда и девушки.       Последний взгляд, брошенный Дреяром-младшим на старого графа, был долгим, нежным и полным множества приятных воспоминаний, а его натянутая, но все же искренняя улыбка стала прощальным жестом. Макаров все понимал, он слабо кивнул внуку, и тот, подойдя вплотную к Альбероне, аккуратно сжал ее подрагивающие плечи ладонями, согревая их жаром чувств, что, как агония, распространялись по всему телу, отравляя своим ядом, а потом прошептал:       – Будь сильной, Кана, и позволь нашему старику уйти со спокойной душой. Прошу, ничего не бойся и не покидай эту комнату до рассвета, что бы ни случилось.       Она в ужасе подняла на него свои заплаканные глаза, от страха сжав пальцы молодого человека в своей руке, и попыталась задержать на месте. Кана боялась оставаться одна в этот трудный момент, она не хотела оказаться без поддержки, ей, как никогда ранее, требовалось присутствие Лаксуса подле себя, но он не мог остаться. По сравнению с этим трагическим событием все, что происходило с ней до этого, казалось настолько незначительным, что она позабыла и об угрозе, нависшей со стороны Ивана Дреяра, и о зависти с хитростью Минервы Орландо, и об индейском племени, и, в конце концов, об отце. Дреяр-младший спокойно погладил девушку по руке, пытаясь успокоить, и высвободился от ее захвата. Он признавался сам себе, что готов сдаться под ее напором, но тогда он никогда не узнает, кто наведывается в ее спальню по ночам. А знать это он был обязан. Наследник графа понимал: эта женщина должна будет стать его тенью, долгом, разумом и частью него самого, поэтому, для своего же спокойствия, Лаксус должен разобраться со всеми ее недоброжелателями лично, кто бы ни встал на его пути. Несмотря на близящуюся потерю родного человека, молодой археолог выбрал из двух зол меньшее, между жизнью Каны и смертью деда он выбрал жизнь своей будущей спутницы, как бы горько на душе ни было.       – Этой ночью ты должна справиться со всем одна, пообещай мне, – Дреяр обреченно и устало посмотрел в глаза девушки, и та слегка кивнула, соглашаясь на его немую мольбу. А он, приложив ее ледяные пальцы к своим губам, развернулся и быстрым шагом вышел из комнаты, оставив Альберону наедине с умирающим. Заперев дверь на ключ и на несколько секунд прижавшись к ней спиной, Лаксус позволил сползти по щеке скупой слезе, а затем, стерев ее и приняв серьезный вид, отправился прочь.       Каждый шаг, который отдалял Лаксуса от деда, давался тяжело, и, казалось, что земля под его ногами содрогается. Его плану было крайне необходимо полное спокойствие и бдительность, поэтому мужчине пришлось отстраниться от всего, хотя это было едва ли исполнимо. Археолог спустился со второго этажа по запасной лестнице, которая аккурат находилась за снятой им для себя комнаты, и, обогнув домик Миражанны, забрался в окно ванной комнаты, выходящей на задний двор. Еще несколькими часами ранее, когда он сжимал в своих руках ладони дочери Клайва, в его голове никак не укладывался один единственный вопрос: как злоумышленники проникали в ее опочивальню? Существовало несколько способов: зайти через парадную дверь, забраться в окно ванной комнаты, что он, собственно, и проделал в отсутствие хозяйки дома, и попасть через открытое окно комнаты Альбероны, под которым опрометчиво была приколочена решетка, по ней вверх взбирались вьющиеся растения, посаженные владелицей дома. Первые два варианта были сразу же отсечены, так как осторожная и наученная жизнью в мужском обществе Штраус всегда запиралась на замки, засовы и прочие преграды в ночное время, дабы обезопасить себя и свою жизнь. У Лаксуса было желание взглянуть и на решетку, по виду которой не составило бы труда распознать, использовалась ли она как лестница или же нет. Однако осторожность была прежде всего, его никто не должен был заметить в доме Штраус, и тем более в комнате Каны. Это вызвало бы много пересудов и подпортило репутацию женщин. Ранним утром у мужчины еще будет возможность осмотреться перед тем, как отправиться в комнату Макарова за Альбероной, проститься с дедом, распорядиться о похоронах и выслать на родину письма с печальной вестью.       В доме стояла гнетущая тишина, и ее нарушало лишь частое дыхание археолога, который осторожно поднимался в комнату своей подопечной. Озаряемая слабым светом несозревшей луны, пропитанная не выветрившимся ароматом духов Каны, комната впустила в себя тайного гостя и заставила всеми мыслями углубиться в мечты и желания о ее хозяйке. Однако тьма брала свое, Лаксуса грызла совесть за то, что его думы были поглощены лишь женщиной, когда в нескольких десятках метров от него умирал его любимый дед, но он вновь одергивал себя, так как понимал, что сделал выбор сам. Его обязали зависимость, долг и здравый смысл, и с этим согласился бы и старый граф.       Мужчина прошелся вдоль стены с входной дверью и, скрывшись в самом неосвещенном и темном углу, уселся на поставленное туда плетеное кресло. Ему предстояла тяжелая ночь, которую он проведет в раздумьях и сожалениях, выжидая ночных гостей. Изредка Дреяр подходил к окну, аккуратно выглядывая на улицу, и замечал, что свет в окнах гостиницы постепенно гаснет, говоря о том, что наступило время сна. Через какое-то время на первом этаже раздался шум, и входная дверь громко захлопнулась, заскрипели лестничные ступени, и Лаксус ожидал того, когда в комнату зайдет человек.       Когда слабый свет от масляной лампы озарил спальню аристократки, в нее проникла тонкая женская фигурка и, пройдя до середины, остановилась.       – Кана, ты уже спишь? – поинтересовалась Мира, подходя к кровати. Она убеждилась в том, что была права, когда думала, что именно плач Каны был слышен в комнате старого графа, к которой она подошла из любопытства.       – Этой ночью ее здесь не будет, – ужасно напугав девушку, что от неожиданности чуть не выронила лампу, произнес мужчина. Штраус узнала голос Лаксуса и тут же направила свет в его сторону, а затем поставила предмет на туалетный столик и осмотрела мужчину. Он устало сидел в кресле, запрокинув голову назад и прикрыв свои глаза.       – Что-то произошло? Твой дедушка? – вдруг поняв, что произошло что-то серьезное, спросила Миражанна и хотела подойти ближе, утешить молодого мужчину, но он поднял свою ладонь и остановил ее, чтобы она не испортила его план.       – Да, произошло. Но важнее всего сейчас для меня, чтобы ты мне помогла. Кана рассказала, что в ее комнату кто-то приходит по ночам, и это вряд ли ты. Поэтому я хочу убедиться сам, кто это, и узнать, с какой целью. Мне не хотелось бы, чтобы она и ты подвергались каким-либо опасностям, – произнес мужчина и, опустив голову, впился в девушку своим пристальным взглядом. Миражанна готова была поклясться жизнью, что видела, как на щеке Дреяра блеснула дорожка от слезы, скатившейся на его темный жилет, но интересоваться такой деликатной темой не стала.       – Что же ты от меня хочешь? – спросила немка и присела на краешек столешницы.       – Мне нужно, чтобы ты раскрыла окно и сделала видимость, что разговариваешь с Каной, лежащей в постели, а потом, погасив свет, ушла спать к себе в комнату. И надо что-то подложить в ее кровать, чтобы было не так очевидно ее отсутствие.       После ухода Миры Дреяр-младший задумался над посланиями, оставленными в его палатке и комнате Каны, и был более чем уверен в том, что все эти записки с буквами являются не просто инициалами хорошо известного ему человека. Эти буквы несли еще и какой-то другой смысл, правда, он никак не мог понять какой. Впрочем, он ожидал, что, явившись сюда один раз, злоумышленник появится вновь, и тогда Лаксус сможет допросить с пристрастием ночного визитера, накормив того тумаками. А еще он гадал, для кого именно были оставлены эти послания. Первое из них оказалась у Каны, второе у Фрида. Смей он задуматься над этим заранее и вовремя успокоиться, внук Макарова пристально осмотрел бы и комнату деда. Он был почти уверен в том, что где-то там лежит очередная буква – подсказка. И если ее обнаружит Альберона, то вновь будет сломлена и испугана, чего ему хотелось меньше всего.       Прошел не один час, прежде чем ожидания Лаксуса оправдались. Все это время он терзал себя грустными мыслями, воспоминаниями, что порою согревали его изнутри, а иногда терзали сердце, словно стаи голодных волков. В тяжелые минуты переживаний он безмолвно проливал горячие слезы, а потом стирал их рукавом рубашки и задумывался над тем, каково же сейчас Кане, что осталась наедине со смертью. Как будет она на него обижена за этот его поступок и как ему заслужить ее прощение. А потом вновь возвращался мыслями к Макарову.       Несмотря на то, что его уделом был атеизм, Лаксус впервые в жизни молился за душу родного и просил Бога даровать тому легкую и безболезненную смерть. А потом смеялся над собой за произнесенные шепотом мольбы и молитвы, непонятно откуда всплывшие в его памяти. Какой Бог станет выполнять просьбы не верящего в него человека? Будь Дреяр Богом, он отвернулся бы спиной к тому, кто с презрением и усмешками относился к вере, кто скептически и с язвительностью насмехался над людьми с иными видами на жизнь и бытия в целом. Все эти странные мысли, не свойственные ему, возникли лишь от безнадеги и упаднического настроения. Лаксус удивлялся устройству человеческого сознания, в безысходности люди начинают верить в то, во что не верили годами, а на смертном одре молятся богу, который, возможно, их даже не слышит, и просят об умиротворении и спасении. А он ни разу не молился до этой ночи, даже когда его закопали в пустыне, оставив наедине с палящим солнцем и ядовитыми рептилиями, и даже когда подстрелили в живот и он чуть не умер на руках друзей. В те моменты он думал лишь о том, что должен выбраться из смертельной ловушки любым способом, чтобы не огорчать близких. И удача была на его стороне.       Время быстро летело, и пока мужчина находился глубоко в себе, не замечал даже скрип кровати Миражанны, что тревожно ворочалась во сне в соседней комнате. Но шорох занавески, отодвигаемой в сторону, вывел молодого человека из состояния покоя. Дреяр с хрустом размял свои пальцы и приготовился к появлению недоброжелателя. Он спокойно сидел в кресле и наблюдал за действиями ночного гостя, который взобрался на оконную раму и, едва удержав равновесие, аккуратно спустился на пол. Его движения были тихими и плавными. Телосложение крепкое, рост выше среднего. Мужчина явно не скрывал свое лицо и, переведя дух, громко выдохнул воздух из легких, приложив ладонь к быстро бьющемуся сердцу.       Свет луны, вовремя показавшейся из-за туч, открыл занавесу тайны, и Дреяр вскинул бровью от удивления, он никак не мог предположить, что увидит здесь именно этого человека. Они были давно знакомы, не друзья, конечно, но и не враги. Их отношения можно было назвать соперническими, и то, что тайный посетитель оказался в спальне его будущей женщины, говорило о том, что их извечные состязания, ведущиеся со времен университета, не окончены. Как бы ни желал Дреяр раскрыться перед ним, он все еще не двигался. Ему нужны были доказательства причастности этого человека к краже артефактов и беспокойству Леди Каны.       Ночной гость что-то достал из кармана и положил на прикроватную тумбочку, а затем, развернувшись к постели девушки, хотел было к ней прикоснуться, как вдруг услышал скрип половиц и чей-то грозный голос.       – Бахус Гло, какая неожиданная встреча! – Лаксус резко занес руку и, дождавшись, когда испанец повернется к нему всем телом, чтобы дать возможность защититься, со всей дури ударил того по лицу. Мужчина отлетел к подножью кровати и, хорошенько приложившись головой о древесный каркас, потерял сознание.