Это было у моря

Будь мне горькой луною В забвении утреннем. Будь. Я измотан виною. Все тускло. Как пройденный путь. В этой гонке на время, увы, Проигравшего нет. Победившему —выстрелом в темя Холодный рассвет. Будь же нынче. Не требуя славы и боли, Объятий и рук Как светило — утоплена в воле, И пройден наш круг. С каждой ночью ты таешь, Ты прячется в памяти тень. И проносятся образов стаи По кружеву вен Появись на мгновенье, — Рассветным виденьем, луна! Я до звона в ушах в откровеньи Нуждаюсь. Темна Твоя плоть. Я до рвоты готов Тебе петь Нам не надобны квоты, — Сидеть на молу и смотреть. Будь последней! Ты в списке одна На кленовом листе В предрассветии мне не до сна, — Я молчу на кресте Всех непрожитых снов, полувзлетов, Дрожанья ресниц… Под крылом самолета — луна. Ты подольше мне снись…

Пес 1.  — Эй! Ты спишь, что ли, тут? Я на тебя из окна гляжу последние пять минут. Очередь не сдвинулась. Внутри еще есть место. Какого хрена? Клиган молча воззрился на толстяка Венса, которого его родная племянница за глаза называла «жук-навозник» Очень метко, кстати. Венсу нравилось катать шарики — из людей ли, из денег, или даже из недопитого спиртного. Презренные бумажки он не хранил в банке, а распихивал по углам — об этом тоже поведала Псу как-то за пивом толстушка Виола. Она презирала дядю, но копила деньги на свадьбу, поэтому хваталась за любую работу. Днем работала секретаршей в какой-то загибающейся конторе по продаже недвижимости, вечером сидела у Венса за кассой. Дядя платил мало — но в качестве дополнительного приработка было неплохо. Ви уходила рано — за ней приезжал на потертом форде ее жених — щупленький инженер, подвизающийся на местном заводе по производству рыбных консервов. Он нетерпеливо сигналил у входа, распугивая местных постоянных обитателей — помойных котов. Виола каждый раз сверкала подведенными черными глазами, с придыханием шептала: «Заботится, блин!», хватала свою непомерно раздутую сумку — Пес каждый раз себя спрашивал, что она там носит — и, стуча каблуками, выбегала в ночь. Однажды он выяснил-таки, что было у коллеги в бауле — она вязала жениху свитер в подарок и, каждый раз, опасаясь, что он увидит нитки и, таким образом, нарушит сюрприз, таскала все произведенное с собой. «Он у меня очень часто простужается! — сокрушалась Ви, — Там у них на заводе сифонит, особенно в цехах и ангарах. А он не сидит на месте — все время что-то надо чинить. Вот, будет подарок к зиме!» Пес недоумевал, зачем вязать свитер под лето, но, поскольку он ничего не смыслил ни в вязании, ни вообще в подготовке сюрпризов, решил воздержаться от комментариев. Виола была неплохая тетка, в сущности. Ее мать сдавала ту самую квартиру, в которой жил Клиган. Еще какая-то их дальняя родственница за умеренную плату убиралась в этой самой квартире и гладила ему белье. Жизнь шла в привычном русле уже много месяцев — ни хорошо и ни плохо. Просто ровно — без взлетов и падений. Венс так боялся Клигана, что платил ему куда больше, чем всем остальным работникам. Пес почти ни на что не тратился — только на квартиру и жратву. Сумма, выданная в августе Серсеей и изрядно подтаявшая за время осеннего мытарства, начала опять округляться. Он подумывал о том, что стоило, все же, купить машину. Мотоцикл ему надоел — слишком много в этом было позерства, да и привлекало к себе ненужное внимание — как копов, так и томных барышень с романтической шелухой вместо мозгов. Правда, достаточно было Псу глянуть на барышень — те сразу бледнели, кисли и отваливалась. Жалко, что от копов одними взглядами не отделаешься. Впрочем, все местные блюстители закона его уже знали и докапывались редко. Да и ездил-то он тоже нечасто - некуда было. В основном, на работу он ходил пешком — идти было два шага — как и до всего в Лебяжьем Заливе. Он изучил его вдоль и поперёк, исходил все самые мерзкие улочки, самые зассанные подворотни. Иной раз Пса патологически тянуло на приключения — если не на неприятности. От баб он держался подальше — но отказать себе в удовольствии начистить кому-нибудь физиономию не мог. В конце концов, энергию надо было куда-то девать, а в Лебяжьем Заливе улицы всегда кишели наркодилерами, мелкими воришками и просто неудачниками, которые норовили сцапать из-за угла барышень, возвращавшихся из того же Танцующего Ветра. Пес уныло размышлял, что его стараниями за последние несколько месяцев город стал чище, чем за все годы патрулирования копов по неблагополучным районам — коих было большинство. Он приносит пользу — гоняет помойных крыс, как сторожевой пес! Это было почти смешно. А вот то, что Венс позволял себе на него орать при клиентуре — смешно не было. Расфуфыренные девчонки в очереди уже начали шептаться, поправляя свои вечно слишком короткие юбки. В этом городе все было слишком: слишком жестко, слишком рано, слишком грязно. Слишком поздно что-то менять. Пес, делая вид, что не слышал хозяина, высунувшего свою потную физиономию в открытое по поводу наступившей весны, засиженное мухами окно, тщательно проверил документы у десятка юнцов, закрыл лист на сегодняшний вечер и только тогда оборотился к Венсу, который все еще торчал из фрамуги. Уже изрядно обозлившийся и красный, как перезрелый помидор.  — Что? Я только выкурил сигарету. Не понимаю, чем вы так возмущаетесь.  — Ты высмолил не одну, а три сигареты подряд. Вообще, ты все время обкуриваешь мое окно — а я не выношу табачного дыма.  — Если вы не выносите дыма, то стоило открыть дамский клуб кройки и шитья, а не дискотеку, — криво усмехаясь, заметил Пес и отпихнул ногой от двери полупустую бутылку пива. Содержимое бутылки вылилось на тротуар и образовало небольшое желтое пенящееся озерцо.  — Знаешь-ка что — попридержи язык! Что-то ты совсем охамел! - Венс раздулся еще сильнее и сейчас больше напоминал жабу, чем жука, - И вообще — зайди ко мне. Тут ты все равно на сегодняшний вечер закончил. Босс улез обратно в свою берлогу и захлопнул окно. Пес пожал плечами. Зайти, так зайти. Навещать счастливого обладателя Танцующего Ветра было одно удовольствие — Клиган заполнял собой всю крохотную комнатушку офиса, и бедный Венс так и вжимался в кресло, тут же забывая половину из того, что хотел сказать — в основном, из попреков. Это вам не Серсея Ланнистер. В этом вшивом городишке и бродячий пес может стать заметной фигурой. Замечать его точно замечали — вот только с какой стороны, непонятно. Маршруты его прогулок до маяка и в сторону станции в последнее время заметно опустели — даже торчки переползли куда-то в более укромные места. Иногда он задавался вопросом — а есть ли в Лебяжьем Заливе нормальные люди? Не шлюхи, не нарики, не воры — а просто обыватели? Рассуждая логически, должны были и иметься. Чьи же дети, иначе, ходили в долбаный Ветер? Эти самые дети, если доживали до окончания школы, быстренько делали ноги куда-нибудь подальше — вероятно, в столицу — осваивать панели или оседать в тамошних трущобах. Про университеты, колледжи и прочие радости а-ля Пташка речи не было. Тут была суровая школа выживания. Родители прятались, как крысы по норам — а утром, пока Клиган отсыпался, спешили на работу — на рыбный завод, в какие-то неведомые, всегда закрытые во время его деятельности конторы. То были дневные звери — даже не крысы — голуби и чайки, которых в Псевдолебяжьем Заливе было в изобилии. Никаких лебедей, кстати, Клиган тут не заметил. Сейчас, по весне, мимо иногда пролетали косяки каких-то гусей — с юга на север. Туда, где жила Пташка. Если она еще там живет, конечно. Пташкам в таких городах не место. Они и не догадываются, что существуют на свете вот такие помойки, вылетая из своих кирпичных башенок в школьной форме приятного синего цвета — навстречу светлому будущему. А ему были, безусловно, ближе и трущобы, и крысы, и голуби. Псы нужны для того, чтобы гонять эту шушеру. Или делить с ней ту же самую вечную мглу.

Смотри, огромное море, Ты видишь точку вдали? Смотри, бездонное небо, К нему прикован твой взгляд. Смотри, приблизилась точка, Ты видишь — это корабль, А там бескрайнее небо, Что видишь ты в высоте? Мираж, он ожил вдали. Смотри, безбрежное море Несет по морю корабль. Смотри, в безоблачном небе Плывет летучий фрегат. Смотри, открытое море. Исчез проклятый корабль, А там, в предутреннем небе, Поплыл свинцовый ковчег. Стой, стой обессилевший лебедь! Это мое прошлое. Это мною покинутые идеалы… Я восхищаюсь ими со стороны вне себя, Потому что они преследуют меня, Но они не в силах повредить мне: Ведь я — их команда. Nautilus Pompilius Летучий Фрегат

2. Когда он вошел, наконец, впустив в тесную комнатушку изрядное количество дыма из зала, Венс ерзал на слишком тесном кресле, не вмещающем его объемистую задницу. Увидев Пса, он откашлялся и промокнул потное лоснящееся лицо бумажным платком — в офисе было душно, несмотря на открытое ранее окно. А может, именно из-за этого.Небольшой вентилятор на пластиковой подставке видимо собирался сломаться и жужжал так, словно должен был поднять в воздух весь стол вместе с креслом и Венсом заодно. Клиган замер у двери — чем больше он подходил, тем больше босс нервничал — это было забавно, но сегодня у него не было настроения ерничать. От накатывающей духоты и жары болела голова, и, как никогда, хотелось напиться. Но было всего лишь половина десятого, — впереди длинная ночь, и ему еще пахать и пахать — вытаскивать из зала надравшихся юнцов и следить за тем, чтобы расслабившаяся к концу учебного года молодежь — многие из них, несмотря на переваливший за рубеж восемнадцати лет возраст, продолжали учиться в школе, оставаясь на второй и даже на третий год — не сильно залипала по углам с самокрутками. Клиган частенько недоумевал — откуда у них деньги на шмаль, и почему родители не гонят их работать — по виду, вполне могли бы. Но, похоже, у этого города были свои правила, которых он точно не понимал. Пока ты школьник — ты в законе. Потом — либо срочно валить, либо завод по производству консервов. От такой перспективы не только на второй год останешься- на десятый. Особенно, если родители это терпят… Возможно, потому и терпят, что сами лет двадцать назад прошли тот же унылый путь и знали: Лебяжий Залив - тупик без возможности и права на выход. Единственный выход, что тут был, открывался только избранным: с помощью бухла или наркоты. Венс принял более подобающую для хозяина позу, облокотившись на стол. Пес молча взирал на него. Ну, а почему он должен говорить первым? Его же вызывали — значит, он должен внимать.  — Послушай-ка, милейший…  — Да? От его скрипучего голоса (курил он, и вправду, сегодня слишком много — пачка подходила к концу, а открыл он ее только в обед) бедный Венс опять сбился. Теперь придется начинать с начала. Лучше бы молчал. Такого босса на всем свете не найти: топнешь на него — помрет со страху. Слишком просто — даже скучно. Ему недоставало ощущений. Внутри все словно выморозилось. Ни ненависти, ни любви — только серая пустота. Тут не только о Пташке — о Серсее пожалеешь! Клиган уныло смотрел на одинокую зеленоватую рыбку с драным хвостом, что зависала в круглом аквариуме на куцем столике у стены. Рыбке было явно некомфортно — вместо того, чтобы по привычке приплющиваться к прозрачной стенке своей тюрьмы, пытаясь понять — что там, снаружи, она (или он — этого Пес не знал) спряталась на дне, среди сияющего ядовитым оттенком голубого неонового грунта. Жарко ей, что ли? Венс, меж тем, опять собрался с духом и начала сначала, набрав воздуху побольше, чтобы уж, наверное, договорить до конца все то, что у него накопилось в его навозничьем мозгу.  — Я хотел тебе сказать вот что. Ты скверно работаешь в последнее время. Спишь на посту, невнимателен. Вчера мне пришлось самолично выводить блюющего кретина — он почти испачкал сцену!  — Да ей же все равно никто не пользуется!  — Это не повод! Там пол деревянный! Тут же появились бы пятна! — сурово сказал Венс, сам дико довольный собой и тем, что смог, наконец, возразить своему пугающему наемному работнику.  — Простите. Я был в сортире. Парень просто нашел момент удачный.  — Тебе стоило вывести его на полчаса раньше! И вот еще что… Ты начал часто — слишком часто - пропускать малолеток. Если бы я тебя не знал — то подумал бы, что ты потерял хватку. Или что делаешь это нарочно. Вчера, — Венс поморщился — когда я выволакивал этого блевуна, заметил в кресле какую-то рыжую — да ей от силы было лет пятнадцать! О чем ты думал, вообще? Нас же полиция прижучит — и я останусь без лицензии! Тебе-то хоть бы хны — а платить за твою псевдодоброту придется мне. В итоге, мы все прогорим — и все пострадаем. Ты об этом подумал?  — Нет. Я ее не заметил. Наверное, проскользнула, пока я документы проверял. Пес лгал. Девочку он пропустил сознательно. Она была с тремя подругами — и видно, что самая младшая. Документов у нее не было, зато, когда он попытался ее завернуть, девица ударилась в слезы. Она была ничем не похожа на Пташку — и, вместе с тем, была. То ли цветом волос, то ли слезливостью, то ли еще чем-то неуловимым. От этого воспоминания Псу стало неприятно — стало быть, он не конца еще изжил треклятую эту слабость.  — Короче, ты следи за собой, дружок. А то мне придется последить за тобой. Ну, сам понимаешь…  — Не понимаю. Что?  — Я не хочу тебя увольнять — особенно сейчас, перед летом — мне это совсем невыгодно, — Венс отдувался, как загнанный боров — Где я найду такого колоритного охранника? Нет, мне совсем не хотелось бы с тобой расставаться. Мы — отличная команда.  — Я вот не уверен, — неожиданно для себя проскрежетал Пес. — Что-то мне начала надоедать эта контора. И город этот засранный. Я как раз недавно вспоминал — у меня еще остались дела, которые меня ждут. Теперь, когда пришла весна, думаю, мне стоит продвинуться вперед. Так что хорошо, что у нас вышел этот разговор. Раз уж зашла речь — начинайте подыскивать мне замену. Венс аж подпрыгнул на кресле:  — Ты что же это, увольняешься? Бросаешь меня — накануне сезона?  — Ну, вроде того. Предупреждаю. За неделю, как полагается по контракту. Думаю, сейчас, ближе к лету, и найти на это место человека будет легче. Хоть вот этого толстяка, что таскается сюда каждый день и приходит всегда на полчаса раньше. Хозяин слегка успокоился:  — Это который? Сын лавочника с соседней улицы?  — Верно, он. Белесый такой. С татуировкой змеи на руке.  — Это вариант, очень даже. — Венс потер руки. Ну вылитый жук-навозник! Небось, сыну лавочника будет меньше платить — почуял выгоду, урод! — М-м-м… Он сегодня здесь?  — А как же! — Зачем толстяк ошивается возле двери с ранья, Клиган не знал, но подозревал, что это из-за какой-нибудь девицы.  — Пришли его ко мне, если нетрудно.  — Совершенно нетрудно, — Пес уже развернулся, чтобы уходить, когда Венс задал ему очередной вопрос в спину.  — А куда ты поедешь? Если не секрет, конечно.  — Дальше. На юг. Был один должок — надо вернуть одну вещь…  — Ага. Ну, это дело святое. Долги надо возвращать. — Это точно. Слушайте, босс — рыбка — она или он? — Он. Это петушок.  — Как?  — Рыбка-петушок. Они, вроде как, бойцовые. Если в аквариуме больше одного самца — дерутся насмерть. А в одиночестве киснут. Вот этот тоже, небось, скоро сдохнет. Он уже третий у меня. Купил бы другую породу — но у этих больно хвосты красивые — глаз радует в этой тесноте.  — Купите ему самку. — Охота была! Они же тут расплодятся, потом мальки будут во всех банках!  — Будете в качестве бонуса вручать верным клиентам…  — Хорошая идея, кстати! Спасибо. Ты, я вижу, еще и идеолог!  — Я не идеолог. Скорее уж, идиот. Не надо самки, я пошутил. Пусть лучше сам свое одиночество регулирует: зеркало ему поставьте. Дешевле выйдет. А то мальков еще и кормить надо…  — И то верно. Ну, приведи мне того малого.  — Ладно. Пес вышел из офиса и, отыскав в толпе знакомую разлапистую фигуру парня, кратко разъяснил ему ситуацию. Тот тут же стал благодарить своего собеседника. Клиган же уныло рассматривал своего преемника и размышлял на тему, что тому стоило бы сбросить фунтов двадцать, чтобы производить хоть какое-то серьезное впечатление. Одной змеей на запястье народ не устрашишь. Парень был повыше его плеча — ну, для Лебяжьего Залива и такой хорош. Венс высунулся из офиса и поманил толстяка — тот благодарно кивнул Псу и потрусил к будущему работодателю, на ходу подтягивая вечно слезающие с жирной задницы штаны. Они друг друга стоят. Клиган добрел до офиса и осведомился у почти бывшего хозяина, нужно ли ему оставаться до закрытия заведения. Тот только отмахнулся — иди, мол, на все четыре стороны, — пусть новичок попробует себя. Пес развернулся, растолкал пляшущее в зале месиво и вышел в теплую, как вода из душа, ночь.

Здесь все дни идут за года Меж кроватью, мглой и столом А на небе сонном — звезда, И твое белеет крыло. На окне слепом нету штор, Темнота в лицо мне молчит. Я опять снимаю затвор Той тоске, что не долечил. Ты сокрыта, ты далека, Ты обменена на обман. Прядь и родинка у виска Затерялись в пыльных томах. Нынче в кубке стылом — вода Все забвенье в венах — долой… Ведь на небе дальнем — звезда Под весны прозрачным крылом. В пальцах — дрожь предутренних драм Что не верен, что не готов Разрываться напополам Меж тобой и сотней понтов. Что наш долг — превыше всего, Кодекс злых, пустынных дорог. Мост сгорел над облачным рвом, Пепел снегом лег на порог Расчертил по черному путь, — Мне седым, тебе — золотым. Разбегись, взлети, позабудь, Как из шрамов ткутся мосты, Как в крови стучат поезда, Как теплом платить за тепло, Как светла под утро звезда Под надежды легким крылом.

3. Тут, на этих улицах, весна чувствовалась лишь по температуре. Запахи были все те же — нечистот, застарелого дыма, оседавшего в закоулках, разлитого алкоголя и изредка — бензина, что казался почти ароматом роз по сравнению со всем остальным. Лебяжий Залив! Это надо же было такое придумать — издевка, что ли? Или сто пятьдесят лет назад, когда, согласно мемориальной доске возле маяка (оттуда все и пошло), город был основан рыбаками и заезжими моряками и начал потихоньку расползаться, тут все же были лебеди? И где они были? Недолго думая, Пес отправился именно к маяку, размышляя о том, на кой хрен он вообще уволился, и что за надобность у него куда-то вот так неожиданно срываться с насиженного места. Ну да, насиженное, но менее мерзким оно от этого не стало. Реально, вся эта клоака вокруг надоела даже ему — а клоак он видел немало. Но эта была наиболее безнадежной, она словно засасывала в себя свет — черной дырой на длинной полосе прибрежных миленьких чистеньких городков. Туда, впрочем, ему не хотелось. Это для всяких дурней с толстеющими женами и большими машинами, набитыми битком визжащими детьми и всякими байдарками-велосипедами и прочей никому не нужной хренью, на которую тратилась половина заработка. Для нормальных людей. Для сладких новоокольцованных парочек, что с утра валяются на пляжах, а с обеда и до рассвета кувыркаются в постели, делая перерыв только на романтическую прогулку на закате. Для идиотской золотой молодежи, приехавшей на курорт, чтобы повыпендриваться новым статусом студента, и по этому поводу раскручивающей гордых папаш на бабки. Для таких, как Пташка. Живущих вдали от лебяжьих заливов этого мира. Играющих в свои глупые игра, разруливающих кретинские проблемы, вроде того, куда поехать на каникулы или что лучше купить: яхту или гоночную машину. Пес сплюнул и закурил — науськивая себя, он не решал проблемы. Раньше у него это отлично получалось — пока в гости не притащилась треклятая волчица-недоросль. С тех пор все пошло наперекосяк, и выдуманный образ глупой, порхающей из школы в каменную дядину крепость Пташки, бахвалящейся своими прошлыми любовными победами перед своими шлюшками-подругами, флиртующей с задохликами вроде этого мерзкого Зяблика и мазюкающей в свободное от учебы время слащавые картинки для поступления в столичный колледж, куда-то делся — растаял. Сколько ни пытался потом Пес вернуться к этому грубому, но, скорее всего, верному ощущению, устояться на нужной точке ракурса — у него не получалось. Все заслонял совершенно другой образ, который скупыми мазками обрисовала ему зловредная Пташкина сестрица, тот, что он старательно прятал, как прятал он замызганную выпрошенную у копов фотографию: тонкий, колеблющийся от ветра силуэт девушки на берегу. Ранимой. Твёрдой, когда это бывает нужно. Так невыносимо беззащитной. Так окаянно-постоянной в своих проявлениях, настолько, насколько неровной в настроении, но в любой своей ипостаси продолжающей упорно, почти в агонии, гнуть свою линию. Любить. Любить его, Пса. Он было попытался убедить себя, что Пташка любит на самом деле совсем не его, а не существующего в природе персонажа выдуманной драмы - Сандора Клигана — появившегося, как призрак из прошлого, и туда же скользнувшего — за ненадобностью. Но Пес не любил вранья — да и врать себе тоже было не совсем правильно — влюбилась эта дурашка все же в Пса — а Сандор был вызван именно ее вторжением в мир телохранителя покойного Джоффри Баратеона. Он дошел до маяка, встал, по своему обыкновению облокотившись на перила ветшающего пирса, закурил. Сигаретный дым относило ему за спину, словно летящий позади плащ: ветер дул с моря. Он прошелся по длинному молу, выступающему длинной неровной змеящейся полосой в воду. С берега сдуло всю хмарь и вонь — теперь тут пахло почти как же, как в хреновой Закатной Гавани: свежестью, солью, водорослями и ракушками, которые жадные чайки выискивали на замусоренной отмели. Пес невесело усмехнулся. Не хватает только магнолий и бархатцев. Но для них еще не сезон — на юге должны сейчас зацветать шелковицы. Сначала шелковицы, потом виноград. Он пробродил по молу еще с полчаса, отгоняя ненужные мысли и еще более ненужные ожидания. Стоило бы пойти спать — но наработанный график не давал никакой возможности отрубиться так рано. Поэтому Пес продолжал гулять — домой идти не хотелось. И хотелось, вместе с тем — там была фотография, заныканная между двумя томами религиозного содержания. На него, как это бывало и раньше, внезапно накатило дикое желание взглянуть на ее лицо. Не было всего остального — но это можно было домыслить. Какая он теперь? Волчонок что-то упоминала про волосы — она их постригла опять — и теперь они у нее больше не черные — рыжие. Как на фотографии. Как в его постыдных мечтах. В редких мучительных снах. Тех самых снах, после которых единственным спасением было напиться. Но, после всех россказней младшей Старк, даже выпивка перестала приносить облегчение — все становилось лишь горче и явственнее. Он оторвался от нее, чтобы быть сильнее — а становился лишь слабее и неизбежно скатывался в грязь — так же, как его отец в свое время. Это было бы смешно — если бы он сам не видел результата и не ощущал его на собственной сожженной физиономии. Пес всегда утешал себя тем, что он властвует над бутылкой — не она над ним. Впоследствии оказалось - особенно в последний период - что он слегка лукавил на тему. Но если остальные вещи мало от него зависели, то эта — да. Поэтому так и не допитая Таргариеновская бутыль всё еще стояла вечным монументом на подоконнике — напоминанием о том, почему, кого и на что он променял. Эта мысль отлично отрезвляла его — эта, и мерзкая фраза из латыни про время. Он помнил ее даже во сне. Долги у него еще остались. Как минимум, два, а то и три — если считать Таргариена. И еще один — который никогда, видимо, не будет оплачен. Один за ненависть, другой за ложь, третий за дружбу и последний — за жизнь. За тот кусок, что он успел прожить — единственный за все его существование, который можно было считать жизнью. Он прошел два круга по городу, зарулил в круглосуточный магазин, где купил себе блок сигарет. Владелец, что в позднее время сам стоял за прилавком, уже успевший узнать про неожиданную удачу своего раскормленного сынка, на радостях даже сделал Псу скидку на курево. Видимо, Венса новичок устраивал. Он мог бы дойти до Танцующего Ветра и спросить самолично — или понаблюдать за новым вышибалой. Но Псу этого почему-то страшно не хотелось - словно эта страница жизни была уже перевернута — окончательно и бесповоротно. Он зайдет туда завтра — получить окончательный расчет и забрать полагающиеся ему за этот месяц деньги. Квартира была оплачена до конца мая — тут нечего было и заморачиваться. Вещей у него так не скопилось — только тряпки, которые отлично влезут в кофры, несколько книг, что он купил себе сам — от нечего делать — да так и не прочел, пистолет и две бумажки — фотография и рисунок — самое ценное, что у него имелось. Ноги сами принесли его обратно к маяку. Было уже далеко за полночь. Ранняя луна показалась и уползла, ветер раздул лёгкие облака, что до этого морщили небо, словно складки ткани. Белые волны на темной простыне ночи. Теперь над серовато-синим морем распахнулась совершенно чернильная тьма, усыпанная бледными точками звезд. Пес выкурил последнюю сигарету из старой пачки — глядя на когда-то пугающий своим оскалом, а теперь как-то неожиданно съёжившийся и безобидный, проржавевший маяк, торчащий посреди залива остовом прежнего величия. Над ним горела крупная горошина: не то звезда, не то планета. Она не притягивала к себе взгляд, как треклятая луна, но легко, на небольшое расстояние, освещала чёрное пространство вокруг себя. На нее не страшно было смотреть — и даже мысли, что приходили в голову, уже не были насколько прожжено-безнадежными, как те, что наполняли его голову каждое загребучее полнолуние, но, скорее, наполнялись каким-то новым, неясным еще ожиданием — как ветер, что гнал свежесть и брызги с поверхности воды. Утром следующего дня — это был как раз понедельник, Пес забрал свой жалкий заработок за май месяц, ехидно попрощался с жуком-навозником Венсом, чуть более сердечно с Ви и ее матерью, хозяйкой квартиры, и, заправив мотоцикл под завязку, двинул туда, где малютку Харлей дожидался ее законный хозяин. Ветер был попутный — и дорога обещала быть приятной. Беззубый маяк и Лебяжий Залив остались позади — впереди лежало какое-то, пока неизведанное, будущее. Рассуждая сам с собой, Пес решил, что хуже, чем последние полгода, быть уже не может, и без оглядки поехал на юг — замыкая, таким образом, кольцо и своё почти полугодовое путешествие.