Бремя

      Мишель свернулась калачиком на каменном полу, не заботясь ни о чем. Ей хотелось только одного — чтобы обрушился потолок или провалился пол, чтобы молния или адский огонь сожгли ее заживо.       Она не знала, сколько времени прошло прежде, чем она собралась с духом и встала. Форт Фаррагут. Убийца двигалась как пьяная, и стражник у ворот жестом остановил ее.       — Где твои родители, девочка? — спросил бдительный страж порядка.       — В могиле, — сквозь стиснутые зубы процедила имперка, приблизившись к свету факела, и угрожающе ухмыльнулась так, что у мужчины кровь застыла в жилах. Наутро первым делом он пошел помолиться Аркею.       Ему запомнились красные от слез глаза и жуткий оскал. Товарищам потом рассказывал, будто бы видел самого настоящего вампира в обличии ребенка. В чем-то он оказался прав, ему действительно повстречался лик воплощенной Смерти.       Но не чье-то проклятье сделало из человека подобие монстра, а призрачные руки Матери Ночи, автора и зрителя той трагедии, что свершилась уже, и той, что предстояло свершиться.       Она свалилась с веревочной лестницы, не издав при этом ни звука, хотя лицо обожгло лютой болью. Ей уже было все равно, что подумает Люсьен Лашанс. Ибо Мишель Косадиа сделала свое дело.       — Очищение исполнено? — холодно спросил уведомитель, чтобы понять, достойна ли Душитель помощи.       Он был человеком практичным. Если симпатии не мешали работе, он иногда давал им ход. Но долг перед Братством стоял превыше всего. Люсьена можно было смело назвать фанатиком, он был предан не только идее, но и тому обширному церемониалу, которым располагало их тесное сообщество.       Иные братья и сестры убивали ради денег, ради развлечения, для того, чтобы выплеснуть накопившуюся злость. Не то чтобы ему все это претило, напротив, уведомитель любил звон монет и предмертные мольбы, не всякие, но некоторые воистину служили бальзамом для души. Лишая жизни невинных, он мнил себя избавителем смертных от земных мук, для преступников — карающим мечом.       Больше всего он ценил чувство причастности к исполнению воли высшей материи, и, как настоящий сектант, он презирал набожных так же, как и даэдрапоклонников, хотя по молодости сам питал слабость к величественной Императрице Теней. Но даже она уступала по могуществу Пустоте. Кто знает, может быть, весь их мир вместе с планами Обливиона когда-нибудь канет в лету. И останется только Ничто.       — Да, — буркнула Мишель, крепко сомкнув челюсти, чтобы ни один жалобный звук не вырвался наружу.       Она разбила скулу при падении.       Люсьен бережно поднял ее с пола, не более подвижную, чем мешок с картофелем, посадил на свою кровать, положив под шею подушку, так, чтобы придать девушке удобное положение, достал из сундучка флакон с целебным эликсиром и практически насильно вылил содержимое ей в глотку.       И вот он сидит рядом на краю, прикладывая смоченную холодной водой тряпку к ее лицу. Мишель наконец осмелилась взглянуть в янтарные глаза своего спасителя.       Случилось то, чего она втайне опасалась. Она увидела отражение своей боли и заплакала, не в состоянии больше держать хорошую мину при плохой игре.       — Я такая слабая. Я присвоила себе эту потерю! — выплюнула она с нескрываемым презрением.       — Ты очень сильная, если тебе хватило духу свершить ритуал. Я опасался, что потеряю своего Душителя, что мне придется доделывать ту работу, которую доверили тебе.       — Люсьен… я хочу сказать… я хочу признаться… Винсент сделал это сам, — сглотнув ком, сжимавший горло изнутри, сообщила девушка.       Последняя смерть затмила все остальные. Хотя не ее рука подарила смерть другу, но от того было отнюдь не легче. Ей срочно нужно было с кем-то поделиться, облегчить душу.       Лашанс нахмурился и коротко кивнул.       — В нем я никогда не сомневался. Вальтиери был весьма благородным для кровопийцы. И мудрым. Я имел честь называть его своим другом. Он рассудил правильно, и Пустота охотно примет его, — было видно, что уведомителю слова поддержки даются непросто.       Мишель снова опустила голову и вдруг почувствовала, как Люсьен, не говоря ничего, заключает ее в объятия. Теплые, не холодные, как у Винсента или Очивы. Затаила дыхание, прислушиваясь, стараясь уловить звуки биения чужого сердца. Неуверенно свела руки на крепкой спине мужчины.       — Я сделала это ради вас, — чуть слышно прошептала девушка, опираясь на его плечо, в то время как уведомитель ласково гладил ее по голове, как котенка. — Я знаю, вы спасли меня. Вы спасли меня дважды. Все это время я думала, я надеялась, что увижу… Но когда я добилась своего, вы дали мне это задание. Вы разбили мне сердце, Люсьен.       Он слегка отодвинулся. Посмотрел на нее внимательно, изучающе, словно стараясь поймать какой-то отблеск невысказанных мыслей.       — И как же я могу искупить свою вину? — самым серьезным тоном поинтересовался мужчина. — Приказывай, Душитель, ты заслуживаешь исполнения любой просьбы.       Мишель, к своему стыду, внезапно оживилась, густо покраснела и, неуклюже пряча смущение, отвернулась к стене. Вот опять, он мастерски отвлекает ее от всепоглощающего горя. Достает из лап тьмы. Но на сей раз по-настоящему.       Она упорно молчала, не желая лгать и не желая признаваться в своих нелепых чувствах. Уведомитель хорошо обращается с ней, потому что она выполнила сложное задание. Вот и все. Нечего додумывать лишнего.       Мужчина понял, что значит эта пантомима. Осторожным движением руки он повернул ее лицо к себе и, мягко улыбаясь, сказал:       — Видишь ли, на самом деле, что бы тебе ни думалось на этот счет, ты, Мишель, боишься только себя. Боишься и ненавидишь. Ты возвела чуть более темное отражение в ранг злейшего врага. Слишком многое считаешь «неправильным». Но вся эта правильность — что она значит? Разве тебя удерживают Боги? Разве тебе не плевать на них и на их мнение? Тогда кого еще можно разочаровать в этом мире? Себя? Да приняв все «неправильное» ты обретешь настоящую гармонию. Меня? Не одно десятилетие я отбираю у других жизни, преподношу их в жертву Темному Отцу. Ничто, кроме нарушения догматов, не заставит меня разочароваться в своем верном Душителе. Ничто.       — Я люблю… — вырвалось у Мишель, но она тут же охнула и сдвинула брови в печальной гримасе. «Проговорилась, какой позор», — читалось в ее блуждающем по стенам взгляде.       — Договаривай, Душитель. Если ты хочешь что-то сказать — говори, — настаивал уведомитель, почти угрожающе нависая над ней.       — Я люблю вас, Люсьен Лашанс, — быстро, как ругательство, проговорила девушка.       — Тебя, — поправил мужчина.       — Я люблю тебя, Люсьен Лашанс, — уже более обдуманно, более медленно, глядя в глаза.       — Вот видишь? Ничего не случилось. А теперь кое-что все-таки случится.       Он наклонился и легким поцелуем дотронулся до ее мягких розовых уст. Девушка вздрогнула всем телом, замерла в испуге, не зная, как действовать. Жизнь не готовила ее к такому.       Руки уведомителя скользили по ее растрепанным волосам, по горящим щекам, и тогда, когда Мишель уже ждала, он снова потянулся к девичьим губам, и они призывно разомкнулись, а сама имперка подалась вперед, осторожно, точно боясь, что он исчезнет так, как исчез в их первую встречу, запустила тонкие пальцы в роскошную шевелюру Люсьена, распуская тугой конский хвост.       — Позволь я… я сниму…       — Сегодня тебе дозволено все, Мишель, — и, пока она делала то, что уже не раз смутно представляла себе в грезах, он целовал нежную шею, не позволяя себе резких движений, не желая спугнуть неопытную партнершу.       Мишель Косадиа напоминала ему давно ушедшую любовь, ту первую, что не была еще женщиной. Да и он — совсем мальчишка, с известной долей юношеской наивности намеревался сделать подругу юности своей женой. Лишь раз прежде он встречался с подобной невинностью, чарующе хрупкой. Кудри, рассыпавшиеся по шелковой родительской кровати, угловатые розовые колени, замысловатый узор веснушек на плечах, медовый запах, приторно сладкий…       Но всякой сказке приходит конец. Деньги и влияние ее родителей стали непреодолимым препятствием на пути к искомому счастью. Он мог потерять голову, но потерял лишь право видеться с ней. А затем они уехали. И, даже обладая такими связями, как ассасин Темного Братства, Люсьен никогда не пытался искать, ворошить прошлое. Не хотел калечить идеальные воспоминания прозаичной реальностью.       Вот уж не думал, что удастся встретить нечто подобное в кругу подобных себе. Те женщины, от которых одним взмахом крохотной ручки избавилась Мишель, были обаятельны, но порочны, а уж эту породу Лашанс давно изучил. И Телиндрил, и Мари рассчитывали покорить его. Люсьен не спешил крушить их тщеславные надежды, пока они сулили ему выгоду и не доставляли неудобств.       История босмерки чем-то напоминала историю его новой подопечной. Та тоже прирезала отца. Но, если Мишель как будто бы против воли затягивало в омут той грязи, с которой неизбежно сталкивался всякий представитель их профессии, то умелая лучница погружалась в него со знанием дела. Она рассчитывала сделать карьеру на своей педантичности. Однако, любой педант, хладнокровно расписывающий каждый свой шаг, подобен молодой сосенке, которую ломает сильный и внезапный порыв ветра. Их так часто разрушает хаос…       Мари же, напротив, олицетворяла хаос, кричащую женственность в ее демоническом воплощении. Она не гнушалась сильных чувств, страсти дарили ей экстатическое удовольствие, извлекаемое даже из самого незамысловатого убийства. Кроме прочего, Лашанс знал о ее маленькой слабости: Мари слишком уж налегала на вино и не раз доставала через каджитов скуму и лунный сахар. А это в глазах Люсьена существенно убавляло ценность ассасина.       Экипировка девушки мешала его дальнейшим намерениям. Но уведомитель недолго расстегивал ремни и расшнуровывал корсет. Ему было прекрасно знакомо устройство брони Братства.       Когда имперка осталась в одном исподнем, он спросил:       — А ты разве не хочешь поступить так же со мной?       — Хочу… — немного стесняясь своей наготы, улыбнулась Мишель, довольная тем, как уведомитель обращается с ней. Это было ничуть не похоже на тот кошмар, что чуть было не случился с ней в форте при выполнении контракта.       — Хотеть мало, надо делать.       Все еще подрагивающими от волнения руками, она развязала пояс на талии. Остальное довершил сам Лашанс, сняв мантию через голову и откинув в сторону.       — Чего ты боишься? — шепнул ей на ухо Люсьен, бережно укладывая девушку на уже расстеленную кровать.       — Моя мечта… так близко… я чувствую себя глупой.       — Ты обижаешь меня, Мишель, я ненавижу глупых женщин. Впрочем, пожалуй, то, что мы делаем, тоже глупость. Непозволительная глупость с моей стороны… Наверное, не стоит…       — Нет! Нет! Продолжай! — Мишель притянула мужчину к себе, оторопев от собственной решительности, инстинктивной, животной, сидящей глубоко внутри, в клетке, выстроенной тем самым мерзким моралистом, постоянно борящимся за власть в ее подсознании.       — Вот видишь. Ты этого хочешь. Я этого хочу. Расслабься, милая, позволь себе отдохнуть хотя бы сегодня.       — Я люблю тебя, — облегченно выдохнула она, уверенность Лашанса была чрезвычайно заразительна.       — И я люблю тебя, Мишель.       Дрожь наконец унялась.       Брат и сестра. Учитель и ученица. Наконец — любовники. Эта ночь принадлежала им двоим, и вместе они сумели забыться, одержать победу над гнетущей скорбью, разбить ее оковы, чтобы обрести смысл в прикосновениях друг друга. Первая ночь с мужчиной для Мишель, первая за долгое время ночь, пронизанная неподдельными эмоциями для Люсьена.       Порой ему казалось, за годы, проведенные в Братстве, он утратил все человеческое, что когда-то жило в нем. Но беззащитное дитя, лучшая версия прошлого, она добралась до этих утраченных частей его непростой натуры.       Она была нежна, как первоцвет, она любила его так искренне, так опасливо, точно до конца не верила в происходящее. Он не был уверен, что любит ее, когда говорил эти слова. Пожалуй, первый шаг был сделан из жалости, из сочувствия, ностальгии по образу, иногда еще тревожащему сны, но чем дальше он заходил, тем крепче убеждался в том, что Мишель возбудила в нем нечто большее.       Страстное желание сохранить, уберечь. Но он не мог позволить себе даже этого. Как Душитель, она должна была постоянно подвергать себя опасности. Лашанс старался верить в Мать Ночи, в то, что она присматривает за его девочкой и не даст ее в обиду.