Бремя

      Дальнейшие события происходили будто во сне. Если бы Тенегрив был живой лошадью, он исдох бы уже сотню раз. Мишель, не самая умелая всадница, отбила себе почки, все тело болело от долгой и напряженной езды. Она скакала галопом до Анвила.       Затем несколько часов кряду выжидала, спрятавшись в зарослях у места, обозначенного в контракте, готовая наброситься на любого, кто только приблизится к нему. Чуть было не умерщвила перепуганного до смерти эльфа, выполнявшего поручение некоего неизвестного в черной мантии. Эльф дал ей важную наводку — предполагаемое место пребывания предателя.       Мишель понеслась к маяку, там, используя самые страшные угрозы и еще более красноречиво размахивая кинжалом перед лицом пожилого смотрителя, она добилась того, что тот выдал ей ключи безо всяких вопросов. Наверняка старик побежит докладывать страже, но какое-то время на расследование у нее все-таки оставалось. А даже если бы стража посмела прибежать раньше рассчитанного срока — их проблемы.       Это убогое обиталище было пропитано запахом гниющей плоти, таким стойким, что у убийцы, привычной к мерзостям разных сортов, слезились глаза. Вповалку лежали трупы животных и людей. Царил полнейший беспорядок.       Убийца решила, что здесь живет душевно больной человек и убедилась в этом предположении, когда обнаружила импровизированный алтарь с водруженной на него ссохшейся головой женщины, а рядом — самую ценную находку — дневник!       Выходит, когда-то Люсьен убил мать этого психа, чью отрубленную башку он хранил все эти годы, после чего парень поклялся отомстить необычным, но единственным, пожалуй, доступным способом — вступив в ненавистную секту. Он добился больших успехов, стал частью Черной руки…       И, обладая достаточными возможностями для осуществления монструозного плана, он нанес решительный удар. Предатель в одиночку своими действиями вывел из строя больше дюжины темных братьев и сестер. И никто не подозревал его! Как же, Черная рука! Пять пальцев!       Пусть дневник не был подписан, Мишель знала, теперь, со всеми доказательствами на руках, они выведут мерзавца на чистую воду. Не теряя ни одной драгоценной минуты, она отправилась в Эпплвотч с отрубленной головой в мешке, привязанном к седлу, и дневником в походной сумке.       Она влетела, как вихрь, надеясь броситься Люсьену на шею, наконец выразить свои чувства как следует, ведь она не подвела его, она спасла Темное Братство!       Но на пороге ее встретили фигуры в темных балахонах. Они окружили ее со всех сторон. Одна из них, высокая эльфийка, заговорила мелодичным голосом, обращаясь к растерянному Душителю:       — Наконец-то! — начала она воодушевленно. — Не переживай, кризис, что грозил Братству, окончился. Я Аркуэн, уведомитель Черной руки. Как видишь, мы разобрались с предателем — Люсьеном Лашансом, и больше ты не будешь игрушкой в его руках, — при этом она указала на нечто в середине комнаты, до этого недоступное ее взору.       Мишель не слушала, что альтмерка говорила дальше, ее немигающий взгляд безжизненно замер, прикованный к тому, что отдаленно напоминало обнаженную человеческую фигуру. Подвешенный за ноги человек был обезображен до неузнаваемости. Его глаза были выколоты, язык вырван, лицо напоминало кровавое месиво. Внутренности вместе с остриженными волосами лежали рядом, на деревянном полу, багровом от пролитой крови, через все тело проходил один огромный разрез… В паху зияла дыра. Конечности исколоты, изрезаны…       — Это… — прохрипела девушка, не будучи способной отвернуться от зрелища, до глубины души потрясшего ее. Она еще не поняла, не осознала весь ужас произошедшего. Только видела. Видела — уже много. Слишком много.       — Да, дорогая сестра, это Люсьен Лашанс. Должно быть, тебе трудно поверить, ведь он был твоим наставником…       Мишель упала на колени и на четвереньках поползла к изуродованному телу, как пес, потерявший хозяина. Кровь, испачкавшая ее ладони, была еще свежей, липкой, красной… Все свершилось недавно. Она опоздала.       — Нет… нет… — шептала она, как помешанная, лбом уперевшись в мокрый пол, горючие слезы непроницаемой пеленой застилали глаза, катастрофически не хватало воздуха, грудь сжимало нестерпимой, адской болью каленого железа.       Аркуэн подошла к ней и легонько тронула за плечо. Мишель, поглощенная чудовищным горем, сперва не заметила ее, но эльфийка настойчиво повторила действие, и Душитель подняла глаза. В них тлела черная ненависть, темнее самой ночи. Даже обычно бесстрашная Аркуэн напугалась этого взгляда.       — Должно быть, ее рассудок… — нерешительно заключила альтмерка, на всякий случай отступив на шаг.       — Ублюдки! Я принесла вам доказательства! Вот оно! Вот оно! — она бросилась к сумке, которую выронила у двери, и швырнула под ноги извергам голову.       — Э-это что? Голова? Нет, это не… — замялся мужчина, стоявший чуть в отдалении, очень бледный, молодой, но неестественно чахлый.       — Ты! Изменник! — Мишель, сразу же разгадав причину замешательства, с кинжалом наперевес бросилась на того самого члена Черной руки, выдавшего себя.       Но ей помешали. Острая боль в плече.       — Это парализующий яд. Мы уже потеряли достаточно братьев и сестер.       Все онемело. Ноги подкосились, Мишель завалилась набок, не в силах даже двигать глазами. Яд моментально отравил ее кровь.       — Но что нам с ней делать? Может быть, она была в сговоре с предателем? — подал голос данмер.       — И что это за голова? — спросил другой, человек.       — Я полагаю, бедняжка сошла с ума, — спокойно ответствовал тот, на кого было совершено нападение. — Мне тоже нелегко было признать, что бывший учитель мог пойти на подобное злодеяние. Но голова… Голова меня обескуражила. Любопытно, что она пыталась этим сказать или доказать? Вероятно, Лашанс отправил наивное дитя за какой-то фальшивой уликой, — бретонец уже успел сменить выражение лица на абсолютно непроницаемое, одни лишь приподнятые уголки губ выдавали ехидство, предназначенное только для той, что чуть было не одержала победу.       — Вероятно, ты прав, Матье. Да поможет нам Ситис. Мы должны испросить совета у Матери Ночи, — вздохнула Аркуэн.       — Я все же считаю, следовало допросить Лашанса. Он настаивал на разговоре и не хотел драться.       — Конечно, не хотел драться! Ведь нас четверо и мы изобличили его преступный замысел! Нет, время разговоров для Лашанса закончилось тогда, когда он избрал этот путь — путь предательства! Он получил по заслугам, Белизариус, — упорствовала альтмерка.       — Но мы так и не узнали, почему он нас предал, — не желал уступать ей Белизариус.       — Если Мать не просвятит нас, значит, эта тайна умрет вместе с Лашансом! Нам нет дела до мотивов столь низких!       Спор прекратился так же быстро, как начался. Было решено с наступлением ночи посетить Великую Мать. Разбитую параличом Мишель они намеревались также принести в склеп. Как-никак, она тоже была им сестрой — Душителем, частью Руки.       Этот укол в плечо привел Мишель в себя. К счастью, все это время она видела только потолок, потому что зрелище, представшее перед ней ранее, и вправду свело бы ее с ума. На время Душитель позволила скорби уступить место холодному рассчету мести. Мишель решила, что, как только она придет в себя, то снова нападет на Черную Руку. Эти бессердечные идиоты не заслуживают права на жизнь. Они умрут. Но первым умрет предатель.       Увы, когда ее притащили в склеп, Мишель все еще не ощущала рук и ног. Ей пришла в голову ужасная мысль. Ведь предатель желал уничтожить Мать Ночи — и теперь он раскроет себя. Вероятно, ему удастся убить всех остальных — и ее в первую очередь, ведь Душитель совершенно беззащитна! Но все обернулось иначе.       Мать Ночи, явившаяся к смертным в виде призрака, поведала своим слугам, что Черная Рука осквернена предательством и не подлежит восстановлению, что они ошиблись, казнив Лашанса.       Предатель действительно объявился. Он бросился к призраку, но на пути у него встали двое уведомителей Черной руки. Одним изящным движением он перерезал им глотки и, схлестнувшись с Аркуэн, одержал решительную победу. Альтмерка, тяжело раненая, сдавленно охнув, упала навзничь.       — Защити меня, дитя, — прошелестел призрак.       О, как хорошо Душитель знала этот голос…       Мишель, до сих пор лежавшая в тени, забытая Матье и остальными, почувствовала, как ее наполняет чужеродная, но могущественная энергия. Встала на ноги, схватила клинок падшего данмера и с грозным рыком бросилась на Матье. Он отбил первый выпад, отбил второй, третий…       — Твоя мамочка была трусливой глупой сукой, и ты, ее поганый выродок, ничем не лучше, — процедила девушка, внимательно наблюдая за тем, как меняется в лице противник. Он поспешил, подошел слишком близко, намереваясь нанести последний, решительный укол кинжалом, и замер, выронив оружие. Длинный эбонитовый меч торчал у него из живота.       — За Люсьена, — безумно скалясь, сказала Мишель прежде чем рывком вытащить меч и отрубить им голову предателя.       Темная Матрона хвалила ее, восхищаясь тем, как мелкая сошка очистила Чейдинхольское убежище и в одиночку расправилась с половиной Черной руки. Мишель было плевать на слова безжалостной старухи, и молчание, выказываемое ей, Мать Ночи приняла за знак уважения. Но кое-что тронуло сердце Косадиа, когда она думала, что все худшее было сказано и сделано.       Признание в том, что эта женщина или сущность прекрасно знала о намерениях Матье Беламона, и имела власть остановить его в любой момент, шепнув пару слов Слышащему.       Но она не стала! Вместо этого с молчаливого согласия Матери было истреблено столько ее верных детей! Все обитатели убежища в Чейдинхоле, те, кто пал от руки Мишель, от руки Беламона, и наконец — Люсьен Лашанс, жертва невежественной, расторопной глупости, первобытной жестокости тех, на кого он даже не смел поднять руку, подчиняясь догматам.       Она допустила гибель самого преданного своего слуги! Мишель не могла понять этого, промолчала и тогда, когда Мать одарила ее званием нового Слышащего, сказав, что Аркуэн, единственная оставшаяся в живых, отныне будет служить ей.       Неужели злобный дух провернул все это для того, чтобы ожесточить своего будущего Слышащего, сделать ее идеальным оружием? Что ж, у нее получилось. Да, у нее получилось. Но Мишель, подчинявшаяся всю свою сознательную жизнь, на сей раз не готова была преклонить колено — пред той, что разрушила ее счастье, что отобрала последнее, чем она дорожила.