Whoever I sang for (One) The Song of Changes

(На такой случай)

В моём первом осмысленном воспоминании мне четыре, это я знаю наверняка. И здесь, на крошечной сцене, обрамлённой мельтешащим сиянием, мне тоже четыре. Иногда. Временами – четыре, временами – четырнадцать, но никогда – двадцать четыре или сорок. Эти-то недостижимые числа словно отделены от меня незримой преградой; завесой, за которую мне, увы, никогда не заглянуть. Я внимательно всматриваюсь в хрупкого человека у микрофона, в ребёнка, меняющего рост, очертания, возраст, но мне никак не удаётся увидеть его/себя на всей протяжённости жизненной линии. Кажется, однако, что это совершенно мне не трогает. Как будто так и должно быть. Я озираюсь по сторонам, чтобы отвлечься. Комната, в центре которой размещена сцена, очень просторная; богатая изысканная обстановка, а моих вещей словно бы нет, что грустно, ведь я в курсе, что живу здесь. Такой вывод напрашивается, потому что я могу видеть, как провожу здесь время. Сюда приносят мне завтрак на подносе, когда мне трудно встать с постели по утрам. Сюда ко мне наведывается врач, когда мне нездоровится. Сюда я прихожу, когда нельзя спрятаться в мезонине, на кухнях или в саду, и именно тут я укладываюсь спать, молясь богам, чтобы речь шла только о сне. Здесь же, практически у порога, Себастьян устраивает мне допрос, который затем перерастает в нечто иное, и я лепечу что-то сбивчивое, сконфуженное. Беда в том, что я слишком смущён и растерян, чтобы оценить уровень опасности, поэтому у меня не возникает даже инстинктивного намерения драться или бежать, прежде чем становится поздно. Сейчас-то, задним числом, я способен заметить конкретный момент, когда, под медленно копящимся напором невероятной мощи, внутри у Себастьяна срывает все шлюзы, и потоки его чувств, сметая всё на своём пути, хлещут бесконтрольно, заставляя его практически наброситься на меня. По задумке, это должно носить мягкое, приятное название «ласка». У меня в голове, прохладное и отстранённое, формируется совсем иное определение происходящему. Но протестировать, озвучить его вслух пока некому. Поэтому моё предположение никто не опровергает и не подтверждает. Оно мучает меня одного. Как будто прожигает внутренности неразбавленным уксусом, проглоченным из любопытства или от безнадежности. То ли ещё будет. Себастьян целует меня, пылко и ненасытно, словно может каким-то образом компенсировать недели практически полного отказа себе в этом. Мне трудно смотреть на нас, я отвожу от этих двоих глаза, снова возвращаюсь взглядом к эстраде посреди спальни. Она непрактичной, круглой формы, её кольцом опоясывают языки открытого пламени, но сама она не горит. Ещё, вокруг неё, как осадной ров, защищающий средневековые замки, пролегает углубление оркестровой ямы, где толпятся музыканты. Они весело переговариваются, настраивают инструменты, кашляют в дыму. Там Брэд, сидящий за равномерно пылающим фортепьяно, его руки, разминаясь перед выступлением, плавно порхают над чёрно-белыми клавишами, подушечки его пальцев давно обожжены. Там Ноэл, впрочем, его гитара не издаёт ни звука, как он ни старается добиться обратного; может, это потому, что у него отсутствуют кисти рук и играть нечем, я точно не знаю. Там Роберта, и Фрэнк, и Шейла, каждый при деле, разумеется, ведь после пожара в "Irish Cream" им нужно было новое рабочее место. Почему бы не в Мэноре, верно? Здесь же есть такой идеальный окоп вкруг сцены, прямо в центре нашей со Смайтом комнаты, можно с успехом расположить всё оборудование, можно устраивать музыкальные шоу, не поднимая головы на поверхность… Вместе с бэндом и дети из Вестервильской общеобразовательной школы. Хотя, вроде бы, ещё не Рождество. Впрочем, я могу быть не прав. Я нынче часто ошибаюсь. Маленький Курт на сцене косится на стену огня вокруг себя, но не позволяет опасности повлиять на его решение петь. Пение всегда было важнее. Даже важнее смерти в огне, я думаю. Я им даже горжусь. Нами. Собой. Он храбрый мальчик. Уверенно настраивает микрофон. Смотрит на меня не без сочувствия, хотя полного понимания в его бледном лице пока нет. - Это лишь поцелуй, правда? Он нам не навредит, – утешает он, кивая мне за спину, в сторону Себастьяна и того Курта, который дрожит и, может, вот-вот заплачет. - Всего лишь поцелуй, – соглашаюсь я через силу, пытаясь не оборачиваться за плечо и не видеть печальной картины там, но не выходит. – Я способен пережить это. В любом случае, невнятные, но старательные попытки Курта откликнуться явно придают страсти Себастьяна дополнительные силы и уверенность. Будто постепенно избавляясь от бессознательного опасения, что, если в него не впиваться, Курт сбежит или испарится, Смайт передвигает их позу так, чтобы не как бы наваливаться на партнёра с головы до ног, покрывая собой даже оставаясь в вертикальном положении, но, напротив, позволить Курту перенести свой вес на него. И, после секундного колебания, выдающего какое-то почти патологически болезненное неприятие, Курт всё-таки берёт себя в руки и поддаётся. Так ведь надо. Да же? Но он, конечно же, способен пережить это. Не вопрос. Одной рукой Себастьян продолжает, хотя уже и не так отчаянно, удерживать пиджак Курта, другая же рука, скользнув по шее юноши, ложится на затылок, лишая причёску порядка. - Мой любимый, светлый ангел, совершенство, мой… – бормочет Себастьян горячо, оставляя губы Курта лишь вынужденно, когда воздуха начинает существенно не хватать. Тот не открывает глаз, ведь проще не видеть, хотя бы так – маленькое проявление милосердия. Мальчик на сцене задерживает дыхание, грустно качает головой, сопереживая и пытаясь заставить себя успокоиться, не позволить происходящему себя аффектировать, ведь здесь всё равно нет ничего, что он мог бы сделать, чтобы помочь. Так что, он щёлкает маленькими пальчиками, и весь его оркестр принимается – неожиданно слаженно – играть степенную, щемящую мелодию. Она завивается вокруг меня крупными спиралями, почти перекрывает тихий-тихий голос влюблённого, которого я тоже стараюсь игнорировать, пусть и безуспешно. И Себастьян покрывает короткими жаркими поцелуями лицо и шею своего Курта, сбивчиво шепча о том, какой он необыкновенный, а сам Смайт – счастливый, и как сильно он хочет его прямо сейчас; потом возобновляет тот поцелуй – подлинную попытку физического поглощения, если угодно. Его пальцы периодически сжимают волосы Курта на затылке, и он делает какие-то – вряд ли нарочные, да, больше инстинктивные, почти компульсивые, в пылу момента, - попытки притянуть Курта ещё, ещё, ещё ближе. Но такое же, в принципе, возможно лишь при осуществлении молекулярного слияния, не иначе. А этого не произойдёт. Никогда. Я скорее бы умер, чем допустил. Себастьян сжимает крепче, всегда лишь усиливая напор; перекрывает все пути, стягивает осадное кольцо уже и уже. Мне кажется, меня может стошнить. Я тоже зажмуриваюсь, дышу ровно, усердно; при везении, это поможет побороть рвотный позыв. Маленький Курт, едва ли шести лет в текущую минуту, приподнимается на цыпочки к микрофону, чья основа приподнята для него высоковато, и начинает петь, его голос тонок и ещё не вышколен, но прелестен. We suffer everyday /// Мы страдаем каждый день What is it for? /// А всё ради чего? Уже с самого начала песня кажется мне слишком знакомой и прожитой, но где-то внутри появляется ощущение острого нежелания слышать её – из уст малыша, каким я сам был не так уж и давно. Мне совершенно не хочется, чтобы Курт Хаммел стоял на сцене, в одиночестве, и пел песни, звучащие столь безысходно. These crimes of illusion /// Эти преступные иллюзии Are fooling us all /// Обманывают всех нас And now I am weary /// И теперь я измотан And I feel like I do /// И чувствую то, что чувствую Почему мальчик так печален? Почему его никто, кроме меня, не слышит? Безразличный ко всему, весело потрескивая, горит огонь; он уже насытился принесёнными ему ритуальными жертвами и не представляет собой прямой угрозы; его бешеные тени играют на стенах спальни, на гладкой поверхности пола за окопами, где засели музыканты, в удушливом воздухе, в цветных стёклах оконных витражей. Невзирая на яркое пламя, света вокруг всё равно недостаточно. А, точно. Солнца нет. В этом всё дело. It’s only you who can tell me apart /// Лишь только ты понимаешь меня And it’s only you who can turn my wooden heart /// Лишь только ты можешь пробудить моё очерствевшее сердце У Курта на сцене характерно блестят глаза; оно понятно. Ему же около двенадцати, он давно отлично знает, какого это – терять того, кого любишь. Ограничивать себя пределами безжалостной реальности. Страдать, образцово улыбаясь. Видеть невидимое, демонстрируя окружающим маску нормальности почти критического уровня. Он ещё ребёнок, и пока не остался совершенно один, но уже умеет петь трагедии. Это ценный талант. Никто не спорит. Обстановка накаляется. Басовито, неуместно, гудит труба, сбивая ритм, уплотняя мелодию. Тина Ченг сидит на подоконнике, довольно полуприкрыв глаза, и впитывает в себя всё происходящее; на её коленях покоится давно забытая вышивка: узоры нарушены, рваные нити торчат во все стороны. Совершенно банально – из углов – исподтишка наползает кромешная тьма. Потому как Солнца всё нет. И не будет. Я перекрыл ему доступ. Ему ведь не место там, где маленький Курт оттачивает мастерство скорби (нам пригодится). Там, где чуть более взрослого Курта от полного отключения удерживает лишь безостановочная внутренняя мантра о поцелуе, который он обязан вынести. Это, что-то вроде, его работа нынче. Миссия? Однако музыка бежит рябью, давая зыбкие круги на огне, а настойчивость Смайта лишь растёт, его ищущие руки берутся сначала за мой пиджак, опять и опять, уходят под пиджак, ищут пристанище там, затем слепо опускаются к поясу, и выдержка всё стремительнее покидает меня. - Стой, – пробую я, почти не издав ни звука, не то от съедающих любое моё звучание голодных губ Себастьяна на моих, не то из-за жуткого ощущения неизбежности, от которого сжимается моё сухое горло. – Пожалуйста. Себастьян. Если тот и слышит что-то, моя мольба явно влияет на его тело прямо противоположным образом. И тогда, по почти бесконтрольным движениям, по неясному шёпоту Смайта, то и дело перерастающему в тихие низкие стоны искренней нужды, я понимаю, что он уже на грани. Величина его желания, приумноженная, вероятно, продолжительным воздержанием (ведь что-то подсказывает мне, у Себастьяна ни с кем не было сексуальных контактов с той самой ночи, что мы последнюю провели вместе, после визита на Ломбард-стрит), делает потенциальную лёгкость его разрядки куда доступнее и быстрее. И это – это даёт мне возможность спастись. Хотя бы частично. Хотя бы на время. До момента, когда я буду готов. Может быть. Когда-нибудь. Маловероятно, но. Ох. Впрочем, ладно. Пока что это – проблема будущего. Сейчас же, я это ясно вижу, мне нужно во что бы то ни стало взять текущее развитие событий в этой комнате под контроль. - Соображай, Курт, – тороплю я самого себя. – Быстро, быстро. Действуй! Что мы и делаем. Где-то фоном я слышу, как десятилетний Курт допевает второй куплет. Оу. Я почти и забыл о нём. А ведь ему бы тоже не нужно быть здесь в такое время. Когда Курт, который на девять лет его старше, делает всё возможное, чтобы помочь своему бой-френду как можно скорее кончить, без необходимости действительно принимать в этом участие. - Отвернись, – прошу я мальчика. Тот разводит руками с сожалением: - И рад бы. Но не выйдет – я ещё не допёл. - Ах, бедняжечка! – вздыхает Тина, легко спрыгивая на пол, и, безо всяких затруднений преодолев препятствия в виде оркестровой ямы и огня, грациозно забирается на эстраду. – Я помогу, – обещает она мне, и нежно закрывает ребёнку глаза, и аккуратно закалывает веки иголками. Её логика проста и понятна. Маленький Курт может петь дальше и вслепую. Он ведь профессионал, разве нет? Now that we've chosen /// Теперь, когда мы вольны To take all we can /// Взять всё, что можно, This shade of autumn, /// Осенний оттенок, A stale bitter end /// Тоскливый конец Years of frustration /// И годы мучений – Lay down side by side /// Всё тут, одно к одному… Я не слышу припева, потому что – Себастьян всхлипывает, изливаясь в энергичные руки Курта, цепляясь за него, как за саму жизнь, и мои уши закладывает. Я морщусь от боли. Это ведь был такой красивый звук. Такой красивый!.. Глубокий, чувственный, как весь Себастьян. Меня когда-то пробирала дрожь ответного желания, когда я слышал его, меня когда-то охватывало тихое, по-детски яркое самодовольство, что мне удалось быть его причиной. Я тех времён, кажется, почти и не помню уже. Они затёрты, недосягаемо далеки и обидно тусклы. Сейчас, из-за этого звука, у меня гудит в голове, как после сильного удара наотмашь. Но здесь есть и положительные стороны. Себастьян получил своё, на этот раз. Он оставит меня в покое. Если мне повезёт. Я всё ещё сжимаю голову руками, не замечаю, как пара, за которой я вынужденно наблюдал, исчезает из моего поля зрения – темнота сгущается, поглощает их. Это к лучшему, я считаю. К лучшему. Постепенно ко мне возвращаются прочие звуки. Я слышу мягкое течение музыки, которую расслабленно наигрывает оркестр теперь, когда солист молчит. Ноэл бросил попытки играть, он пляшет в не слишком удачной, но старательной имитации стиля Шугар, резво подпрыгивая и притоптывая, гитара болтается у него на груди, придерживаемая ремнём, перебитые коленные чашечки похрустывают в такт. На краю оркестровой ямы сидит кто-то малознакомый, покачивается вместе с ритмом композиции. Мне требуется минута, чтобы узнать его – по роскошным чёрным волосам, по сказочно идеальным чертам лица, по мягкой улыбке, что то и дело возникает на губах, когда он встречается взглядом с кем-нибудь из музыкантов. Я не знаю его имени (или?..). Но мне, наверное, это и не требуется, чтобы набраться храбрости и заговорить? В конце концов, мы же как-то выпивали вместе, на поминках моей лучшей подруги. Это делает нас приятелями? Честное слово, не знаю, как на подобные обстоятельства распространяются правила этикета. - Хэй, – робко пробую я, приближаясь. Он тут же вздёргивает голову, глядит на меня снизу вверх, узнаёт мгновенно. - Хэй сам, – улыбается он дружелюбно, машет мне рукой. У него на запястьях – тугие ремешки. Они вроде бы ни к чему не крепятся, но всё равно из-за них его движения кажутся скованными. – Я так и знал, что это всё, – он абстрактно указывает на пространство вокруг нас, в целом, – благодаря тебе. Со мной тысячу лет, сдаётся, не происходило ничего интересного. А тут, гляди-ка. То балы, то концерты! Насыщенная культурная программа. - Не представляю даже, что и сказать, – бубню я, как полнейшая бестолочь, и мои щёки розовеют. То есть, даже если это и был комплемент, то косвенный, и то – не мне, как таковому. Почему тогда меня это так взволновало?.. Я мысленно встряхиваюсь, чтобы не выглядеть глупо, и отгоняю от себя туманный усик тьмы, что попытался обволочь мою левую ногу, и стараюсь говорить естественно: - Кстати, зачем ты здесь на этот раз? И мне тут же хочется ударить себя по лицу. Ну, серьёзно же? Я с тем же успехом мог потребовать от него перечислить мне цели его приезда и заполнить официальную таможенную форму. Чёрт, что не так со мной. Парень, впрочем, не выглядит задетым. Он задумчиво чешет щёку, глядит немного мимо меня, затем признаётся: - Если честно, я кое-кого ищу. – Даже так? В моём…где бы мы ни были сейчас? Мягко скажем, я удивлён. Ума не приложу, кого в этом изломанном хаосе можно найти. - Расскажешь мне? Возможно, я мог бы помочь с поисками, – не особо надеясь на собственную полезность, предлагаю я всё равно. Собеседник мой наполняется облегчением, словно бы и рассчитывать не мог на моё содействие, но мечтал его заполучить. - Спасибо. Это… Я уже говорил тебе о нём однажды, помнишь? Мой младший брат. - Он потерялся? – уточняю я, с ужасом и жалостью. Потому что это действительно кошмарно. Парень качает головой согласно, в его светлых глазах грусть и неуверенность. - Подозреваю, что да. Во всяком случае, либо он, либо я. Но я обязан найти его. Я ведь старший, я за него отвечаю. Боюсь, – переходя на шёпот, сообщает мой знакомец, – что он в беде. Это лишь делает ситуацию ещё более пугающей. Я не могу себе представить, через что может проходить сейчас младший братишка этого парня, но это при любом раскладе что-то нехорошее. Меня гложут дурные предчувствия. Впрочем, это как раз таки не показатель. Меня ВЕЧНО гложут дурные предчувствия. Таков мой удел. Бессмысленные мысли, ни к чему не приведут. Сейчас – кризисная ситуация. Сейчас кому-то требуется моя помощь. Это ведь то, зачем я и есть, не так ли? Значит, нужно собраться. - А какой он, твой брат? – спрашиваю я, рассматривая толпу музыкантов в поисках неясно, чьего лица, оглядываясь вокруг, в шевелящуюся темноту, душащую огонь. На сцене, Тина уже надежно зашила мальчику глаза и рот, опустила лишённое выбора тельце на пол, прижала к себе его голову, и укачивает, по-матерински заботливо. Я заставляю себя не концентрировать на них внимание. Сосредоточиться. Нужно сосредоточиться на поиске. - Даже не знаю, как его обрисовать, – задумчиво тянет брюнет; я сажусь рядом с ним, спускаю ноги в оркестровую яму. Кто-то тут же вкладывает мне в руки гитару Ноэла – сам он не может отдать её мне, ему строго-настрого воспрещено ко мне прикасаться. Я принимаю инструмент с некоторым сомнением, но затем смиряюсь (Ноэлу ведь всё равно больше на ней не играть, нечем), и несколько рассеянно перебираю струны, стараясь вписаться в ритм общей мелодии. Парень глядит на мою гитару с лёгкой завистью, но ему, незадача, никто не предлагает такой; видимо, все понимают, что со скованными руками он, в любом случае, не сможет брать нужных аккордов. Но, сжалившись, один из вестервильских ребят отдаёт ему треугольник из посеребрённой стали и металлическую палочку. Это умно: даже с ограниченностью в движениях, парень сможет играть вместе со всеми и быть частью коллектива. - У него ведь нет каких-то особенных опознавательных знаков. Ни шрама на щеке, ни родимого пятна особой формы. – Замечает он, и бьёт палочкой о свой треугольник, едва касаясь, тихонечко, для пробы. – Он просто славный, знаешь. Милый. Улыбается много. Умеет быть элегантным. Похож на меня. – Я не удерживаюсь от задумчиво-долгого взгляда в его сторону, и парень тут же добавляет: – Не так, чтобы очень, конечно. Но, в известной мере, похож. - Ага, – я киваю, как если бы понял. До определённой степени, так и есть. Я понимаю. Они же родные братья. ‘Похожесть в известной мере’ – это обязательная заслуга генов. Треугольник начинает звякать громче и чаще; мой товарищ явно входит во вкус. Мелодия же тоже углубляется, набирает обороты. В ней появляется сложность, но без нагромождения. Красота без самолюбования. Изящество без снобизма. Мне почти нравится эта музыка, в ней есть душа, какая-то изюминка; но что-то такое вертится в голове, связанное с нею, что меня отпугивает. Я так увлёкся попытками понять, знаю ли я пропавшего мальчика, что почти упустил что-то ещё, важное. Что подкрадывается куда хитрее, чем всякая тьма. Таит куда больше опасностей. - А как ты вышел на меня? – тем не менее, любопытствую я вслух, когда вдруг возникает эта мысль. – С чего ты взял, что он поблизости со мной? - Просто плыл, положившись на направление потока, – парень пожимает плечами, упоённо молотя о треугольник. – И, в итоге, причалил. Видимо, все течения ведут к тебе. Звяк, звяк, звяк, звяк, ЗВЯК, ЗВЯК, ЗВЯК С тем же успехом он мог бы бить палочкой о мою голову. - Мы обязательно… найдём его. – Выговариваю я кое-как, из-за давящей боли, распирающей череп, но в свои слова я верю. Думаю, я почти знаю, кого конкретно мы ищем. Действительно, ни шрамов на лице, ни уникальных родимых пятен. Просто запредельная яркость. Солнечный свет, дремлющий среди кудрей, плавящийся в мягкости ладоней, пульсирующий в золотистых крапинках тёмно-карих радужек, отдающийся эхом в звучании имени. Я почти знаю. Я знаю. Почти. Мне надо всего лишь. ЗВЯК! ЗВЯК! ЗВЯК! ЗВЯК! - Пожалуйста, перестань, – прошу я, но снова остаюсь не услышанным: оркестр гремит, беснуется в экстазе. Музыка взвивается вокруг нас торжественным, но стремительным вихрем. С минуты на минуту, меня закружит и не отпустит. Да-да, разумеется, всё верно. Меня уже никогда никуда не отпустят. – Что же это за мелодия? Я всё не могу вспомнить. - Правда? – в глазах моего собеседника читается искреннее изумление, ЗВЯКЗВЯКЗВЯКЗВЯКЗВЯКЗВЯК, и ему приходится повышать голос, чтобы я его уловил. – Сей очаровательный этюд ведь в последнее время крайне популярен, в богемных салонах и в нищих забегаловках, слышен повсюду. Его написал твой нареченный. «К Ангелу». Ты в самом деле забыл? Как можно. Ты не мог забыть! Мы все, включая тебя самого, стольким пожертвовали, ради создания этого этюда. Когда я открыл глаза, их всё ещё резало до остервенения, и в голове стоял звон. Боги, это было почти нестерпимо. И я так устал. Сколько мне удалось поспать? Волосы всё ещё были влажными после душа, что я принял после… Хм, скажем по-другому. Принял перед тем, как лечь спать. В подтверждение моих подозрений, циферблат часов на тумбочке приглушённо светился, демонстрируя мне, в какую несусветную рань меня опять подняло-таки. Я спал едва ли больше часа. Ну и чёрт с ним, всё равно сны были дурацкими. Я совершенно ничего не пропустил бы, если снова уснуть не удалось бы (вообще никогда). Да, крайне утешительная мысль. Больную голову, чувствительную к любому движению, я поднимал с подушки со всей осторожностью. На то, чтобы принять сидячее положение, не растревожив преисподнюю в своей черепной коробке, ушло не меньше минуты. Но, несмотря на всю мою медлительность и аккуратность, Себастьян всё равно, чуть поморщившись, приоткрыл глаза. И, должно быть, выхватил моё положение впотьмах, что его встревожило. Он поморгал, как если это помогло избавиться от остатков сна, немного приподнялся на локтях. Вопрос о том, что у меня стряслось, мог оставаться не заданным вслух, и так было ясно. - Я никуда не ухожу, – зачем-то поспешил успокоить я, и Себастьян кивнул, принимая это как должное. – Просто нужно выпить что-нибудь болеутоляющее. Голова раскалывается. Это признание явно лишь растравило тревоги Смайта. Во всём его теле мгновенно проявилась напряжённость, словно он готов был тут же начать ответственно принимать какие-то решительные меры. - Хочешь, чтобы я… - Нет необходимости, – отмёл я какое угодно его предложение. Что бы это ни было, от этого мне не было бы проку, можно было даже не сомневаться. Себастьян чуть-чуть насупился, явно не желая отступаться без спора, поэтому, коротко потрепав его по руке, я поправился как можно дружелюбнее: – Спасибо, но правда, не стоит. Ничего не надо. Я сейчас выпью лекарства и смогу расслабиться. Ты засыпай. Завтра я буду как новенький, вот увидишь. - Ну да-а, – не без очевидного скепсиса кивнул тот. Мы упрямо глядели друг на друга какое-то время. Если подумать, начало казаться, что в комнате было уже не так и темно. – Хорошо, Ангел, если ты так говоришь, – наконец, вздохнул Себастьян, знаменуя своё небольшое стратегическое отступление; следующие его слова отражали лишь его искреннее участие. – Пей уже поскорее свои таблетки. Надеюсь, они быстро подействуют. При свете миниатюрной прикроватной лампы с моей стороны, я нашёл в верхнем ящике крошечную склянку с нужными таблетками, оставленную мне Уиллом как раз на похожий случай. Я вполне мог обойтись обезболивающими препаратами, не было никакой острой нужды снова тревожить доктора среди ночи из-за пустяков. Себастьян просто вечно нагнетал больше напряжения в любую ситуацию, чем требовалось. Пока я отсчитывал рекомендованную дозу и наливал себе воды, он без какого-либо особенного выражения наблюдал за моими действиями. Не знаю, может, опасался, что я могу с неопределённой долей намеренности переборщить с количеством таблеток. Может, предполагал, что, вопреки собственным словам, закончив с процедурой, я предприму попытку улизнуть куда-нибудь. А может, ему просто действительно была интересна каждая секунда моей жизни, даже такая незначительная. В любом случае, возвращаться ко сну без меня он явно не собирался. Этот факт был неприятен, поэтому я решил извлечь из него хотя бы какую-то выгоду. Момент был не хуже иных для небольшого «постельного разговора». В конце концов, подушек у нас было в достатке, это точно. - Какие у тебя планы? – отчётливо незначительным тоном лёгкой беседы поинтересовался я, гася лампу к небольшому облегчению своих глаз. Себастьян издал неопределённый смешок, и я уточнил: – На грядущий день, имею в виду; не прямо сейчас. - У меня те же планы, что и у тебя, ангел мой, – весело отозвался он. Я поморщился в темноте, всё ещё сидя на постели, вполоборота к нему. Себастьяна это не устраивало, потому что он мягко, больше намекая, нежели реально пытаясь меня сдвинуть, потянул меня за руку. – Почему бы тебе не улечься назад и не попытаться отдохнуть ещё немного? Утро не близко. Ложись. - Мне что-то не хочется, – признался я, всё-таки медленно укладываясь, как было прошено. Смайт помог мне смягчить собственные движения, как самая квалифицированная сиделка, и, после небольшой паузы, сам подкатился поближе. - И чего же так? Пользуясь верным направлением, в котором естественно продвигался этот разговор, я отозвался, осторожно подбирая слова: - Ничего серьёзного, просто сон был страшный. Среди прочего, мне снился Ноэл, знаешь. – Это не вызвало никакой моментальной реакции, но я не сдался, продолжая тем же незамысловатым тоном: – Ты же помнишь Ноэла, не правда ли? Рыженький, симпатичный. Мы работали вместе в клубе. - Действительно? – голос Себастьяна демонстрировал лишь сдержанный интерес, не из-за поднятой темы, а просто потому, что это были мои слова. Я мог детально расписывать ему сейчас процесс выращивания кабачков, и получил бы столько же вежливого, не заинтересованного лично, но, тем не менее, самого сердечного и интенсивного внимания. – Не припоминаю никого с таким именем. Должно быть, парень не блистал большим талантом. - Зря ты так, он был недурным гитаристом, – тут же вступился я. Себастьян фыркнул тихо и беззлобно, отстранённо сжимая руку, перекинутую через мой живот, крепче, но не стал со мной спорить. Предмет обсуждения, на его взгляд, явно того не стоил. Но мне требовалось прийти к какому-то выводу. Даже если я заочно боялся результатов. - Мне приснилось, вообрази себе, будто бы он был как-то жутко искалечен. – Проговорил я приглушённо, нелегко. – Отсутствующие части тела, сломанные кости. Как будто его пытали или вроде того. И при этом – он всё равно танцевал, это было… безумно. - Ужас, – немного сонно прокомментировал Себастьян сочувственным тоном. Мне захотелось схватить его за плечи и трясти, пока его неуместно расслабленная сонливость не испарится, пока он не даст мне прямые ответы на не заданные вслух страшные вопросы. – Твоё воображение умеет быть настоящей угрозой, согласись?.. Постарайся не думать ни о чём таком больше, мой ангел. Просто выбрось из головы и отдыхай. Оно всё не стоит твоих переживаний. - Отчего же? – не умел отступиться я. – Ноэл славный. Вдруг с ним что-то случилось, кто может знать? Мои кошмары могут быть, вроде, как сигнал тревоги. Подсказка подсознания. - Я крайне сомневаюсь в этом, родной, – хмыкнул Себастьян, но в его интонации не было желания задеть меня недоверием. – Сдаётся, кошмары – это лишь кошмары. Неудобно, да; пугающе, точно; но искать в них какие-то особые смыслы? Непродуктивная трата времени. В любом случае, волноваться тебе не на пользу. А с этим парнем наверняка всё в полном порядке, где бы он ни был. - Но главное, что он где-то есть, да? – спросил я, как-то тихо и ломко, потому что внезапно стало в разы труднее говорить вслух. Смайт помолчал немного, словно замерев, оценивая мой вопрос. - Что ты имеешь в виду? – наконец, прозвучал его голос, несколько настороженно. Я вздохнул, прежде чем аккуратно перевернуться на бок, чтобы оказаться лицом к лицу. - Ноэл ведь есть где-то до сих пор – он должен быть, так? – Себастьян не отозвался сразу, и я продолжил шёпотом. – Ты… не навредил ему, тогда, раньше? Он мне приснился, и я задумался об этом теперь, у меня просто не идёт из мыслей. Пожалуйста, скажи мне правду. Скажи, что ничего ему не сделал. - Послушай, для одних суток у нас было, пожалуй, слишком много признаний и обсуждений чьего-то существования, – попытался Смайт, звуча скованно, но терпеливо. – Я до сих пор пытаюсь примириться со всей этой чертовщиной насчёт Броуди, и это нелегко, так дай мне передышку. Можем мы вернуться к разговору о Ноэле как-нибудь в другой раз? Не знаю, может, года через полтора-два, м? Я буду в более благодушном расположении духа относительно твоих поклонников, ты не будешь переживать из-за пустяков во вред своему здо… - Просто убеди меня, что не сделал никаких ужасных глупостей, и всё! – потребовал я, чувствуя панику. Его уход от ответа мне нравился всё меньше. – Это же дело одной минуты, это единственно нормальная человеческая реакция. Открой рот и скажи: «Нет, Курт, не волнуйся, я определённо не калечил твоего бывшего коллегу только потому, что он бросил на тебя пару долгих взглядов, и я абсолютно точно не способствовал его смерти». Давай же! Вероятно, была задета болевая точка, потому что Себастьян тоже, наконец, вспылил, порывисто приподнимаясь на одном локте, впрочем, и не снимая с меня второй руки. - ‘Пару долгих взглядов’, в самом деле?! Прошу. Этот сукин сын вился вокруг тебя неделями, пока я был рядом, и можно лишь гадать, как он вёл себя в моё отсутствие? Он публично заказал для тебя песню, чёрт возьми, что уже просто неприлично, ты же был несвободен, и ему было это прекрасно известно, но он, видимо, посчитал это незначительным, безмозглое нахальное угрёбище. Позволил себе распускать руки… - Не было такого! – возмутился я (думая мельком: слишком много эмоций и информации от человека, который якобы не мог припомнить даже имени), что Себастьян мрачно отмёл: - Было, не выгораживай его. Ты чудесно танцевал на той треклятой сцене, когда у мудака хватило наглости обнять тебя за талию. Несколько раз. У всех на глазах. У меня на глазах. Он должен был знать, на что нарывается. Ему следовало держать свои лапы на гитаре. Окей, я рассчитывал, что смогу выдержать этот разговор, в силу необходимости. Думал, что в моих возможностях выслушать всё, высмотреть истину среди тумана, и остаться при этом в какой-никакой норме. Встретиться с правдой лицом к лицу и изобрести решение, которое сказочным образом превращало бы сделанное в несделанное. Не-а. Разумеется, так не сработало. Ни разу ведь не срабатывало. Видимо, все эти загнанные, сумбурные чувства отразились на моём лице, очевидные настолько, что не требовалось света, потому что Себастьян, всё ещё слегка возвышаясь надо мной, быстро переместился так, чтобы занять более устойчивую позицию и удержать меня под собой, пойманным между его напряжёнными руками. - Не вздумай, – предупредил он просто, без даже малейшей нотки запугивания в голосе, и внимательно поглядел на меня сверху вниз, легонько, но со значением, придавливая меня к кровати. – Не вздумай пытаться убежать сейчас, Курт, ну же, детка. Поговори со мной. Что тебя так встревожило? - Это ты, – попытался я в полной растерянности; уже входило в традицию. – Ты пугаешь меня, Себастьян. Я просто… Ты пугаешь меня до чёртиков. Он моргнул, не сказав ни слова; в первый миг – до странности захваченный врасплох моим откровением. Затем, вероятно, ему понадобилось ещё пара секунд, чтобы просчитать про себя, что это может значить, и как с этим работать в дальнейшем. Но его взгляд смягчился, хотя свою позицию, ограничивающую мои передвижения, он предусмотрительно нисколько не изменил и не ослабил. - Тебе не стоит меня бояться, родной, – проговорил Смайт, в конце концов, и чуть улыбнулся мне с этой удивительной, потрясающей искренностью. – Я уже говорил тебе прежде, что не причиню тебе вреда, никогда. Ни при каких обстоятельствах. - Я не за себя боюсь, – прошептал я, потому что так и было. И тут дело было уже даже не в том, что я всегда больше заботился о других. Просто, не берусь указать пальцем, в какой конкретно момент недавно, но я закономерно дошёл до той точки, когда мне стало практически полностью наплевать на собственную жизнь. Какой бы исход меня ни ожидал по факту – это совершенно меня не трогало. Больше нет. Но другие люди? Чем они заслужили подобное? Моя семья, мои оставшиеся в живых старые друзья, недавние приятельства, прежние наниматели и сослуживцы, Мэнорское население. Бывший бой-френд, парень, флиртовавший со мной в ночном клубе, несчастный поклонник, рискнувший приобнять меня во время танца… Все они, кто угодно. В постоянной опасности, из-за меня. Не-вы-но-си-мо. - Я боюсь того, что ты успел натворить. И того, что ты собираешься сделать в будущем. - …Ангел, – коротко отозвался Себастьян, соболезнующим тоном, измученным каким-то. Будто та боль, что он причинял мне против собственного намерения, убивала его тоже. И его было почти жаль, в этих неподдельных страданиях. Которыми я проникся бы до глубины души, если бы не тот факт, что даже они не удержали Себастьяна от отнятия у меня самого главного в жизни. Не оставив и праха. Господи, даже половины. - Ангел, послушай, – вдруг заговорил Себастьян снова, на этот раз, на ступень увереннее, словно был на пути к нахождению лекарства для моего раскуроченного до основания сердца. Я открыл глаза, только тут осознав, что вообще прикрывал их в утомлении, и парень мгновенно поймал мой взгляд. – Ты поверишь, если я поклянусь, что не убил того… м, Ноэла из твоего обожаемого клуба? - Не убил? – повторил я, чувствуя, как внутри что-то дрожит, борясь за жизнь. Надежда, это ты?.. Но затем подозрительность вышла на передний план, прикрывая израненную подругу от новых ударов. – ТЫ не убивал его. Но… никто из твоих людей, тоже? Себастьян, глядя на меня характерно, вдруг негромко рассмеялся, словно то, к чему я клонил, действительно было забавно и восхитительно. - Никто из моих людей, тоже, – подтвердил Смайт, продолжая тепло улыбаться мне. – Я клянусь, что ничто, связанное со мной, не причастно к его смерти. – Судя по всему, он сам тут же смекнул, насколько кособокой получилась эта формулировка, и, пока я округлившимися глазами взирал на него снизу вверх, он тряхнул головой, поправляясь: – Потому что никакой смерти не было. Курт, я говорю правду! Мы только красочно запугали его, это я не могу отрицать. Мы популярно донесли до него во всех деталях идею о том, что именно и каким образом случится с ним, если он ещё хоть раз даже подумает о том, чтобы приблизиться к тебе. Видимо, он нас услышал, сделал правильные выводы и – исчез с твоего горизонта. Но, любовь моя. На этом всё. Ноэл жив. Поколебавшись, я осторожно положил обе ладони на щёки Себастьяна, даже задержавшего от неожиданности дыхание на миг, и приблизил его лицо к себе, чтобы заглянуть глубже в глаза. В полутьме, те казались матово-серыми, словно за ними равномерно клубился тёмный дым. И среди того дыма не было безымянных могил – только их намёк, но не прочные очертания. Не было бездыханных расчленённых трупов, только обещания. Слава богам. - Я тебе верю, – выдохнул я, наконец, закончив свою инспекцию, успокоенный результатами. Смайт улыбнулся мне с определённым облегчением, и его взгляд, стоит отдать должное выдержке парня, лишь раз скользнул от моих глаз вниз, на губы. Это маленькое проявление уважения, как и озвученная информация, явно были положительными моментами. Поэтому, подбодрив себя мысленно, я притянул его лицо ещё чуть ниже и поцеловал. Поверхностно и, скорее, по-братски, но добровольность жеста должна была быть оценена, хотелось верить. - Это за что? – с крошечным удивлением, прикрытым кокетливостью, в голосе, поинтересовался Смайт, не отстраняясь далеко. - За то, что… не убил человека, когда считал, что он того заслуживает? – попытался я серьёзно, но абсурдность всей ситуации, в которой я никогда не думал, что могу оказаться, и нелепость конкретной фразы были настолько тяжелы, что мной завладело дурацкое нервное хихиканье. Себастьян усмехнулся тоже: - Знал, что ты оценишь, Ангел. Не зря я старался сдержаться. - Старайся почаще, пожалуйста, – остаточно улыбаясь, попросил я. – Я буду тобой гордиться. Очень. - Тогда, сделаю всё, что в моих силах, – пообещал Смайт без наносной торжественности. – Но мне не справиться без тебя, ты же понимаешь? Будь рядом. Помоги мне. - Я не могу быть для тебя большим, чем ты сам есть для себя, – напомнил я. – Ты же человек. Люди так устроены. Если сам ты будешь… - Несущественно, – прервал Себастьян, поморщившись. – ‘Сам’? Ты не понимаешь. Я устроен не так. Мне просто… нет дела временами. И, логически, я знаю, что это – НЕ хорошо. Это – то же самое, что я некогда презирал в отце. А в отличие от него, я совершенно не хочу становиться… Он замолчал, явно ища у меня подсказки, и я предложил, несколько робко, но честно: - …чудовищем? - Именно, – Смайт на секунду прикрыл глаза. – Чудовищем. Думаю, мне отдали тебя, чтобы поправить дело. Сохранить равновесие, знаешь. Ну не могли мы, найдя точку соприкосновения даже, вести нормальный разговор долго: обязательно всплывало что-то, что разводило нас в разные углы ринга. - Меня тебе не ‘отдавали’! – вскинулся я, остатки былой ярости, жажды сопротивления, судя по всему, были всё ещё жизнеспособны во мне. Даже странно, насколько отрадно это ощущалось. Будто я всё ещё не опустил руки. – Меня никто никому не мог отдать, потому что я. Своя. Собственная. Персона!.. Аааау! Возможно, этот всплеск эмоций был всё-таки лишним. Голова болела, как одержимая. У меня потемнело перед глазами, и если бы я уже не лежал на спине, непременно упал бы. В момент помутнения, одновременно на меня хлынули с противоположных сторон два потока мыслей. Один – полусонный, почти бессвязный, но оптимистичный, доказывающий, какая сильная воля к жизни была у старины Дьюка Сент-Джеймса, чей организм медленно, но уверенно шёл на поправку. Второй – испуганный, сомневающийся. Она была загнана в угол. Обычно такие привычные нейтрально-серые стены госпиталя теперь казались ей удушающими, готовыми вот-вот пасть на её голову в наказание за преступный умысел, погребая под собой навечно. Она усилием воли заставляла себя не думать о том страшном, что ей предстояло сделать, как только поступит сигнал; вместо этого, сосредоточилась на текущих задачах: смена постельного белья в нужных палатах, проверка капельниц, заполнение бумаг. Только рутина и спасала от приступов смертельной паники и постоянной давящей вины. - Курт, маленький мой, ш-ш-ш, сейчас пройдёт, сейчас обязательно всё пройдёт, бедный Ангел, несчастное моё дитя, – услышал я, сперва издалека, но затем отчётливее, тихие, успокаивающие слова Себастьяна. Он гладил мой лоб большим пальцем ладони, сложенной мне на голову без давления; вторую ладонь, как выяснилось, я всё это время сжимал мёртвой хваткой в своих, пытаясь справиться со вспышкой боли. И, как бы сильно не хотелось этого признавать, человеческое присутствие в такой непростой момент – помогало. - Н-норма, норма, всё, – пробормотал я, заставляя себя перестать хмуриться и расслабить пальцы, впившиеся в податливую руку Смайта. – Спасибо. Теперь порядок. Отпустило. - Ты точно уверен, что не нужно позвать Уилла? – обеспокоенно повторил Себастьян, целуя меня над бровью. - Нет, пусть спит. Мы просто перестанем разговаривать сейчас, чтобы избежать новых пререканий, тогда тоже сможем спокойно поспать, и мне полегчает. Как тебе план? - Как будто ты в очередной раз пытаешься намекнуть, что общение со мной усугубляет твои боли, – с определённым неудовольствием отозвался Смайт. И снова поцеловал меня, на этот раз в переносицу, словно из чистого противоречия. Но не он один в этой комнате умел прекословить из безобидного детского упрямства, так что я фыркнул тихонько: - О, я вовсе не намекаю. - Ха-ха и добавочное ха, – прокомментировал Себастьян мрачно, но затем мотнул головой, улыбнулся, помолчав немного, и парировал: – Должен заметить, Ангел, твоя речь теряет всякую осмысленность – тебе действительно следует выспаться. - Окей, собираюсь приступить, – согласился я, даже не споря с его смехотворными заявлениями больше. – Слезь с меня, Смайт. - Почему я никогда не могу остаться здесь? – воспротивился тот. – Мне здесь нравится! Буу-хуу, как жаль. - Потому что, в тысячный раз, у тебя в распоряжении есть всё остальное прекрасное пространство огромной кровати. Потому что ты, не сочти за грубость, отнюдь не пушинка, и ты просто не можешь лежать на мне до утра. – Поделился я соображениями. – От меня в итоге ничего не останется. А я, ты вроде упоминал, был тебе дико нужен, нет? В конечном итоге, моя здравая аргументация в кои-то веки взяла верх, и Себастьян пошёл на компромисс – перелёг полностью на постель, но в непосредственной близости, какая неожиданность. Это было неприятно, но, до известных пределов, терпимо. Промаявшись всего пару часов, мне даже удалось заснуть ненадолго. Сон ко мне снизошёл на диву приятный. Я и не знал, что помню столь отчётливо день, похожий на тот, весной 2013-го. Мы с Шугар были детьми, уже почти год – одноклассниками, если память мне не изменяла; нынче, после уроков, мы вместе беззаботно проводили время в просторном доме её отца. Мы носились друг за другом по коридорам верхнего этажа, придумывая себе новые имена и предназначения, много смеялись. Нам было велено, однако, держаться в стороне от первого этажа, в особенности, от рабочего кабинета мистера Мотта, потому что он был человеком деловым и занимался особо важными клиентами. Мы уважали это. Нам, в сущности, не было нужды спускаться вниз – было раздольно и здорово на той площади, где наши игры были разрешены. Помимо прочего, как послушные ребятишки, мы не слишком-то кричали или топали при беготне. Было и без того бесконечно весело. Я откровенно наслаждался. С Шугар всегда было легко, она умудрялась превратить даже заурядный процесс поиска сбежавшего хомячка в уморительное действо. Я же вдохновенно прибавлял нашим приключениям остроты сюжета. Но никогда не сочинял слишком уж серьёзные опасности. Чтобы Шугар, принимающая всё очень близко к сердцу, не переживала. Ближе к вечеру, наши силы постепенно исчерпывались, так что и процесс игры существенно замедлился. Под завершение, мы уже расслабленно валялись на коврах коридора, почти соприкасаясь макушками наших разгорячённых голов. Обсуждали какие-то совершенно незначительные «смертельно важные секреты», представляли вместо потолка небесное полотно и пытались вычерчивать пальцами поднятых кверху рук контуры новых созвездий и траектории полета нашего личного шаттла, который непременно будет у нас, когда мы совсем вырастем и решим покинуть эту планету со всем её проблемным населением. Снаружи, приближаясь, раздался рокот подъезжающего авто. Возможно, нескольких, судя по интенсивности – двух или трёх. Шугар тут же приняла сидячее положение. - Дядя Берт уже приехал за тобой! – сокрушённо сказала она, а я тоже сел, прислушиваясь, и с сомнением покачал головой: - Моторы работают чище нашего. Это не папина машина. - О, – удивилась Шугар и приняла предложенную мною руку, когда я поднялся первым. – Тогда кто? Гости бы не явились так поздно. Наверное, клиент папочки. Мы с большим любопытством подошли к огромному окну, что располагалось в конце холла вместе с цветочными кадками и выходило как раз к парадному входу, неподалёку от которого обычно парковались приезжие. - Мистер Ди, – просветила меня Шугар, неуверенно улыбаясь, когда опознала подъезжающие друг за другом тёмные автомобили. – Давненько его уже не было. Я думала, они с папочкой закончили все дела. Опять. - ‘Опять’? – непонятливо переспросил я, но моя подруга уже переключилась дальше: - Вот бы миссис Ди приехала вместе с ним! Это всегда веселее, когда они приезжают вместе. Тогда мистер Ди постоянно улыбается, даже спрашивает, как я поживаю, шутит, реже ругается с папочкой. А она всегда приносит мне гостинцы, это очень мило. - Славные люди, – предположил я, исходя из полученной информации, и Шугар часто покивала: - Точно-точно, – а затем хихикнула. – И они так влюблены друг в друга, ух, Пирожочек! Как в кино, только по-настоящему. От них вдвоём просто искры летят, совсем как в медовый месяц, и это уже после почти… пяти лет брака! Папочка говорит, они напоминают ему время, проведённое с мамочкой, и что вообще – это большая редкость, такие отношения, но зато когда встречаешь людей, которые успешно поддерживают их, то и сам начинаешь верить, что истинная любовь и впрямь существует. Всё это звучало весьма солидно. Мой же опыт в романтической сфере ограничивался лишь невзаимной симпатией к однокласснику, с вдовой матерью которого мой собственный папа теперь встречался, так что особенно сказать мне было нечего. Посему, с самым знающим и умным видом кивнув, я промолчал. - Кажется, миссис Ди всё-таки не приехала, – Шугар, теряя половину своего энтузиазма, возвратила моё внимание к действию за окном. Я посмотрел наружу тоже, заметив, как несколько мужчин выходят из трёх притормозивших машин. - А который из них?.. – уточнил я, приглядываясь к образовавшейся группе у дорожки к крыльцу. Шугар старательно постучала по стеклу указательным пальцем, как если бы я мог видеть с её точки зрения, и пояснила тут же: - Во-он тот, ближе к центру, в сером расстёгнутом пальто, и с… мальчиком? Мальчик никогда ещё не приезжал! Пока Шугар зажигалась новым интересом к незнакомцу, я просто пытался опознать, кого именно она имела в виду. По полученным приметам я выделил Деккера, окружённого ещё шестью людьми, которым, судя по всему, он раздавал какие-то ценные указания. Седьмой человек рядом с ним, менее всего уделяющий внимание инструктажу, в самом деле, оказался высоким ладным подростком, смутно знакомым, почти совсем взрослым и крайне хорошеньким, я бы сказал, если бы не это кислое выражение на его своеобразном лице. - Пока за тобой не приехали, – защебетала Шугар, увлечённая идеей, – мы можем позвать его поиграть с нами, да? Чем люднее, тем веселее! - Вряд ли, – пожал я плечами, глядя вниз на улицу. Деккер и ещё один мужчина направились к дому, остальные же разошлись по машинам, но не уехали. Мальчик прислонился спиной к закрытой автомобильной дверце и упрямо помотал головой, когда Деккер, уже у крыльца, повторно обернулся к нему ненадолго и что-то спросил. - Почему? – протянула Шугар разочарованно. Я кивнул за стекло: - Посмотри на него, он же из больших. Такие никогда не хотят играть с нами. - Ты прав, Пирожок, – опустив плечи, признала девочка, но, когда я подумал, что тема закрыта, она заявила бодрее: – Но хоть поздороваться-то можно? Она не слушала моих отговоров, заявляя, что лишь проявляет вежливость, и просто открыла одну створку окна. Немного высунувшись наружу, она весело окликнула скучающего мальчишку: - Эй? Привет! Тот поозирался пару секунд, определяя источник шума, а затем поднял взгляд, замечая улыбающуюся и дружелюбно машущую ему Шугар. Я, не успев и подумать о том, что делаю, резво шагнул влево и скрылся за тяжёлыми шторами, что драпировали окно по бокам. Оттуда, я исподтишка наблюдал, как подросток с неопределимым видом несколько раз равнодушно взмахнул кистью, отвечая на приветствие моей подруги, и снова окинул взором пространство окна (я подался ещё назад, крепко сжав плотную ткань занавесей в кулаке), прежде чем, полностью потеряв всякий интерес, вернуться к рассматриванию ничего конкретного вокруг. Шугар, вздохнув побеждёно, захлопнула створку и покачала головой с сожалением. С её общительностью и любовью к людям, всякий раз было жутко обидно в случаях, если её дружеские намерения отвергал какой-нибудь неблагодарный баран, будь он даже супер-большим и хоть трижды симпатяжкой. - Не расстраивайся, – утешил я, а потом, немного подумав, спросил приглушённее, словно кто-то мог услышать наш разговор: – Он меня не заметил? Подружка поглядела на меня удивлённо, и я скованно объяснил, всё ещё почему-то не отрываясь от шторы, скрывающей меня от любых возможных наружных наблюдателей: - Не хочу, чтобы он меня видел. Проскользнуло ещё несколько секунд изумлённой, задумчивой тишины, и вот – на губах Шугар расплылась широченная лукавая улыбка. Я замотал головой, предупреждая что угодно, что могло там прийти ей на ум, но, неумолимая в своей прыти, девочка уже завела издевательски тоненьким, очень довольным голоском: - Курт влюбииииился, Курт влюбииииился, Курт влюбииииился! - Что? Вовсе нет!.. – возмутился я, но мои возражения не трогали Шугар, которая уже даже припрыгивала на месте, хлопая в ладоши и распевая эту глупейшую на свете вещь. – И совершенно я в него не влюблён! – запальчиво заявил я потешающейся девочке, просыпаясь. Рядом с тем самым мальчиком, в которого, вопреки шаловливым заверениям одиннадцатилетней девчушки из моего прошлого, был совершенно не влюблён. «Пути господни» и всё такое, ха? Но серьёзно. Это всё уже смахивало на нехилый вселенский заговор. Что уж говорить о каком-то фатуме. Всё виденное крутилось у меня в голове, постепенно сортируясь по важности и взаимосвязанности. О-о, теперь. Теперь, если собрать всё в единую систему, с картами, графиками, фотографиями и разноцветными нитями, объединяющими одно с другим, можно было получить неплохую исследовательскую доску, мечту всякого параноика. Ведь, оказывается, я знал кое-что. Глядя в потолок невидящими глазами, я размышлял, игнорируя тихонько сопящего Себастьяна у меня под боком. Итак, факты? Прежде всего, Винсент Деккер. Всё это время разгадка его личности крутилась прямо у меня перед носом, мелькая на поверхности и тут же прячась за ворох прочих картинок. Но я ведь видел его столько раз, что удивительно, как не заметил сходства? Наследственность, она же специфическая штука. А Винс был той ещё прибавкой в генофонд, право. Винс – страстно любящий супруг Терри-мишки, роскошной женщины, предпочитающей дорогую, комфортную жизнь, но, надо полагать, дурной мачехи, так эффектно «покончившей с собой» в соответствующий момент. Винс – клиент и деловой партнёр Генри Мотта, лучшего юриста Огайо и большого плута. Винс – преступник, имеющий контакты среди страшных людей по всему штату, и расширяющий своё предприятие. Винс – из рук вон плохой отец, о котором его ребёнок впоследствии удалил все напоминания в документах и прессе, буквально стёр память о мужчине из всех источников. Винс – чудовище, в которого его сын всегда так боялся превратиться, и которым неизбежно сделался, по какой-то причине, почти один в один. И именно единственный наследник Деккера, Себастьян, стал его убийцей. Хантер, запуганный и увлечённый мальчишка, даже удружил приятелю с алиби. И уборкой места преступления. Хмм. А потом, много-много позже, зная всю правду, но не имея возможности поведать её, велел мне заглянуть под полу этой тайны, ради… помощи? Предостережения? Чтобы открыть мне глаза на истинную сущность Себастьяна Смайта, которого в ту пору я считал одним из относительно хороших парней. Но, даже если бы Хантер просто выложил мне все факты без утайки прямо в тот момент, и я, допустим, поверил всему бездоказательно. У меня уже тогда не было шанса уйти. Меня об этом просто ещё не успели поставить в известность. Я заставлял себя лежать, сколько мог, перетрясая информацию в голове и думая, есть ли способ каким-то образом заставить мои открытия работать на меня. Пока никаких блестящих идей не возникло. Как и касательно моего Солнышка, чьё настоящее имя мне удалось-таки полноценно сложить из букв, заимствованных из самых разных источников. Когда время подошло к без четверти шесть, моя выдержка иссякла. Головная боль спала на пару уровней до терпимого состояния, вместо неё внутри носились разнообразные мысли, бурлила энергия, какой я давно не чувствовал. Она требовала выхода. Мне просто необходимо было подняться и… Не знаю даже. Просто двигаться. Без сложенных на меня конечностей крепко спящего Смайта. И вообще, вся эта жажда движения, жизни… Дьюк пробуждался! Я это чувствовал. Возможно, он ещё пока не выходил из своей комы прямо сейчас, но он был уже близок, и это наполняло моё тело его накопленной долгим периодом спячки энергией. И хотя какая-то тревожность не отпускала моё сознание, организм мой естественным образом ликовал. С мастерством аса я освободился от рук и ног Себастьяна, которому это явно не пришлось по душе даже во сне. Зная лучше, я придвинул ближе к нему свою подушку, которую он тут же обнял, как ребёнок, прижимающий любимую игрушку, и довольно зарылся в неё лицом. Ему всегда нравился мой запах. Это должно было его успокоить на какое-то время и не дать проснуться. Я же сбегал в ванную, где быстро и максимально тихо принял короткий душ (после вчерашних физических контактов – я не упустил бы ни единой возможности отмыть себя), почистил зубы и причесался. Вернувшись в комнату, я нашёл свободный листок и написал: «Доброе утро, Себастьян! Ушёл на кухни. Не сердись, лучше присоединяйся. Жду тебя внизу. К.». Это звучало пусть и без флирта, но по-свойски, и я использовал фразы, которые должны были если не порадовать Смайта, то хотя бы примирить его с тем фактом, что я снова сбежал из постели с утра пораньше, вопреки запретам и наставлениям. Я оставил записку на своей тумбочке – это будет самое заметное место, когда Себастьян проснётся на моей стороне постели и примется высматривать меня, - и буквально потрусил на кухни. Жаль, бежать пришлось не так уж далеко. В состоянии, какое клокотало у меня внутри, я чувствовал себя способным пробежать марафон и, быть может, даже не сбить дыхание. Это было непривычно приятное чувство, вносившее разнообразие в постные и квёлые настроения, в которых я барахтался последнее время. Думаю, Шугар порадовалась бы за нас с Дьюком. Мы пережили непростые времена. Мы выжили. Что само по себе – весьма внушительное достижение. Шеннон, во всяком случае, была донельзя счастлива видеть меня похожим на живого человека, нежели на тень такового, когда первой явилась на свой пост спустя полчаса после меня. Я к тому времени уже с головой ушёл в работу. Было не вполне сподручно заниматься готовкой – не то, чтобы навык был потерян за практической ненадобностью, нет, просто, несмотря даже на все очевидные улучшения, моя навигация в пространстве всё ещё оставляла желать лучшего, головокружения случались, стоило слишком резко повернуться или слишком низко нагнуться к духовке. И в такие-то моменты вся кипящая во мне неизрасходованная энергия выступала, скорее, как балласт, нежели помощь. Но потихоньку, я справлялся. Я улыбался, пока женщина расхваливала мою активность, а затем попросил её, если это возможно, придержать кухонные работы на несколько часов. У меня всё ещё были планы. Шеннон вполне одобрила их. - Конечно, я предупрежу всех, чтобы пока не появлялись, – пообещала она, потрепав меня по плечу довольно. – Вы, мой милый, используйте столько времени, сколько понадобится. Так замечательно, что Вы снова на ногах, и Вам захотелось печь. Это большой прогресс. О, кстати! – охнула она негромко, вспомнив что-то, и принялась искать среди своих вещей. – У меня сейчас острое чувство дежавю, но… Вам просили передать, сэр… вместе с соболезнованиями об утрате, когда мисс Шугар скончалась… нашла! – Шеннон выудила из нижнего ящика для редко используемого инвентаря небольшой лист бумаги и, распрямившись, протянула мне. – Спрячьте. Начистоту, я ждал, скорее, что-то вроде «Держите». Но «Спрячьте», вероятно, больше приличествовало ситуации. В моей голове сам собой возник образ адресанта послания, гораздо чётче, чем те сомнительные очертания в первый раз. Я всё ещё не знал, кто такой загадочный Зайзис – а более вероятно, как теперь думалось мне, «кто такая», - но какие-то намёки проявлялись. Оставалось выяснить лишь, какое дело этой таинственной женщине было до моей персоны, что она не останавливалась после первой неудачной попытки встретиться. Как бы там ни было, сейчас явно был не самый подходящий момент, так что, переложив записку в карман до поры, когда смогу прочесть её в относительной безопасности мезонина и спрятать, я вернулся к изначальному плану действий. Себастьян, как всегда отлично выглядящий, несмотря на сравнительно ранний час, и ожидаемо разобиженный на весь свет, появился на кухнях чуть позже, когда я уже загрузил последний запланированный лист выпечки в духовку. - …у него должна быть реально веская причина бросить меня в постели одного в очередной раз, – с детской ворчливостью бурчал он, пока сладковатый аромат сдобы с весёлыми нотками корицы не остановил его в момент. Смайт автоматически замолчал, оглядел стратегически выстроенные на столе роты только-только приготовленной еды, потом перевёл на меня прояснившийся взгляд, и его лицо, разгладившись от хмурости, наполнилось приятным любопытством: – Ангел? Я пожал плечами и отозвался надлежащим образом: - Извини, что ушёл, пока ты спал. Я знаю, что ты этого не любишь, и я не хотел доставлять тебе неудобств, но мне было уже не уснуть, и… Я много думал о том, что случилось вчера, и о чём мы говорили ночью, и я, хмм. Ты действительно стараешься ради меня, я это понял, на примере Ноэла, и Броуди вот, что я высоко ценю, ты должен знать. – Улыбаться сейчас почти не вызывало затруднений; Себастьян глядел на меня ясными глазами восхищённого ребёнка, довольного содержимым подарочных коробок под рождественской елью, и это было показательно. Так же, как и дети, он должен был, пусть и не осознанно, а лишь интуитивно, но улавливать разницу в реакциях: «хорошее поведение» приносит с собой какую бы то ни было гармонию, положительный отклик с моей стороны. «Плохое поведение» порождает только проблемы и кризисы. Всё логично. Он должен был привыкнуть, вместе со мной. Закрепить. Это не бросалось в глаза отчётливо, но просматривалось всё равно – то, как мы двое воспитывали друг друга. Взаимное влияние. Его старательное сдерживание безумия в ответ на мои просьбы и посулы. Моё бессознательное разделение его сумасшествия в ответ на его требования и призыв о помощи. Наша совместная жизнь. Совет да любовь. - Ты сделал всё это – для меня? – зачем-то уточнил Себастьян, радостно улыбаясь мне, и указал рукой в сторону моих кулинарных упражнений. Я кивнул. - Это моё «спасибо», – пояснил я, придвигая ближе в его сторону глубокую плетёную тару с разноцветными благодаря фруктовым красителям квадратиками песочного печенья. – Такие часто делала моя мамочка, когда мы с папой чем-то особенно радовали её в повседневной жизни. Мне показалось, они как никогда подойдут сейчас. Попробуй? У неё они всегда получались чем-то особенным. Если мне удалось повторить их хотя бы в половину так же хорошо, как пекла мама… Себастьян послушно съел одно небольшое печенье, сразу за ним второе и третье, словно его вот-вот должны были ограбить; и только четвёртое пережёвывал уже смакуя. Я наблюдал за его блаженствующим лицом. Похоже, мои усилия и таланты были оценены. - Курт, – протянул Себастьян, поглядев на меня с новой волной обожания, что органично влилась в остальные, формируя набирающее высоту чудовищное цунами. – Ты чудо. Вкус просто райский. Что, впрочем, не удивительно. - Попробуй сейчас выдать какой-нибудь каламбур на тему ангела, – предупредил я с несерьёзной угрозой в голосе, делая вид, что собираюсь конфисковать корзину с выпечкой, и Смайт рассмеялся, проворно отбирая её у меня: - Даже и в мыслях не было, что ты! А вообще, это моё, – заявил он, показательно прижимая тару к груди. – Не отдам. - Щедрый мне парень достался, сразу видно, – усмехнулся я. - Не суди меня строго, – повёл плечом тот, набивая рот сразу несколькими печеньями. Проглотив, он продолжил: – И чего ты ждал? Как будто ты каждый день меня так балуешь. А то обычно, «Себастьян, ты не можешь указывать, что мне делать!», «Себастьян, нельзя вести себя так с людьми!», «Себастьян, положи нож и убери младенца с жертвенника… - Что-что-что-что? – мои глаза округлились в полупритворном ужасе. – Надеюсь, это было не вполне удачное преувеличение, а не обычная практика твоего досуга, о которой я ещё не успел узнать. – Смайт лишь с самым загадочным видом подмигнул мне, не проясняя ситуации, и я деланно вздохнул. – Окей, есть предложение. С этого дня ты будешь приносить в жертву сатане меньше младенцев, а я буду чаще радовать тебя вкусненьким. Справедливо? - Справедливо, – широко улыбнулся Себастьян, придвигая высокий табурет от другого стола ближе к тому, который занял я, и с комфортом усаживаясь. Я коснулся его плеча, походя, и переключился на проверку последней доходящей до необходимой кондиции выпечки. - Не пялься, – бросил я через плечо, не отвлекаясь от пышущего приятным сдержанным жаром содержимого духовки. – Это неуважительно по отношению к тому, кто кормит тебя этим утром. - Не наклоняйся, – невозмутимо парировал Себастьян, бодро закидывая в рот новое печеньице. – Это притягивает мой взгляд помимо моей воли. Как маятник во время гипноза, знаешь, автоматическая концентрация внимания. - Аха, – фыркнул я, распрямляясь. – Ну, хорошо, когда через пять минут лист нужно будет вынимать, за ним отправишься ты. Чтобы мне не пришлось снова нагибаться и испытывать на прочность твою волю. - Ууу, какой ты всё-таки кайфоломщик. – «Опечалился» Смайт, не теряя устойчивой улыбки на губах. Я покачал головой в знак неискреннего сочувствия, а затем, поглядев, как довольный Себастьян всухомятку, но со всем аппетитом уминает свой внеплановый завтрак, сообразил, как нейтрализовать уровень флирта в беседе: - Чай, сок, кофе? Молоко, сколь идеально бы оно ни подходило сейчас, не предлагаю, памятуя твоё к нему отношение. Итак? Улыбка Себастьяна, из просто выражения удовольствия и игривости, отчего-то перешла в разряд подлинно счастливых, прежде чем он отозвался немногословно: - Да. Чай, пожалуйста. Выполняя просьбу, я рассуждал о том, что не стоит ему так налегать на фруктовое песочное печенье, потому что помимо него, у меня были заготовлены ещё с дюжину других видов, к примеру, овсяное с шоколадной глазурью, печенье с мармеладом, шахматное с какао и ванилью, коричное с сушёными яблоками, слоёное сливочное в белом шоколаде… В общем, все варианты теста и украшения, что я смог вспомнить, не прибегая к записям из своего старого кулинарного блокнота. - У тебя есть своя книжка рецептов, – с не вполне ясной эмоцией в голосе поинтересовался Себастьян, послушно пробуя новый вид печенья. Я покивал, одновременно пытаясь вспомнить, сколько ложек сахара мой парень предпочитает в своём чае, и вовремя одёрнул себя – кажется, чаще всего, вообще не сладкий. - Это подразумевается по умолчанию, – прокомментировал я, меж тем. – Наверное, очевидно, что я был из тех мальчиков, которые со всем энтузиазмом ходили на уроки домоводства, и вовсе не ради баллов. – Поставив перед Себастьяном его чашку, я получил причитающееся «Спасибо, родной», и продолжил: – Примерно с той поры, всё интересное и потенциально полезное, я фиксировал в блокноте. Не всегда можно положиться на собственную память. Хотя, мамины рецепты я помню до странности хорошо. - Совершенно не удивительно, – откликнулся Смайт с пониманием. Я прервал, что бы он ни собирался сказать дальше, красноречиво указав в сторону духовой печи. Себастьян состроил самое невинно-просительное выражение лица, пытаясь отвоевать себе право на шоу: – Я буду джентльменом в этот раз, обещаю! - Ладно уж, сам достану, – согласился я, демонстративно присаживаясь перед духовкой на корточки; такая поза была менее удобна для процесса, зато, идейно, позволяла настоять на своём. Себастьян с нарочитой фрустрацией в голосе пожаловался: - Жульничество чистой воды, – а затем, когда я закончил с собиранием выпечки с листа в новую корзинку и вернулся к столу, заметил с некоторой полусерьёзной опаской. – Ты же не рассчитываешь, что я смогу съесть всё это, правда? - Да нет, это просто я увлёкся по ходу дела и переусердствовал. Хочешь, всем, что останется не востребованным, угостим домашних?.. Я едва успел закончить это жизнерадостное предложение, как Себастьян уже вмешался с самым быстрым и категоричным отказом, какие были ему свойственны. На мой изумлённый взгляд, он отозвался уже спокойным и размеренным тоном, повторив так, словно это всё объясняло: - Это моё. - Ооокеей, – медленно кивнул я. – Это твоё. Можешь делать с остатками всё, что сам захочешь. Такое поведение ведь ни разу не тревожит. - Извини, не хотелось прозвучать как… пятилетний невоспитанный жадина? – попробовал Себастьян, улыбаясь почти пристыжено, в чём не наблюдалось ни капли правдоподобия. – И ты – ты стопроцентно можешь угощаться, Ангел. Ты же тоже мой. Я уставился на Себастьяна, не видящего за собой абсолютно ничего странного. - О, спасибо большое, что за сказочное великодушие. Честное слово, меня ещё никогда с таким изяществом не ставили в один ряд с печеньем. На это Смайту даже не достало совести выглядеть виноватым или взволнованным, он лишь миролюбиво отмахнулся от моих претензий и продолжил своё превосходное утро, как ни в чём не бывало. Лишённый альтернатив, я призвал себя расслабиться и присоединился к нему. - Знаешь, когда приедет maman, нужно будет не забыть попросить её поделиться несколькими рецептами в твою копилку тоже, – предположил Себастьян с воодушевлением, словно только этой возможности и ждал. – Например, она знает несколько хитростей, которые превращают обычные пироги по-деревенски в настоящие деликатесы! - Это не говоря уже о том, какой мастерицей она должна быть по профилю блинчиков, – припомнил я, улыбнувшись приятному воспоминанию. За нашу не особенно длинную историю, Себастьян готовил для меня не раз, однако именно та первая совместная трапеза имела для меня особенное, всё ещё не до конца очернённое значение. Себастьян ответил мне похожей улыбкой, исполненной тепла. Он помолчал немного, ненадолго опустив взгляд на несколько чаинок на дне своей чашки, а потом произнёс мягко, как самое закономерное умозаключение, венчающее минутную тишину: - Я люблю тебя. Откуда только берётся-то?.. Не имея возможности откликнуться схожим образом, и не позволяя себе быть до оторопи напуганным этим заявлением дольше, чем пять секунд закономерного ступора, я решил, что лучшей реакцией в данном случае будет вести себя естественно, словно ничего из ряда вон выходящего не слышал. - Миссис Смайт будет здесь уже через три недели, – хлопнув себя по коленям, озвучил я. – Есть что-то особенное, к чему мне следует быть готовым, хм? Себастьян поднял на меня спокойно мерцающий туманной зеленью взгляд, словно ничего лишнего в нашем разговоре не прозвучало, оставшись без ответа. Он усмехнулся мне, беззаботно взмахнув кистью: - Не напрягайся из-за моей матери, Ангел. Она сама доброта и понимание. Вы поладите идеально, я гарантирую. И он действительно выглядел на сто процентов уверенным в этом. Оставалось лишь поверить ему пока на слово. Подумав над этим немного, я обнаружил, что, даже при неблагоприятном результате своего будущего знакомства с Симоной Смайт, я не особо расстроюсь. Ставить об этом в известность Себастьяна, однако, резона не было. Да он и не придал бы этому значения, как всему в моём мироощущении, с чем лично не был согласен. Вместо этого, я рискнул отправиться по другому пути. - Ты довольно часто говоришь о матери, – с определённой аккуратностью начал я издалека; Себастьян встретил это обнадеживающим кивком, дающим добро на развитие мысли. – И исключительно хорошее. Но я тут подумал и понял, что совершенно ничего не знаю о твоём отце. Что он за человек? Где он? Вчера ты упомянул о нём впервые, и весьма… негативно. - Именно так, как он того заслуживает, – пожал плечами Себастьян, принявшись активно поласкать свою ложечку в оставшемся чае. Поймав себя на том, сколько звона это действие издаёт, парень намеренно остановил собственную руку. – Если предположить, что он вообще стоит того, чтобы о нём говорили. - О, – отозвался я быстро, подспудно рассчитывая на успех этой тактики в той же мере, в какой действительно испытал вину за поднятие этой темы, видя, сколько она приносит, мягко скажем, дискомфорта моему собеседнику. – Раз ты не хочешь, мы не будем. Я просто… не знаю. Не стоило спрашивать, да? - Нет, родной, отчего же, ты имел полное право интересоваться моими родителями. – Тут же уверил меня Себастьян, накрывая мою руку своей, оставив забытую чайную ложку. – Однако всё, что стоит знать о моём старике? Я не желаю иметь к нему никакого отношения. Винс был действительно плохим человеком, испортившим жизнь моей матери, мне и любому, кто хоть секунду находился от него в радиусе пятидесяти миль, наверное. Но он уже давно обезврежен и больше никому не может навредить. Что-то такое было в Себастьяне в этот момент, что-то, что даже каким-то образом заставило меня практически забыть о том, что он сам позаботился, чтобы «Винс был обезврежен», и наполнило меня чувствами, смутно напоминающими желание утешить и оградить. Я поднялся со своего табурета и, обойдя стол, оказался рядом с Себастьяном быстрее, чем мог бы сознательно отдать себе команду сделать это. Как способен был злодей, форменный психопат и убийца, страдать так сильно и искренне, что даже в глазах человека, видевшего истинное положение вещей, это перекрывало любые понятия о правде? Что вообще происходило? Я сочувственно обнимал Себастьяна, слегка покачиваясь, и он с неподдельным облегчением сложил голову мне на плечо. Когда моё ощущение чужой боли стало понемногу стихать, я позволил себе задать последний проясняющий вопрос, вполне отдавая себе отчёт, что шансы услышать что-либо, кроме лжи, минимальны; но это важно было сделать, чтобы уравновесить моё отношение к ситуации и с моей собственной точки зрения, и с позиции Себастьяна тоже. - Как он умер? – тихо спросил я. Себастьян какое-то время не двигался и не говорил; затем, он чуть отстранился, насколько позволяла наша поза и его положение на табурете, и поинтересовался у меня ровно: - С чего ты решил, что он мёртв? К несчастью, мы до сих пор этого не знаем, – поделился он самым доверительным и чистым тоном. – Не доподлинно. Впрочем, как и относительно всех остальных пропавших без вести, конечно, существует неплохая вероятность, что он умер. Я, определённо, могу надеяться на это. В любом случае, он больше не опасен. Это самое главное. От необходимости реагировать, меня спас тактичный стук о косяк прохода, ведущего в помещение; Ллойд, не входя в занимаемую нами комнату, оповестил о приходе Хантера Кларингтона и уточнил, необходимо ли проводить к нам гостя? Себастьян колебался лишь несколько секунд, прежде чем вежливо улыбнуться дворецкому и кивнуть, давая разрешение. Тот мгновенно скрылся, а спустя полминуты, Хантер с ухмылкой на половину лица уже браво шагал к нам. За это время я попытался вернуться на прежнее своё место, но Смайт со свойственным ему проворством перехватил меня на отходе, и снова утянул к себе, на этот раз, обнимая со спины, самым милым, но и красноречивым образом. На Хантера могло произвести меньшее впечатление, даже если бы Себастьян просто проставил на меня необходимые штампы и оклеил документами права на владение, в самом деле. - Привет-привет, – ни на мгновение не позволив сбить себя с толку, весело начал Хантер, а затем остановился и, прикрыв глаза, втянул носом воздух. – Ммм, божественный запах! Как в кондитерской. – Снова открыв глаза, он оглядел орду самых разных печений, и улыбнулся. – Ясно, отчего вы решили здесь тусоваться. Сколько вкуснотищи кругом! Не успел он и на шаг приблизиться к столу с очевидным намерением, как я счёл своим долгом предупредить: - Я бы не рекомендовал пробовать. – Хантер замер в нерешительности, и я продолжил нейтральным тоном: – Себастьян чувствует очень сильную эмоциональную привязанность к еде на этом столе. Что-то подсказывает мне, что он откусит тебе пальцы, если ты попытаешься утащить отсюда хотя бы одну, самую плохонькую печенюшечку. - Во-первых, здесь нет ‘плохого’ печенья, – моментально поправил меня Себастьян, целуя за ухом. Тут уж я всё-таки вывернулся из его обхвата, но не вернулся к ранее занимаемому табурету, который теперь являлся ближним к выходу и, соответственно, нашему гостю. Стратегически верным ходом сейчас было обойти Смайта и занять сидение позади него. Себастьяна это, вероятно, устроило, потому что, проследив моё перемещение, он по-хозяйски сложил ладонь мне на колено и, повернувшись обратно к Хантеру, закончил весомо, но без холодности: - А во-вторых, Ангел дело говорит. Держись подальше от моего завтрака, троглодит. - Но это же… нечестно! – заспорил Хантер. – Ты можешь купаться в этом печенье, как Скрудж МакДак [1] в золотых монетах. Себ, не будь скрягой. Тебе жалко немного угощения для своего лучшего друга? Себастьян, судя по всему, остался не впечатлён приведёнными доводами. - Найди парня, который согласился бы встречаться с тобой, и пусть вот он для тебя печёт. – Безапелляционно подытожил он. Хантер обречённо опустился на ранее освобождённый мной табурет, но не сделал ни единого движения, которое позволило бы заподозрить его в попытке умыкнуть злополучное печенье вопреки решению Смайта. - Ты – воплощение вселенского зла, Себ, – заключил Хантер, качая головой с подчёркнутым прискорбием, на что тот лишь фыркнул позабавлено: - Только потому, что всем нам известно, что на свете нет такого парня, который бы ценил себя настолько низко, чтобы вступить с тобой в серьёзные отношения, не означает, что можно бросаться в меня подобными обвинениями… - Себастьян! – шикнул я на него, чем заслужил совершенно невинный взгляд, недоумевающий, что было сделано не так на этот раз? – Полегче с оскорблениями. Хантер – прекрасный человек, и любой парень будет считать невероятной честью ‘вступить с ним в серьёзные отношения’. – Хантер, поражённо моргнув, быстро оправился и отсалютовал в мою сторону двумя пальцами от виска в знак признательности. – А пока такой не найден, вместо издевательств, ты мог бы товарища поддержать, от тебя не убыло бы. - Ладно, ладно. Если ты настаиваешь, – покорно пошёл на попятные Смайт, до своего придела. – Но извиняться я не собираюсь! На это, Хантер показал Себастьяну язык, лишь подтверждая ощущение, укрепляющееся во мне, когда я оказывался с этими двумя в одном помещении, что нахожусь в компании придурков, вроде бы официально вышедших из детсадовского возраста, но на деле так толком и не повзрослевших. Дальше, впрочем, разговор пошёл по более цивилизованному пути, хотя, когда Хантер упомянул яркий отклик СМИ на наше со Смайтом вчерашнее появление в обществе, я не испытал никаких приятных ощущений. Я никогда не возражал против интереса таблоидов. Мне просто всегда казалось, что я заполучу его иначе, чем являясь неожиданно стабильным партнёром известного на мир «желанного холостяка». Думать об этом не хотелось. Хантер подчеркнул, что интерес журналистов и публики ко мне лишь возрос со времени моего первого появления в сопровождении главы SSF, и что Себу следует держать руку на пульсе ситуации, чтобы интерес этот мне не навредил. Смайт со всей серьёзностью подтвердил, что бдителен – и в этом вопросе тоже. Так что, мне даже не стоит беспокоиться. Проявляя барскую снисходительность, даже придерживаясь табу о печенье, Себастьян позволил мне угостить визитёра чаем и всем, что я сочту необходимым, из холодильника и буфета. В его глазах было логичным, чтобы Кларингтон поглотил все наши съестные запасы до последней крошки, коль скоро к их приготовлению я не приложил руку лично. Что за прелесть. Как бы там ни было, Хантер явно был благодарен за внимание и завтрак, так что я с большим удовольствием предлагал ему всё новую еду. Себастьян наблюдал за моим периодическим радушным снованием туда-сюда между столом и буфетом с всё возрастающим недовольством, которое я не замечал лишь поначалу, пока оно не стало ощущаться на мне, прессуя почти физически. Поскольку Смайту нельзя было объяснить истинную причину моей приподнятой активности, я решил не рисковать здоровьем Хантера и, свернув лавочку, отправил мальчиков пойти пообщаться – без моего нарушающего баланс присутствия, - а сам, прибрав за собой на кухне, ушёл наверх. Я не мог бы ручаться, сколько у меня было свободного времени, пока Себастьяну не понадобится снова, чтобы я неизменно держался рядом. Нужно было использовать то, что доставалось, с толком. Записка от Зайзис в этот раз была даже лаконичнее предыдущей. Там лишь указывался вполне стандартно выглядящий адрес сайта, который, кажется, являлся рекламой предприятия по производству металлических дверей. А ниже была аккуратно и чётко выведена обширная группа чисел и букв, после чего в скобках было указано: (безопасный ключ). Пожав плечами, я вписал адрес во вводную строку интернет-браузера на телефоне. Даже если Ник и Себастьян отслеживали мою историю, вряд ли бы их особенно встревожил бы мой внезапный интерес к дверям. В конце концов, я мог бы сказать, что попал туда случайно. Сайт как сайт. Описание продукции, рекомендации касательно качества производства, история основания фирмы, адреса офисов по всему штату, онлайн контакты, страницы форумов, включая приличествующие FAQ, более тематические вопросы-ответы. Ничего, что привлекало бы большое внимание. Несколько форумных тем, впрочем, явно были только для администраторов сайта, так как помечались иконками замков, и доступ туда был строго ограниченный. Сами иконки-то привлекли моё внимание, однако. Первые две темы отказались открываться, а вот третья, имеющая в заголовке сноску на некие безопасные разграничения, перевела меня, в свою очередь, на страницу со ссылкой на «Замочную скважину». Я старался не гадать, как внимателен будет Николас касательно этого моего запроса. Может, как и в случаях совершенно незначительных моих интересов, он просто просмотрит сайт поверхностно и не станет вдаваться в подробности. Потому что, сколько бы раз ни было упомянуто слово ‘безопасный’, нельзя было знать наверняка, способен ли Ник взломать это, и что он вообще может там найти. Но я ведь не провёл на сайте дольше ознакомительных двух минут, правильно? Кого бы это насторожило? Щёлкнув на «Замочную скважину», я попал на совершенно другой экран. Который, кажется, пожрал сам себя раз или два, переходя со страницы на страницу совершенно независимо от меня. У меня появилась мысль, что если всё закончится тем, что благодаря записке я нацепляю себе всякой бесполезной заразы, то найду эту Зайзис только чтобы поругаться. Однако всё только выглядело, как реакция на вирус. В следующий же момент, меня вывело на пустую строку, одиноко и строго расположенную по центру пустого экрана. Если это и была скважина, выглядела она банально, как и всякая строка для пароля. Оставленные мне цифры и буквы, впрочем, вписались туда идеально, надо отдать им должное. И, наконец, передо мной открылось… диалоговое окно, как в любом чате. Всё гениальное просто? Некоторое время я неуверенно разглядывал мигающий нижний пробел, но, поскольку никаких особо дурных предчувствий у меня касательно этой аферы не было, я всё-таки напечатал пробное: «Хэй, там?». Ответ проявился практически в момент. << О! << Уже не думала, что кто-то отзовётся << С кем я говорю? >> Это был мой вопрос >> Ну да чёрт с ним. Я Курт Хаммел. Думаю, Вы хотели со мной пообщаться? << Ещё как << Хотя, стоп. Как я пойму, что ты действительно Курт Хаммел? >> Без понятия. Никак? << Действительно. Так и знала, что что-то не продумала << Бля, а такой ведь план был хороший! >> Согласен. Очень загадочно получилось, круто << Так а то ж! << Это надёжное место. Я спрятала нас вне интернета внутри интернета, знаешь, как глубоко это? Хо-хо << Не отследить << По крайней мере, не до мест, где мы действительно есть >> Вау, здорово << И следы самого диалога уничтожаются в момент взлома извне, и на любом дивайсе без моей личной авторизации >> То есть, грубо говоря, на моём? >> Всё равно круто >> Мне тоже нужно научиться такое делать << Так ты реально Курт? >> По крайней мере, мне с рождения это внушали << Поверить тебе на слово, что ли……….. << В любом случае, здесь я защищена. Что ты мне сделаешь, даже если ты не Курт >> Ну, вспоминая твою предыдущую записку, я знаю твою фамилию, которая довольно-таки редкая >> Я мог бы выследить тебя, или твоих близких >> Не то, чтобы я собираюсь это делать!! >> Просто >> Тебе, в самом деле, следует быть осторожнее >> На случай, если бы с тобой оба раза связался не я << Вот же чёрт, ты прав << Может, лучше всего мне будет сейчас отключиться и затаиться << Позже, я найду более безопасный способ связаться с Куртом, чтобы НАВЕРНЯКА знать, что он – он << Я так бешу сама себя сейчас. Это ж надо было так облажаться >> Эй, не кори себя >> Ты же старалась! Просто не всегда выходит учесть всё от и до >> В следующий раз обязательно получится << Спасибо << Даже если ты не Курт, довольно мило с твоей стороны сказать всё это << Кстати, мне сейчас пришло в голову << Ты ведь тоже не можешь знать наверняка, говоришь ли ты с тем, с кем предназначалось >> О_О << Вот именно, О_О << Никаких гарантий же >> Серьёзно, однако. Ты можешь быть вовсе и не Л. Зайзис >> Хмммм, наша беседа принимает всё более нигилистский оборот >> :) << Эээй, хватит меня смешить, может-быть-и-Курт! << Нешуточная же ситуация, чёрт её дери >> Хорошо, давай так >> Ты же знаешь, как я выгляжу? << Сейчас только слепой на оба глаза не знает, как ты выглядишь >> …..ну да. Так вот. >> А я знаю, как выглядишь ты << Это откуда???????? >> Это из супермаркета. Я видел тебя мельком, с тележкой, но не было возможности приблизиться – за мной увязался один из охранников << Окей, допустим, это была я >> Вот, мы знаем друг друга в лицо, и мы точно знаем, что это был за супермаркет, так? >> Скажем, остановим выбор на том месте, где ты накричала на кого-то в прошлый раз >> Помнишь это? << Допустим >> Ну вот. Договоримся встретиться именно там, ты и я >> Только не могу пока точно сказать, когда будет возможность оказаться там без соглядатаев. Но, как только выпадет случай, я сразу же дам тебе знать – в этом чате, раз уж канал относительно безопасен >> Ты придёшь, посмотришь, действительно ли это Курт, и мы тогда обговорим, …что именно мы там собираемся обговаривать, >> И точно договоримся о каких-нибудь контрольных вопросах, чтобы знать, что мы – это мы, в подобных случаях << А если ты всё-таки не ты, и заманиваешь меня в ловушку? >> Уф. Честно, не знаю >> Это на твой страх и риск >> Если ты не решишься прийти, я пойму << Я подумаю << Всё-таки напиши мне, как сможешь встретиться >> Окей. До связи << До связи И, должен признать, это была самая умилительно нелепая и странная из всех конспиративных бесед, что я когда-либо вёл. Не то, чтобы я вёл много таких и имел большой материал для сравнения, но всё-таки. Если допустить, что я действительно общался с Л. Зайзис (а что-то меня уверяло, что так оно и было), то это была крайне… неординарная юная особа. Встретиться с которой, вопреки моим чаяниям, в скором времени шанса не представилось. До самого истечения того воскресенья Себастьян, как и ожидалось, с непосредственностью новорождённого требовал безраздельного внимания, даже занимаясь делами, и на мои не слишком навязчивые просьбы выбраться в город вечером отвечал отрицательно, потому что, видите ли, ему хотелось побыть со мной дома, наедине. ‘Наедине’ получалось не всегда – сначала же нас навестил Хантер, во второй половине дня своим присутствием почтили поочерёдно Дастин и Тина. Но в целом – во многом именно благодаря стараниям, приложенным мною ещё с утра, - настроение Смайта держалось на закономерной высоте, и день прошёл спокойно. На рабочей неделе, согласно плану, все мои поездки ограничивались лишь пределами тех или иных клиник, всякий раз под неотступным присмотром Уилла Шустера и, чаще всего, Дэйва Карофски. У этих двоих даже находились общие темы для разговоров, куда им время от времени удавалось втянуть и меня. Поскольку ни к одному из мужчин я антипатии не испытывал, общение с ними было куда приятнее, чем исключительно вежливые беседы с Гулсби или лицемерно сердечные потуги Тины продемонстрировать, как мы до сих пор дружны. Впечатления от ночей были более, хм, спорными. Себастьян был достаточно требователен, чтобы получить некие умеренные формы близости, и достаточно терпелив, чтобы не заставлять меня переходить границы, которые внушали сейчас безудержный ужас. Мы не заходили дальше петтинга, и от меня не ожидалось столь же бурной включённости в процесс, слава всему; оттого, видимо, постепенно становилось легче воспринимать происходящее. Полностью абстрагироваться и действовать на автомате, конечно, не удавалось. Мастерство одновременно и соучастия, и размышлений об Англии, я пока не постиг. Просто чувствовалось, что с каждым разом это становилось меньшим внутренним шоком и душевным отмиранием. Впрочем, я тосковал по радости от физической близости. Я никогда не был самым большим фанатом секса, несомненно, но ценителем. Мне нравилось заниматься любовью. Действительно нравилось ведь. Теперь, эти эмоции понемногу затирались, как какие-нибудь бессмысленные, невостребованные воспоминания. Сны мне доставались, исполненные тревог и сомнений. Мне виделись ночные смены в госпитале, я чувствовал запах крови в кабинете директора Ричардса, слышал изматывающие удары бамбуковой палочки, переполненной водой. Ноэл больше не танцевал, только перепугано прятался, стоило мне даже случайно бросить на него взор, а однажды и вовсе растворился в воздухе, благоразумно спасаясь от потери конечностей, и больше не появлялся. Винс Деккер в страстном исступлении целовал свою Терри, чтобы в следующую секунду быть сметённым смертоносным порывом. “Irish cream” горел, неизбывно ярко. Школьники пели рождественские песни. Всё смешивалось, сея хаос. В ночь перед 16 июня, накануне бракосочетания Сент-Джеймсов, куда мне вход был заказан, я уснул в объятиях Себастьяна с огромным трудом, но тяжёло и крепко. Сперва ничего конкретного и не было, даже меня, только бесконечные коридоры и безысходность. Потом, впрочем, на стенах замелькали листовки “Пропал без вести”. По ассоциации, первая мысль моя была о Юник, но потом я вспомнил, что её родня мертва, а люди из близкого окружения, кроме меня, считали её намеренной беглянкой; некому объявлять в розыск. Тогда, я вспомнил слова Себастьяна и подумал о Винсе. Мог ли кто-то искать его? Его вторая жена лжесвидетельствовала, прежде чем «наложить на себя руки», первая – наверняка, ликовала, узнав о его пропаже, что до сына… Тот знал, куда делся Винс. Ему не было нужды будоражить население поисками. Вряд ли листовки были о Деккере. Так и оказалось. Когда мне удалось обрести достаточную плотность, чтобы было, кому концентрировать внимание на деталях, я смог увидеть фото исчезнувшего мальчика, чей беспечный взгляд лучился, и очень точное описание. Славный. Милый. Улыбается много. Умеет быть элегантным. Похож на старшего брата (не то, чтобы очень, но в известной мере). Двигаясь дальше и дальше по цепочке листовок, я выбрел к выходу. Наверное, это был выход? Никаких дверей, замочных скважин, безопасных ключей. Но было окно, большое, как на втором этаже в доме Мотта. Я долго смотрел на последнюю листовку, наклеенную прямо на стекло. И в конце концов, до меня дошло, чего не хватает для полноты картины. Фотография, описание, всё это было прекрасно. Но, покачав головой на забывчивость составителя (которого, однако, я нисколько не осуждал, ведь не всегда выходит учесть всё от и до), я старательно надписал сверху очень, очень важное. Блейн Девон Андерсон. Вот. Теперь всё точно. За окном – и за листовкой – постепенно рассеивались кручённые серые облака и иссиня-чёрный дым. Большой, симпатично оформленный зал клуба раскинулся передо мной. Клиентов было не слишком много, ну да у нас их никогда ‘слишком много’ и не бывало: в этом заключалась прелесть заведения. Я почти ожидал, что буду петь на сцене, но, как выяснилось, финальная песня вечера уже была допета. Прямо сейчас, мы с Шугар прятались за музыкальными усилителями, обсуждая результаты исполнения “A Night Like This”. Себастьян наблюдал, как мы ребячливо выглянули, посмотреть на него и тут же спрятаться обратно, пристыженными и раззадоренными. А мне ведь стоило схорониться там, за нагромождениями, пока горизонт не будет чист. Чтобы быть уверенным, что он меня не заметил. Чтобы Шугар могла припрыгивать, хлопать в ладоши и добродушно дразниться. Но вместо этого, согласно всем канонам, она ушла – разведывать местность, и я отправился – в сторону бара, изо всех сил стараясь удержать в узде столь противоречивые позывы: обернуться и окунуться с головой в игру, убежать и запутать следы… В итоге, я обернулся. Зелёные глаза были слишком притягательны, чтобы пренебречь их магическим зовом. В итоге, я убежал, когда заприметил его приближение. Это была естественная реакция. Добыча всегда нервничает, чувствуя близость хищника, и пытается скрыться. Я ещё не знал, что за инстинкт двигал мной, но поступил, соответственно ему. Спрятался в самом надёжном на тот момент месте – женском туалете. Отличное было укрытие. Мы смотрели, как Себастьян глядит мне вслед (с некоторой растерянностью и, вместе с тем, с всё прочнее укрепившейся решимостью), а потом занимает столь внезапно освободившееся место у стойки и раздумывает над вариантами действий. Я смотрел из окна. Солнечный мальчик, Блейн, смотрел с другой стороны, потому что ничего иного ему не оставалось. Если бы он вмешался? Себастьян стал бы его погибелью. - Я должен был сделать больше. Сделать всё по-другому. Но знал ещё так мало, – я услышал раскаяние в его голосе, как и позже той ночью в первый раз. Но, несмотря на путаницу наслоений, я ощущал твёрдо, что не винил его сейчас, как не винил прежде. - Ты делаешь, что можешь. - Тогда почему ты не хочешь дать мне шанс? – Солнышко зазвучал, как и раньше, грустно, но теперь в его интонации появилась настойчивость. Мы это уже проходили. У меня же совершенно не было желания спорить. - О, я хочу, – отозвался я устало. – Просто не так. Тебе известно, я сейчас вынужден иметь дело со слишком многим, извини, всё и так сложно. И кроме того… - Кроме того? – поторопил он, приближаясь. Я был уверен, прислони я ладонь к стеклу, ощутил бы, как постепенно то лишь сильнее нагревается. - Ты не замечаешь? Я забочусь о тебе. Тебе может так не казаться, но, серьёзно. Будет лучше, если ты сосредоточишься на себе, а не на мне. - Что ты пытаешься сказать? – недоумённо уточнил Блейн. Я развёл руками обессилено: - У тебя разве нет своей жизни? – я молил богов, чтобы она у него была, и не замыкалась лишь на одном Смайте и трагедиях прошлого. Тогда страдания могли бы закончиться хотя бы для одного из нас. И те самые боги – свидетели, кто больше заслуживал избавления. – Пожалуйста, Солнце. Существуй. Свети и согревай. Живи-живи-живи! Сможешь? Он потрясённо молчал, затем – помотал головой упрямо, целеустремлённо, обречённо: - Курт, ты ошибаешься. Нам нужно… - Твой брат тебя ищет, – прервал я тогда. – Он считает, ты пропал. Блейн понуро кивнул. - Я считаю, вы оба пропали. – Стиснув пальцами подоконник, выговорил я. – Поэтому так важно, чтобы ты, хотя бы на время, оставил то, что пытаешься осуществить с моей помощью, и… - Ты не понимаешь! – на этот раз, он перебил меня, эмоционально и сбивчиво пытаясь донести свою мысль. – То, что я делаю, я делаю и ради Купа тоже! Я смогу найти его, только если всё получится. Ты сможешь получить свободу назад, только если всё получится. Если ты сможешь… Чёрт, видишь? я… я использую тебя! Прости, этого я хотел меньше всего, просто по-другому тоже не выходит, ведь ты – единственная появившаяся у меня на руках выигрышная карта впервые за много лет! И всё может сработать, только дай мне помочь. Курт, ну же? Прошу. Я знаю, о чём говорю, поверь мне, я убеждён, правда! Даже если тебе кажется, что ты нашёл выход лучше, всё это смирение, твои идеи о самопожертвовании, что тебе следует остаться с ним и сдерживать его, это только уничтожит тебя, если ты впрямь в это поверишь. Но употребив саму идею в нашу пользу, мы могли бы сыграть на этом, просто… Просто… Курт, я в отчаянии, это всё моя вина, и когда ты это увидишь… - Чш-ш, послушай. Ты не ‘используешь’ меня, я знаю. Не наговаривай, – попросил я, стараясь говорить ровно и твёрдо; моё несчастное закатное солнышко, он не должен был относиться к этому так. – Ты загнан в угол – Себастьян отлично умеет организовывать травли. Я нахожусь в схожей ситуации, просто в другом углу. Так что, если бы мы действительно объединились, раз ты боишься назвать это дружбой, назови хотя бы союзом. Партизанским объединением. Но не стоит выставлять таким образом, словно пытаешься испортить мне жизнь в целях собственной выгоды, когда это неправда. - Дружба, – притихнув, прошелестел Блейн, когда я сделал небольшую паузу. – Мне больше по душе ‘дружба’. Мы улыбнулись друг другу, с не поддающейся сортировке смесью эмоций, но я упрямо продолжил, боясь потерять твёрдость намерения, которое вынашивал довольно-таки продолжительный срок: - Стало быть, так. Но среди всего, я не могу продолжать полагаться на тебя, пока тебя нет. С тем же успехом ты можешь быть придуман в час нужды, быть лишь солнечным светом, лучом ускользающей надежды, живущим в моей голове. Я не хочу ставить условий и выдвигать ультиматумы, это недостойно и эгоистично, но мне смертельно требуется что-то весомее, чем сны. Хотя бы раз. Я осознаю наше положение. И раз уж слишком опасно встречаться лично дольше, чем на несколько секунд? Не рискуй. Но, я прошу тебя, дай мне знать, что я верю не в пустоту, а в друга. Если же по-твоему оно того не стоит, то, возможно, всё-таки станет наилучшим вариантом: сконцентрируйся на себе и найди способ разрешить свои трудности без необходимости мелькать в моей жизни, не задерживаясь в ней достаточно. Хорошо? Я развязал верёвочки на шторах и опустил занавес, отгородивший меня непробиваемой стеной. Это было болезненное решение, но правильное, в этом уверенность меня не оставляла. Если мы двое хотели продолжать что-то вместе, нам стоило двигаться навстречу друг другу. Блейн тоже это отлично понимал. Оставалось узнать, нуждался ли он во мне так же, как я в нём? Всего одно свидетельство нормальности, одна искра уверенности. Мне бы хватило этого, должно быть, чтобы продержаться ещё девятнадцать лет сновидений, знамений и странностей. Из-за плотности штор, свет совершенно не пробивался, коридор наполнила тьма, к которой я, можно было подумать, попривык. Двигался на ощупь, пока мою руку не перехватила чья-то чужая рука, потянув за собой, и знакомый голос позвал с обычными чирикающими нотками в возбуждённой интонации: - Ну, шевелись же, Пирожок, быстрее! Церемония вот-вот начнётся! Что они будут делать без нас? Сперва это активизировало и моё воодушевление. Я стиснул руку Шугар, пусть и не мог видеть её в непроглядной темноте, и позволил ей вести меня, ближе к переливчатой музыке арфы. Но потом я вспомнил, и это охладило мой пыл. Я остановился, как вкопанный. - Что такое? – недовольно воскликнула Шугар. – Опоздаем же! - Но мне нельзя, – сказал я ей. – Мне нельзя на эту свадьбу, милая. Себастьян будет в ярости. - Брось, что он сделает? – беззаботно отклонила девушка мои опасения и потянула меня за собой с новой силой. – Мы ведь твоя банда! А мудрые люди говорят: если он хочет быть твоим возлюбленным, то обязан поладить с твоими друзьями [2], забыл? Базовых правил никто ещё не отменял! Даже ради маркизов… В моей голове общечеловеческая правота её умозаключений вступила в прямой конфликт с подсознательным ожиданием уже типичного неадекватного подхода Себастьяна к подобным вопросам, но я старался не паниковать раньше времени. Было, впрочем, удивительно, как Шугар ориентировалась в такой темноте. Абсолютно ничего же не было видно, а мы так торопились, что даже не старались разбирать дороги. Это нервировало меня. - Ай, аккуратнее, ладно? – попытался я, когда мы оба поочерёдно запнулись на одном и том же месте, с трудом восстановив равновесие. – Не хватало расшибить себе носы. - Это точно. Будем украшениями свадебных фотографий, – хихикнула Шугар. Струнная музыка звучала всё громче. Мы должны были успеть, приближаясь, и приближаясь, и приближаясь. Мы бежали уже, кажется, не по коридору какого-то здания, но по наклонной. Чем выше становилась наша скорость, тем сильнее кренился пол под нашими ступнями. Мы бежали, не размыкая рук, и была настолько страшно, что свистело в ушах, что страх уже не ощущался, и мы хрипло смеялись в два голоса, летя вперёд и вниз так стремительно, что едва успевали вовремя переставлять ноги. - Когда я упаду, – задыхаясь от физической нагрузки, пропыхтела Шугар кое-как, – ты продолжай бежать. - Что?.. Не падай больше! – выдавил я, тоже едва находя достаточно воздуха в работающих на износ лёгких. Подруга ненадолго сжала мою ладонь в своей, подбадривая: - Всё нормально, Яблочный пирожочек, это просто участок дорожки такой – тут многие падают. А ты беги, ага? Ты обещал. Против собственного обещания возразить было нечего. И пришлось оставить её позади в какой-то момент. Я не испытывал большого желания бежать дальше в темноте и одиночестве, как бы благозвучно ни зазывали арфы. Мало-помалу, стало ощущаться, как дорога пошла в гору. Вскоре все мои мышцы ныли из-за сурового подъёма, но остановиться означало бы нарушить слово и сдаться. Я в поте лица карабкался дальше. Пару непростых миль спустя, я понял, что у меня вновь появилась компания. На этот раз, немного большая, чем просто иллюзия переполненного подсознания. - В моём возрасте такие нагрузки противопоказаны, – проворчала Альба, старательно придерживаясь моего ритма. Я бросил в её сторону ухмылку: - Ты же вне возраста, нет? - Это разве повод так меня гонять? - Извини, – признал я за ней правоту. – Просто мне нужно успеть до начала церемонии. - Оу, да вроде ты пока и не опаздываешь, к началу-то? – несколько озадаченно отозвалась Альба. – Впрочем… С тобой ведь никогда ничего не ясно наверняка. - Если бы я был слабее, ты знала бы? Мою судьбу? – полюбопытствовал я, и услышал, как женщина хмыкает полусогласно: - Вроде того. Всё же не так чётко, как зачастую бывает с обычными людьми. Но было бы значительно яснее. Ты ведь сам с этим сталкиваешься по ходу жизни, знаешь, как по-разному это ощущается. - Да, – кивнул я, больше самому себе, и добавил удручённо: – Мне нужно было рассказать Шугар, пока она ещё не упала, что они назовут дочку Джессика Шугар Сент-Джеймс, хотя ещё не знал тогда, почему. Промолчал, ведь показалось, это их личное дело. И что она сама потом узнает, будет сюрприз. А нужно было просто рассказать. Ты передашь ей, бабушка, если увидитесь? - Непременно, Курт, – мягко обещала та. Мне захотелось сделать привал ненадолго, чтобы целенаправленно отыскать Альбу среди всей этой тьмы и обнять, но что-то продолжало подталкивать меня в спину, неотвязно настаивая на продолжении пути. Должен. Должен-должен-должен. Какое-то время мы забирались выше, сосредоточенно и молча. - Бабушка? Ты ещё здесь? - Позади тебя, малыш, – запыхавшись, откликнулась женщина. Я услышал увеличившееся расстояние между нами. Она отставала. Я попытался замедлиться, чтобы исправить это, но не смог. Нужно было торопиться. Хотелось просто послать всё к чёрту. В конце концов, Себастьян всё равно будет в ярости. Мне ведь нельзя было на свадьбу… - На эту можно, – откуда-то издалека вздохнула Альба досадливо, отвечая на мои сетования (я думал вслух?), а затем и вовсе окончательно исчезла. Я ушёл слишком далеко. Наконец, взгорок, на который я так усиленно взбирался, завершился ровной поверхностью – площадкой примерно ярдов в 20 диаметром, окружённой вплотную широким кольцом огня и пронизанной той же темнотой. - Слишком темно, – отметил я, оглядываясь вокруг и пытаясь понять, что передо мною. - А нечего было занавешивать окно, – язвительно указал Дастин, который, одетый в серебристый фрак, восседал за самой вычурной арфой, плавно перебирая струны. У его ног, тоже в серебристом праздничном платье, сидела Хармони, упоённо покачивающая головой в такт мелодии и вплетающая серые цветы в волосы спящей подле неё Кэролайн. - Это было необходимо сделать, – возразил я, на что Дастин пожал плечами безразлично: - Вот только света теперь не стало. - Ненадолго, – обещал я, искренне надеясь на собственную правоту. – Мы с ним друзья. Солнышко вернётся. Найдёт способ связаться со мной и вернётся. Дастин фыркнул: - Да как угодно, – и вновь целиком сосредоточился на музыкальном исполнении. Сколько бы я ни вглядывался в извивающуюся перед глазами псевдо-реальность, было никак не сориентироваться, где находились брачующиеся. Видя моё замешательство, Хармони располагающе улыбнулась и, игнорируя презрительное цыканье арфиста, исполнительно указала цветком направление: - Алтарь там, сэр. Поспешите. Вас уже давно заждались. Мой проход в нужную сторону затруднила колонна хаотично – за неимением лидера, - кто во что горазд танцующих Соловьёв. Они двигались совершенно безо всякой системы, сбивая меня с толку. Я бы окончательно затерялся в этой неожиданно жадной поглощающей пучине, если бы Хантер не выцепил меня двумя руками за локоть и не вывел из самого центра толпы. - Умеешь же ты прятаться, на силу нашёл тебя, – сказал он, пока я переводил дух. Его присутствие было успокаивающим, но удивительным, как и столь многое вокруг. - Тебя тоже пригласили на свадьбу? - Нет, – расстроено ответил Хантер. – Но я подумал, может, ты развяжешь меня, и мы сумеем убежать? – и он просительно протянул ко мне руки, которые оказались накрепко стянуты вместе на запястьях. Я глядел на них в растерянности, соображая. - Нужен нож, – наконец, задумчиво постановил я, и, словно только и дожидаясь именно этой реплики, рядом с нами возникла нарядно одетая Эмма Пиллсбери с элегантной высокой причёской кинозвёзд 60-х. - У меня как раз есть! – самодовольно улыбнувшись, заявила она, простирая к нам открытые ладони, на которых покоился миниатюрный и остро наточенный газетный резак. Недоумённо поморгав, я всё-таки поблагодарил за одолжение и взял у женщины инструмент. Однако путы, сковывающие Хантера, были весьма прочны, к тому же, я боялся поранить его случайным движением, поэтому дело продвигалось медленно. Эмма наблюдала за моими стараниями несколько минут, пока её терпение не закончилось, и со словами: - Глупый ребёнок! – она забрала резак назад. Затем, вытянув вперёд свою правую руку и закатав пастельно-розовый рукав до локтя, она резким движением основательно воткнула лезвие себе в запястье, даже не поморщившись. – Смотрите, Курт, надо делать во-от та-ак, – с сияющей улыбкой человека, осознающего собственное неоспоримое превосходство, она пропорола свою кожу, ведя резак выше, к локтевому сгибу. – Видите? Это просто. - Она права, просто, – прокомментировал Хантер, словно всерьёз обдумывал её методику. – Мне тоже так попробовать? - Боги, нет! – воскликнул я, стараясь не смотреть, как Эмма, усердно сдерживая дрожь и действуя с клинической точностью, повторяет процедуру с другой рукой. – Не смей, Хантер, не смей даже думать! - Хорошо-хорошо, Кей-Ю-Ар-Ти, расслабься, я же только спросил, – улыбнулся мне тот сконфуженно, в карикатурном жесте капитуляции поднимая вверх свои связанные руки. – Какая тогда альтернатива? - Иисусе, – раздражённо пробормотала Эмма, закатывая глаза, и, сделав быстрый выпад, просто всадила газетный нож до основания в шею Хантеру. Я с каким-то застывшим ужасом наблюдал, как сперва медленно, затем всё сильнее, из повреждения порционно вытекает кровь. Потом мой мозг, наконец, среагировал на произошедшее, и, вскрикнув, я бросился к Хантеру, пытаясь прижать ладонь к ране, остановить поток. Ничего не выходило. Я не мог даже дотянуться. Он глядел на меня странно лишённым любых тревог взглядом, борясь за каждый вдох, и сделал несколько шагов на слабеющих ногах, отдаляясь. Ещё шаг, и Хантер позволил стене огня поглотить его, спрятать от меня. Я обернулся к Эмме, ища разуверений, объяснений, чего угодно, но она лишь независимо покачала головой: - Этот мальчишка всегда был слишком слаб, скажу я Вам. Почему мой сын позволял ему слоняться рядом? Ничего. Себастьян скоро одумается. – Успокоив себя таким образом, она махнула мне истерзанной рукой: – Вы не теряли бы времени, Курт. Следуйте параллельно линии огня. Мне некогда Вас провожать, у меня и так забот хватает в связи с мероприятием. Кто, по-вашему, отвечает за размещение гостей, за список подарков?.. Не слушая её брюзжание, я последовал указанию и, согласно круговой логике, должен был либо всё-таки найти алтарь, либо вырулить обратно к месту, откуда пришёл. То, что я обнаружил в итоге, выглядело довольно внушительной экспозицией, составленной из легчайших белых тканей, свежих цветов и частей человеческих тел. Посреди этой стильно оформленной противоестественной пародии на глянцевую красоту из журналов для невест, располагалась резная, оплетённая плющом арка, облокотившись на которую, строго облачённый в чёрную рясу священник играл в тетрис на крупной технической игрушке, вышедшей из моды ещё в прошлом веке. Рядом с ним, прямо по центру арки, на табуретке с коротенькими ножками, стоял Дэйв и, задрав голову, чинил подсветку, шнуры которой не только незаметно вплетались в плющ, но и весьма нехитрым образом обвивали шею самого мужчины. Себастьяна, сложившего руки на груди и глядящего в огонь, я увидел не сразу, поэтому он каким-то причудливым образом заметил меня первым. Не иначе, чутьё существа, стоящего выше прочих в пищевой цепи. - А вот и ты, ангел мой, свершилось! – заявил он с претензией на звучание сердито, но, на самом деле, певучая радость в его голосе перекрывала остальные эмоции. - Где Саншайн и Джесси? – спросил я, вынужденно позволяя Себастьяну нетерпеливо приблизиться. Он тут же улыбнулся, чуть кривясь при мысли о помянутой мною паре, и пожал плечами: - Какое нам дело до них? Главное, ты всё-таки здесь. И, поверь, не пропустил ничего интересного. Тот скучный старик, на котором так настаивала maman, – он махнул в сторону священника, лишь ссутулившегося из-за подобной отсылки к своей персоне, – зачитал надлежащую торжественную речь, задал все нужные вопросы. Не волнуйся, я дал твоё согласие за тебя, всё в порядке. - ‘Моё согласие’, – повторил я бестолково, и Себастьян, приобняв меня за плечи, подвёл ближе к арке. - Да, да, всё уже закончено в лучшем виде, я позаботился. Можно я поцелую тебя теперь? - А без этого не обойтись? – уныло уточнил я, зная ответ. - Боюсь, никак, – с добродушно-насмешливым сочувствием уверил меня Себастьян. – Ты же в курсе, это моё право, Ангел. И твоя обязанность. Звучало веско, но я мешкал. - Эй, босс? – негромко вмешался Дэйв, отвлекаясь от своего дела и ненадолго спасая меня от неизбежного несения возложенных повинностей. Смайт взглянул в его сторону недовольно и вопросительно, и Дэйв ткнул пальцем куда-то: – Там Пиллсбери возле стола с подарками, эээ. Всё своей кровью сейчас устряпает. Вмешаться? - Да там и так всё давно уже в крови, оставь её. Пусть порадуется, – отмахнулся Себастьян, моментально переключая внимание обратно на меня. – О чём мы говорили, Курт? - О моих обязанностях? – предложил я неохотно. Себастьян просиял и воодушевлённо чмокнул меня в щёку: - И впрямь! Совсем забыл же о сертификате. Погоди секунду, любовь моя. Не представляю, откуда он достал папку, но уже в следующий миг она была у него в руках. Себастьян извлёк оттуда несколько листов плотной бумаги, испещрённой меленьким шрифтом, и приложил тонкую капиллярную ручку для комплекта. - Это контракт? – просмотрев документы, разобрать что-либо на которых было физически невозможно, уточнил я, заставив Смайта рассмеяться. - Зачем нам, глупышка? Нет, говорю же, брачный сертификат. Так всё будет законно, смотри, тебе только нужно расписаться, здесь, здесь и… а, да, вот здесь, – показал он бесконечно жизнерадостно. Колеблясь, я почти поставил первый росчерк, но затем остановился. - А если… - Что ‘если’, мой ангел? – подбодрил Себастьян, когда я не сумел сразу закончить предложение. Он глядел на меня прямо и миролюбиво, как бы всем своим видом демонстрируя благожелательность и расположенность к полной моей откровенности. Ну да. Крайне же убедительно. Аплодисменты. «Оскар достаётся…» и прочувствованная речь. - А если я не подпишу? В ответ на подобную дерзость, можно было ожидать какой угодно реакции. Но никак не спокойной, ласковой, знающей улыбки, что расцвела на красивом лице с готовностью кивнувшего Себастьяна. И, святые небеса. Я уже хотел забрать свой вопрос назад. Просто промолчать. Повернуть время вспять. Всё на свете, кроме. С покровительственной уверенностью опытного дилера элитных авто, чей рейтинг продаж бьёт все рекорды еженедельно, Себастьян похлопал меня по спине и сказал: - Знаешь, Ангел, я почти рад, что ты спросил; ведь я почему-то был уверен, что такое имеет недурные шансы произойти. И вообрази, как раз на такой случай, я приготовил кое-что особенное, чтобы помочь тебе избавиться ото всех сомнений. – Подняв вверх указательный палец, как бы прося подождать ещё немножко, он повернулся в сторону арки, на которой уже блекло сверкали мелкие бело-голубые фонарики. – Дэйв? Тот выразил свою готовность согласным хмыканьем и просто одним незамысловатым движением ноги выбил из-под себя табурет. Конструкция венчальной арки заскрипела, реагируя на прибавление в весе и на конвульсивные движения сипящего Дэйва, но, будучи прочной, легко выдержала. Себастьян крепко держал меня за плечо, способствуя врастанию в место, где я стоял, беспомощно наблюдая, как всё стихает. Это было… кошмарно. Фонарики ритмично перемигивались теми же мягкими, праздничными, холодными цветами, сливающимися у меня перед глазами из-за навернувшихся слёз. Было больно смотреть, зато плакать – невеликий труд. - Образец номер один, – прокомментировал Себастьян без конкретной интонации, кивая подбородком в сторону неподвижного теперь Дэйва и безразлично отворачиваясь. – И доложу тебе, у меня таких ещё много, я прилежный. Можем продолжать и продолжать. Правда, любимый, тебе разве не любопытно: давай приблизительно прикинем, сколько жизней эквивалентны трём твоим подписям, хм? [1] Scrooge McDuck – мультипликационный персонаж, созданный Карлом Барксом в 1947 году, из нескольких линеек диснеевских мультсериалов и комиксов, отличающийся особой деловой хваткой и скупостью. [2] If you wanna be my lover / You gotta get with my friends – из “Wannabe” by Spice Girls, разумеется #duh :) *«прозвучавшая» песня – “Only You” by Portishead