Whoever I sang for (One) The Song of Changes

(Исправить меня)

На кухнях кипела работа, всё звучало; пар от кастрюль с мягким урчанием механизма уходил в вытяжки. Работники то деловито, то весело переговаривались практически без остановки, занятые своими делами. Всё вокруг естественно, подвижно жило. Умиротворённо вбирая в себя гармоничную атмосферу, и уделяя лишь беглое внимание конкретным действиям или поднятым людьми темам, я тихонечко сидел в уголке, по левую руку от орудующей мягко жужжащим блендером Шеннон. Она основательно и спокойно приговаривала что-то, проскальзывающее в мою голову тем же приятным бессмысленным образом, что и общий шум вокруг. Передо мной, на свободной части стола, стояла стеклянная вазочка сладких кешью, откуда я время от времени выхватывал горсточку мягких орешков и неторопливо жевал, молчаливо улыбаясь своему окружению, слаженно готовящему ужин. Нынче, присутствующих за столом ожидалось несколько больше, чем обычно. Дело было вот в чём: затейница Тина, что забирала вчера после ночёвки протестующих против возвращения домой детей, приехав в Мэнор в компании Хантера, задержалась до приезда Себастьяна, когда и подняла снова тему о небольшом праздновании дружного воссоединения нашей расчудесной компании. Смайту хватило предложения, чтобы загореться энтузиазмом и настоять на проведении совместной трапезы пятничным вечером, после дневных трудов. Мне было предельно всё равно, и хотя я уже чувствовал в себе силы на то, чтобы произносить короткие реплики, я нисколько не счёл нужным тратить их на подобное обсуждение. Если Себастьяну и Тине казалось, что есть повод для ликования, пусть их, тешатся. Я молчал, а Хантер занял вежливо нейтральную позицию, но соприсутствовать согласился. Как и ещё несколько человек, выбранных лично Смайтом. Спросить меня, кого мне хотелось бы увидеть с собой за одним столом, у него, разумеется, и мысли не мелькнуло. Да и кого я мог бы пригласить теперь, в самом-то деле?.. Во всяком случае, сам день перед мероприятием прошёл предельно мило. Проснувшись прежде первых петухов, я всё же терпеливо остался в постели, покуда сам Смайт не встал, чтобы уехать в офис, чем и избежал любых выражений возмущения партнёра с утра пораньше. Затем, создав видимость поглощения завтрака, дабы отвести от себя обострённое внимание своей рыжеволосой надзирательницы, я беспрепятственно отправился работать в сад, где и провёл практически всё своё время. Мистер Райан, главный смотритель Мэнорского сада, наблюдал за моим усердием издалека, но как будто внимательно, комфортно сидя в тени и вертя в пальцах сломанную электронную сигарету. Он не пытался подтолкнуть меня к разговору, оттого его нахождение поблизости нисколько не беспокоило меня. Ближе к вечеру, почувствовав, что приятно устал, я вернулся в дом, где, после душа и пятнадцати минут отключённого, бездеятельного состояния, взял себя в руки и спустился на кухни, где уже вовсю шли приготовления к небольшому празднику. Лезть под руку профессионалам мне и в голову не пришло бы, но, поскольку Шеннон и остальные были настолько добры, что не сочли меня обузой, я остался просто сидеть там, не вступая в разговоры и не привлекая к себе никакого внимания. В какой-то момент – не иначе как деликатной заботливостью всё той же Шеннон – рядом со мной материализовалась весьма ненавязчиво, но значительно, вазочка с орехами, и немного погодя я уже поймал себя на том, что нет-нет, да и угощаюсь. Мысль о поедании полноценного блюда всё ещё вызывала у меня неприятное ощущение в желудке и горечь во рту, но горсточка кешью пугала не так сильно. Даже тошнотворного послевкусия не оставалось. Атмосфера вокруг, видимо, действовала на меня благотворно. Идиллия, впрочем, вскоре была беспардонно нарушена: разговоры утихли – не осталось даже шёпотка; шум приборов приобрёл напряжённый отзвук. Себастьян, едва войдя, нашёл меня взглядом и за несколько размашистых шагов оказался перед нашим с Шеннон столом. Я с трудом проглотил неожиданно загорчившие орехи, несколько разочарованно ощущая, как слабые зачатки возвращающегося аппетита стремительно загибаются на корню, и выжидающе уставился на парня. - Вот ты где, – прокомментировал тот очевидное. Я осторожно кивнул. – А я тебя повсюду ищу. – Тогда, я попытался посмотреть как можно более вопросительно, без слов выражая свою обеспокоенность, и Себастьян, по-видимому, сразу понял: – Нет, Ангел, ничего не случилось. Просто я весь день тебя не видел, а потом ведь, нас будут окружать друзья. Я подумал, что, пока наши гости не прибыли, ты уделишь мне хотя бы немного своего времени? Я непроизвольно вцепился пальцами в края сидения своего стула, словно меня уже силком с него стаскивали; и сразу же призвал себя расслабить руки. Себастьян, заметив этот невольный защитный жест, мог неверно истолковать его и принять, скажем так, слишком близко к сердцу. Мне не нравилась мысль о том, что из-за моего личного нежелания оставаться наедине со Смайтом неприятности могли обрушиться на голову кухонной челяди. Так что, старательно взяв под контроль каждую возможную часть своего тела, я медленно качнул головой в согласии, только затем бросил выразительный взгляд на один из кухонных таймеров и снова посмотрел на Себастьяна – просительно. Тот повторил мой взгляд на таймер, определяя характер вложенной просьбы, и, сообразив, растянул губы в дружелюбной улыбке: - Конечно, ангел мой. У тебя есть пять минут, чтобы, м, попрощаться тут со всеми. И взять с собой то, что тебе нужно. – Взор Себастьяна коротко опустился на вазочку, прежде чем парень посмотрел на меня почти с облегчением: – Рад, что ты, наконец, хоть что-то ешь. С этим, он покинул кухни так же быстро, как и пришёл. Шеннон рядом со мной шумно выпустила воздух носом – так, будто задерживала дыхание всё время, что Хозяин был здесь. Постепенно, в помещении восстанавливалась обычная оживлённость. Оставаться её частью, должно быть, было бы бесконечно здорово. Грустно вздохнув, я поднялся, обнял Шеннон перед уходом, с помощью выставленных вперёд ладоней отказался ото всего, что она и ещё несколько сердобольных женщин пытались вручить мне с собой в комнату, и отправился на 2-ой этаж. Войдя в спальню, я замер в дверях на некоторый момент, глядя на Себастьяна, который, в свою очередь, смотрел на меня. С минуту ничего не происходило; Смайт, прикинув что-то про себя, наконец, заговорил милейшим, беспечным тоном, об основных событиях своего рабочего дня, какие-то безопасно забавные замечания о людях, встреченных сегодня по той или иной причине. Чем дальше лилась его занимательно непринуждённая речь, без вопросов или каких-то иных намёков на необходимость мне вступить в разговор, тем менее стеснённым ощущалось моё горло. Ко всему прочему, Себастьян дальновидно держался противоположной половины комнаты, не делая и попытки приблизиться, так что, опомнившись, я заставил себя полноценно войти и аккуратно присел подле трельяжа, развернув стул в нужном направлении. Этот маневр заработал для меня одобрительный кивок со стороны Смайта, который затем, оставаясь на прежнем месте, просто продолжил вещать о чём-то незатейливом, не делая акцентов на странно щекотливой ситуации, в которой мы находились. Я слушал Себастьяна отвлечённо, и упустил конкретный момент, когда он, посчитав это возможным теперь, начал осторожно перемещаться. Печально, но у меня даже не было душевных сил пугаться или возмущаться касательно его стратегически безупречного наступления; пришлось искусственно воссоздавать какую бы то ни было реакцию. Исходя из опыта, мой выбор остановился на умеренной радости – Смайта, определённо, такое осчастливило бы. Посему, я не особенно воодушевлённо, полувопросительно улыбнулся, когда он опустился на корточки передо мной, не притрагиваясь; лишь поднял голову и мягко, чуточку настороженно заглянул мне в глаза. - Скоро все соберутся, – произнёс он, и его тон сделался более назидательным, оставаясь певуче лёгким. – Чтобы отпраздновать вместе со мной твоё возвращение ко мне. Это достойные, верные люди, Курт, которые в той или иной степени понимают нашу ситуацию, даже не зная всех деталей. Тут он сделал паузу, явно давая мне время усвоить его слова; я лишь моргал на него, не вполне понимая, к чему вело такое пространное вступление. Кивнув моему ожидаемому молчанию, Себастьян продолжил, ещё размереннее, будто при подобной подаче я воспринял бы его наставления успешнее: - От тебя не требуется сегодня ничего сверхъестественного, родной. Не нужно притворяться весёлым, даже заставлять себя говорить, если не выходит, не надо. Понимаешь? Просто побудь среди своих, расслабься, попробуй получить удовольствие от вечера. И, я больше чем уверен, ты не захочешь никому рассказывать о том, что за нелепое недоразумение произошло, когда я забирал тебя домой недавно, правда? Хочу сказать, инсульты ведь – не самая поднимающая настроение тема для дружеской посиделки. К чему вообще заводить подобный разговор за столом, где люди собрались по радостному поводу? Оу. Мы помолчали вдвоём. О причинах очередной паузы в рассуждениях Себастьяна можно было лишь строить предположения, но вот я бы наверняка потерял дар речи после подобных «просьб», даже если бы уже не имел проблем с вокализацией своих мыслей. Не нащупав в словах Смайта угрозы, которую, исходя из их очевидного подтекста, можно было бы ожидать, я решил, что в моём отзыве на них нет необходимости. Да и, как я подозревал, инструктаж ещё не закончился, к сожалению. - Кроме того, я знаю, – обдуманно добавил Себастьян немного погодя, – какой ты у меня умница. Тебе и в голову ведь не придёт отгораживаться от меня нынче при гостях, я прав? Если, скажем, я решу взять тебя за руку, – здесь он неспешно, словно на пробу, коснулся моей руки и, когда я не отпрянул, уже увереннее накрыл своей ладонью мою. – Ты же не отнимешь её, так? Не имея, в сущности, альтернатив, я помотал головой. - И я буду держаться поблизости весь вечер, – со всей серьёзностью «предположил» Себастьян, сжимая мою руку крепче. – Возможно, мне захочется обнять тебя, и не раз. Могу я быть уверен, что ты будешь настолько щедр, чтобы позволить мне? Я покивал, призывая всё самообладание, чтобы сидеть спокойно, выглядеть сговорчивым, не вырвать руки – ни в коем случае. Грядущее мероприятие обещало быть изматывающим. - Вот и чудно, любимый, спасибо тебе, – довольно чирикнул Себастьян, награждая меня широкой благодарной улыбкой. Выпрямляясь, он мазнул мой лоб беглым поцелуем, может, являющимся не только выражением привязанности, но и некой проверкой тоже. Я воспринял его с подчёркнуто благодушным принятием, на которое, фигурально говоря, подписался в ходе этого «разговора». Подобная реакция, надо думать, и была на данный момент всем, что требовалось от меня, так что, никаких проблем не возникло. Смайт снова отступил от меня на небольшую дистанцию, демонстрирующую жест доброй воли в самом закономерном его проявлении, и посоветовал приступить к подготовке, так как до назначенного часа встречи оставалось не так уж много времени. Пока я переодевался в великодушно выбранную прибывающим в приподнятом расположении духа Себастьяном одежду (потому как самому мне, увы, всё ещё не было дела, во что я одет), тот занялся своими делами, параллельно снова вещая всякую всячину. Когда, на какое-то незначительное рассуждение парня касательно вопроса, необходимо ли музыкальное сопровождение будущего вечера и, если так, как лучше это обеспечить, чтобы оттенить беседу за столом, не мешая людям общаться, я, всё ещё тихо и слабо, но без скрипа и надсадности, лаконично предложил: - Грампластинки? – это остановило Себастьяна полностью на целых двадцать секунд. Затем, весь он осветился улыбкой в неисчислимое количество ватт. - Отлично! – отозвался он, однако неясно, относился ли этот комментарий точно к согласию с моей идеей, или же к самому факту, что я по собственной воле и физических затруднений высказался вслух в его присутствии. Первыми, с завидной пунктуальностью, прибыли Лопезы. Я поприветствовал обеих женщин искренне радостными улыбками и даже, продолжая преумножать бонусы наслаждения для Смайта, негромким устным приветствием. Тут же меня познакомили с самым маленьким членом их дружного семейства: пятилетняя Алесья оказалась стеснительной и мечтательной девочкой со светлыми вьющимися волосами, отдающими лёгкой рыжинкой, и огромными серыми глазами. К тому же, очень хорошо воспитанной леди. Она уважительно поздоровалась с Себастьяном, которого, очевидно, давно знала, и, пусть и робея, но пожала мне руку, представляясь по всей форме после того, как Сантана чуть-чуть подтолкнула дочку в мою сторону. Спустя надлежащее время, появилась нанятая Смайтом интеллигентного и располагающего вида женщина средних лет, что была подряжена приглядывать за детьми сегодня. Она отвела Элли в комнату, по соседству с той, где мы проводили время, ожидая доукомплектования нашей сегодняшней компании. Я сделал попытку отправиться туда же, потому что в обществе детей мне всегда было спокойнее, и, как мне показалось, я был близок к тому, чтобы найти общий язык с Алесьей, но Себастьян мастерски остановил мой порыв на подходе, потянув меня за рукав красноречиво, и пришлось остаться. Впрочем, в обществе Сантаны и Бриттани находиться тоже было, определённо, приятно, даже не взирая и на присутствие Смайта, а буквально следом же подтянулся Хантер, против которого я также ничего не имел. С очаровательным небольшим опозданием, согласно негласному этикету подобных полуофициальных собраний, подъехали Ченги, и, таким образом, у Алесьи появилась компания. Последним прибыл Дастин Гулсби, буквально рассыпавшийся перед Себастьяном в извинениях за задержку, а также за то, что взял на себя смелость пригласить присоединиться к нам сегодня их общую знакомую, с которой его свёл счастливый случай прямо по дороге на мероприятие. Ею оказалась некая Кассандра – безукоризненно красивая блондинка, которую я смутно помнил. Возможно, она присутствовала ранее на вечеринках Хантера или попадалась мне на глаза у Ченгов, я не мог определиться точно. Но это казалось вероятным, так как все из присутствующих, кроме, собственно, меня, явно были хорошо знакомы с этой женщиной. Себастьян и вовсе принял её крайне радушно, даже позволил панибратски поцеловать себя в щёку и, демонстрируя своё расположение таким образом, в лучших фразах отрекомендовал её мне. - Приятно, – сдержанно улыбнулся я, отвечая на её по-деловому твёрдое рукопожатие. Кассандра сверкнула ответной улыбкой: - Взаимно, – после чего попыталась удариться в самокритику не без светской ненужности: – Надеюсь, что не задела никого своим незваным появлением. Вы ведь не возражаете, мистер Хаммел?.. - ‘Курт’, – пришлось поправить, потому что именно на это и был расчёт; пытаясь продемонстрировать гостеприимство, я добавил: – Рады. Если окружающими и была замечена всё ещё проявляющаяся скованность моей потихоньку налаживающейся речи, то никто и виду не подал, а тот же Смайт и вовсе гордился каждой моей куцой репликой, как величайшим в мире достижением. Когда стол был накрыт, мы с Себастьяном, как образцовые хозяева, а также ещё четверо слуг, сопроводили наших гостей в малую столовую, где все были рассажены, согласно замыслу человека, обожающего принимать все решения. Конечно, даже во время дружеского ужина, Смайт просто не мог удержаться от соблазна, просто позволив людям рассесться, нет; он непременно обязан был распланировать и это. Нечего и гадать: сам Смайт восседал во главе. Вопреки моим изначальным робким надеждам, что мне достанется счастливое место в противоположном от сожителя конце стола, я был вынужден сесть по его правую руку, чем по идее, вероятно, подчёркивался мой высокий статус, но на деле, как я думаю, это было нужно элементарно затем, чтобы я всегда оставался в зоне досягаемости. Слева от Смайта же расположился Хантер, который добрых полминуты выглядел несколько сбитым с толку тем, что заслужил честь сидеть напротив меня, однако, быстро сориентировался и, незаметно подмигнув мне, принял вид дружественный и почти ленивый в своей обычности. Моей же соседкой справа, болтающей о том, о сём почти без передышки, оказалась Тина, за которой усадили Дастина, и последней в нашем ряду – Бриттани. Я бы с огромной радостью согласился выменять Тину на неё, но кто организовал бы мне такую сделку? С противоположной стороны, возле Хантера, разместили Майка, Кассандру и Сантану. Таким вот образом, я, даже и решись всё же нормально поговорить сегодня, не имел бы ни малейшего шанса, отрезанный от потенциальных собеседников тем или иным способом: общаться с Хантером свободно было невозможно из-за удручающей и цензурирующей близости Себастьяна, а Сантана и Бриттани были отсажены слишком далеко для непринуждённой застольной беседы. Засада. Я закономерно помалкивал, прилежно пытаясь концентрироваться хотя бы на разговорах остальных присутствующих, но раз от раза терял нить чужих жизнерадостных бесед. Чувствуя свой провал в социальном плане, я постарался хотя бы отслеживать такие мелкие моменты, как смена блюд, или присутствие чего-то в собственной конкретной тарелке, но и эти туманные значения упорно ускользали. Рассеянность, однако, помогала мне в самом сложном аспекте: благодаря ней, я почти не замечал, когда Себастьян, как и обещал, брал меня за руку или, подавшись в мою сторону, обращался лично ко мне, поглаживая по плечу. Не заостряя внимания на таких вещах, выдерживать их было куда проще. Как и поздравления. Да. Трудно себе представить, но каждый из присутствующих в тот или иной момент обратился к нам с Себастьяном, чтобы поздравить с преодолением тяжелого периода, с победой любви над жизненными трудностями. Единственным ярким моментом, который почти заставил меня засмеяться и почти перепугал, оказалось обращение Хантера, что, виртуозно изгаляясь над знанием подлинной ситуации и жонглируя двойными значениями, толкнул целую речь о родственных душах, взаимопонимании и союзах, заключённых на небесах. Смайт выслушал его, не перебивая, и даже снисходительно улыбаясь в определённых местах, и трудно было сказать, заметил ли он вкладываемую Хантером иронию, или же просто списал это на привычную Кларингтонскую бесцеремонную манеру устраивать безвредные в своей нелепости клоунады. Я пнул бы лишённого чувства самосохранения идиота под столом, если бы мог дотянуться без опасности задеть кого-то ещё по случайности. Хантер обещал вести себя разумнее, и делал неплохие успехи, но всё же, время от времени, продолжал недальновидно испытывать судьбу, не в силах удержаться, бестолковый мальчишка. Вероятно, считая нужным перекрыть эффект мини-спектакля Хантера, Себастьян взял слово следующим и выдал на-гора элегантный и сентиментальный без слезливости тост, в завершении которого, уже безо всякого пафоса, приглушённо обратился напрямую лишь ко мне, хотя остальные тоже, конечно же, прекрасно его услышали: - Я сделаю тебя счастливым, Курт, мой ангел, вот увидишь. Я смогу, только я. В прочувствованности этой фразы, очевидно, вовсю разыгрывалась какая-то подкупающая красота, которую мне трудно было воспринять без примесей собственных истерзанных эмоций, но практически все за столом умилённо заулыбались. Обращаясь ко мне, Хантер сделал, было, вид, будто его мутит от приторности услышанного, прикрыв рот обеими ладонями, однако, Тина тоже поймала эту пантомиму и строго уставилась на друга, который виновато ссутулился на своём стуле, пытаясь визуально уменьшиться, и на некоторое время законопослушно притих. Себастьян, если и заметил произошедшую сцену тоже, ничем не выдал своего отношения, невозмутимо и тепло улыбаясь мне время от времени. Отмучившись за столом положенное приличиями время, я тихонечко извинился и, заручившись великодушным дозволением Смайта, всё-таки улизнул к детям. Майки продемонстрировал свою радость моим приходом тем, что разрешил присесть рядом с ним на полу, поодаль от девочек, и воспользоваться его мелками, которыми он чертил дивно ровные и расположенные на поразительно одинаковом расстоянии друг от друга полосы. Энни, судя по её заговорщицкому шёпоту и хитрому виду, в процессе игры пыталась убедить сомневающуюся Алесью сбежать от няни. Когда благоразумная вторая девочка в очередной раз отвергла дерзкую идею бойкой подруги, Энни с тяжким вздохом оставила её с горой игрушек и направилась ко мне, ставя новую цель: отвлечь моё внимание от брата в её пользу. Эл, бросая в нашу сторону взгляды украдкой, наблюдала за моей реакцией на активность Энни, и когда вместо того, чтобы подчиниться воле решительной девочки, я мягко, но непреклонно убедил её, напротив, присоединиться к нам и направить энергию на рисование, Алесья одобрительно покачала головой и, вместе с парой плюшевых зебр, тоже подсела ближе к нам. Видимо, я заслужил её уважение способностью противостоять неуёмной воле Энн Констанс Ченг. Бриттани и Хантер тоже составили нам компанию немного погодя, однако, когда всем стало по-настоящему весело, пришла пора расходиться. Становилось довольно поздно, и наши гости с детьми разъезжались первыми. Остальные задержались ещё на несколько часов, которые мы провели уже в одной из гостиных, и, судя по оживлённым разговорам и смеху, всем очень нравилось. Я, заранее поставленный в известность, что нет необходимости насильно заставлять себя казаться вовлечённым и бодрым (в обмен лишь на позволение Смайту проявлять свою привязанность ко мне невозбранно, чем тот и не стеснялся пользоваться), просто физически присутствовал в помещении, дрейфуя по течению, кажется, даже в собственной голове. Звуча непритязательным фоном, играла с приятным потрескиванием давным-давно записанная на пластинки музыка; то и дело солировал сильный голос, Изабеллы Юрьевой, если я что-то понимаю в предмете. Её прочувствованно-тоскливые русские романсы сменял время от времени не менее бесподобный женский вокал традиционной Пекинской оперы [1], когда услужливая Хармони своевременно переставляла пластинки. И Хантер, и Кассандра, попеременно, предприняли несколько попыток заинтересовать меня чем-то, но безуспешно, тогда как Себастьян с пониманием давал мне просто быть, покуда я не погружался в себя слишком глубоко. Дастин же и вовсе не имел намерения общаться со мной, что не мудрено. Сдаётся, я с самого начала не завоевал больших симпатий с его стороны. По ходу времени, его отношение лишь укреплялось. Если бы мнение Гулсби представляло для меня хоть маломальское значение, можно было бы расстроиться отсутствию его расположения. Ага. Но по-настоящему выделялось в ситуации другое. Я впервые осознанно поймал себя на неком пикантном предположении, которое до этого вечера мелькало во мне чисто рефлекторно, не задерживаясь, и я вяло взял на заметку, что позже следует уточнить у Смайта этот вопрос. Но не сейчас, явно. Пользуясь непосредственной близостью Себастьяна, который с пригретым, по-кошачьи расслабленным довольством прижимал меня к своему боку одной рукой, я обратился к нему на ухо почти не слышно: - Устал. Тот среагировал моментально, как-то ухитрившись при этом остаться в рамках запредельной вежливости: всего через пятнадцать минут последние гости покинули Мэнор, а я – сидел на краешке постели в нашей спальне, в зависшем состоянии бестолкового ожидания прижимая к груди вручённый мне Смайтом банный халат, пока Себастьян регулировал воду, набирая ванну для меня, одновременно делясь со мной каким-то соображениями об ужине через открытую дверь. - Все остались в восторге, – заключил он в конце, появляясь в комнате, только чтобы взять меня за руку и лично отвести в ванную. - Наверное, – согласился я зачем-то, позволяя Себастьяну забрать у меня назад халат, который тот отложил в сторону, начав оперативно расстёгивать пуговицы на моей рубашке. - И ты замечательно справился, Ангел, – похвалил он, убирая рубашку и принимаясь за ремень брюк. В той же инертной прострации, что довлела надо мной с тех самых пор, как я покинул кухни, я наблюдал за его сноровистыми руками, раздевающими меня с примечательной эффективностью. – Даже разговаривал. Ты не можешь и вообразить, какое это удовольствие – снова слышать твой голос. В рекордные сроки, я уже стоял перед ним обнажённым, и у меня внутри, с запозданием, наконец, пробудилось нечто отдалённо встревоженное. - Зачем? – кое-как спросил я, глядя, как Смайт с какой-то почти карикатурной прилежностью складывает мою одежду образцовой стопочкой. - Затем, – как ни в чём не бывало, отозвался тот радужно, делая вид, что его вообще никак не аффектирует моё текущее состояние, и я намеренно избегал смотреть ему в глаза, чтобы не замечать, что могло читаться в их выражении. – Что традиционно как-то не принято принимать ванну одетыми, поправь меня в случае ошибки. Я моргнул, ещё не ощущая себя ни раздражённым, ни перепуганным – каким, я знал, уже был бы в схожей ситуации, но будучи менее усталым и потерянным. «Что он задумал? – думалось мне, по-прежнему лишь с отстранённостью профессионального информационного аналитика. – Что он сделает?» Будто отвечая на мои незаданные вопросы, сформулированные безо всякой личной вовлечённости, Себастьян рассмеялся, с лёгкой нервозностью, почти не заметной за природной уверенностью в себе и намеренной продуманностью интонаций: - Всё будет хорошо, ладно? Не нужно меня бояться. Я тебя не обижу, Курт, честно. – Оставив в покое вещи и закрутив краны, Себастьян шагнул ко мне и, затихнув на какую-то секунду, легонько взял меня за запястья, принимая окончательное решение. – Пожалуйста, посмотри на меня? – Я подчинился, и он улыбнулся мне, целуя затем в кончик носа со всем дружелюбием, на которое только способен простой смертный, когда перед ним находится, в чём мать родила, объект его острого желания. – Я же не раб инстинктов, ну правда. Я способен контролировать себя, даже если в отношении тебя осуществлять это сложнее, чем в каком-либо ином случае, – заверил Смайт доверительно. – Не произойдёт ничего, к чему, как ты думаешь, ты не готов. Я всего лишь хочу помочь тебе принять ванну. Это звучало неправильно. Взвесив его запрос, я попытался, не слишком уверенно: - Сам? – и, сделав усилие, сумел даже расширить предложение. – Я вполне могу сам. - Смотри-ка, твои речевые навыки возвращаются в разы быстрее, когда дело касается споров со мной, – пошутил Себастьян, намеренно избегая тем самым самого спора. Потому что он уже решил, чем тот закончится. И снял свой пиджак. Отдавая должное, сам он не разделся полностью. Демонстрируя свои чистые намерения, Себастьян остался в нижнем белье, и первым залез в воду, как бы говоря, что ничего страшного тут нет. Купание, конечно, и рядом не стояло с какими бы то ни было видами сексуальной активности, но всё равно являлось процессом довольно интимным, особенно, когда задействованы оказывались двое. И сказать, что на протяжении этого действа я чувствовал себя несколько дискомфортно, значило бы ЗНАЧИТЕЛЬНО преуменьшить. Рядом с Себастьяном, даже в идеальной по температуре, ароматной воде расслабиться было нереально. Но, помимо самого своего навязанного соприсутствия и неких, с виду вполне невинных, действий касательно моего тела, парень действительно не пытался как-то ещё воспользоваться ситуацией. Не то чтобы от этого делалось существенно легче. - Я просто хочу быть с тобой как можно больше, – как если бы это давало ему какие-то реальные права, объяснил мне Себастьян, когда в итоге уже лично вытирал меня полотенцем, как не способного о себе позаботиться малого ребёнка, прежде чем укутать в халат. - Ясно, – отозвался я со вздохом, не зная, что ещё сказать. - И никто не в праве мне запретить, – поделился он соображением, а когда я апатично пожал плечами, настоял убедительнее: – Видишь? Никто. Особенно ты, Ангел. Ты-то должен чувствовать, как я отношусь к тебе. Тебе давно пора завязать жить в отрицании. - Мало толку, – грустно кивая, признал я. Что-то победное отразилось в чертах красивого лица Смайта, когда он хмыкнул с невесёлым юмором: - Ты всё-таки заметил? Надо же. Чтобы этого добиться, мне потребовалось всего-то навсего пустить немного крови. - Не надо больше! – быстро выпалил я, на что получил нисколько не утешительное: - Посмотрим. И-и-и вот тут состоялось возвращение головной боли, со всей помпой о себе возгласившей. - Закончили, – попросил я, морщась от первой давящей волны изнутри черепа, перебивая Себастьяна, что снова начал говорить что-то, разъедающее почище кислоты. – Действительно устал. - Понимаю, – мгновенно ослабляя напор и сострадательно понижая громкость слов, парень невесомо коснулся губами моих, прежде чем повести назад в спальню. – Завтра обсудим всё, а пока, идём, мой хороший. Пора спать. Засыпая, я расплывчато думал лишь о том, в кого же я превращаюсь тут? У меня не было сил переживать, потому что всего было слишком много, и лишь неуёмно приумножалось. У меня не было желания горевать, ведь страдания, что приходили тогда, были подчас абсолютно невыносимы. Потому мне и казалось, что других вариантов нет – только отрешиться и двигаться с потоком, чему я и поддался намедни, но в результате, моя душа будто физически отмирала где-то внутри. И это, на деле, нисколько не помогало сдержать данное Шугар слово. Снился мне, предсказуемо, весь нынешний вечер, от начала и до завершения, и при стороннем наблюдении за существом, каким я становился понемногу, секунда за секундой, смиряясь всё безнадежнее, мне самому делалось тошно. Это странно отрезвляющее ощущение мне и разбудило среди ночи. По крайней мере, так мне показалось, пока я не заметил Альбу, сидящую у меня в ногах с самым по-матерински обеспокоенным выражением на бледном лице, и тогда концепт пробуждения перестал выглядеть таким уж однозначным. - Ну что, дитя, вижу, теперь тебе получше? Встряхнулся немного? – встревожено поинтересовалась она без всяких предисловий, нервно подпихивая коленом мою ступню под одеялом. Вместо вербального уточнения, я вопросительно поглядел на женщину, не то по привычке последних дней, не то смутно опасаясь разбудить Себастьяна своим голосом. - Видеть тебя вчера вечером было – одни слёзы, да и только. – Пояснила Альба. – Я хотела как-то помочь, но ты отгородился начисто, и на дюйм ведь не приблизиться. Я держалась на расстоянии, но не могла не замечать, сущая катастрофа. Ты делался таким…тусклым. Тебя в тебе словно совсем не оставалось. - Так, в принципе, и было, – шёпотом подтвердил я, понимая, что отнекиваться бессмысленно. Она без того знала, что происходило со мной. И что от вмешательства её энергии я отказывался, пусть и не сознательно, но всё же с определённой намеренностью. Вероятно, обдумав то же самое, женщина ахнула, прикрывая рот рукой в вящем ужасе понимания: - Ты сдался! - Я собирался сдаться, – поправил я, аккуратно снимая руку Себастьяна, что лежала поперёк моей груди, и садясь. Альба поднялась на ноги, всплеснула руками, несколько раз эмоционально прошлась туда-сюда, переваривая моё признание, прежде чем подойти ко мне и с чувством высказаться: - Я уже видела такое однажды, Курт, хотя подобное недопустимо. Не дай ничему разрушить тебя! В мире столько всего, что может навредить. А в нас самих, в таких людях, как мы с тобой, дружок? даже ещё больше того, что имеет потенциал сделаться проблемой, сломить окончательно. Поэтому-то, мы должны защищаться вдвое яростнее! - Твоя правда, я просто… так устал, знаешь, – признался я убито. – Извини, что жалуюсь, но это всё… Постоянно чувствовать себя виноватым, постоянно бояться за всех и пытаться предугадать, чем обернётся любое неосторожное движение, жутко изматывает, не мог терпеть больше. И когда Шугар не стало, это практически лишило меня… День за днём, я очень старался всё наладить, бабушка, поверь мне, и я буду снова, когда наберусь сил. Я должен как-то справиться, я знаю это. Только постараюсь при этом быть осмотрительнее. - Не сдаваясь? – уточнила Альба быстро и требовательно. - Не сдаваясь, – обещал я, и не лгал. Мне пришлось почти окончательно утратить волю к борьбе, чтобы со всей ясностью осознать, насколько важна она была для банального выживания. - Тебе нужна запасная диверсионная стратегия, Фэйри, – задумчиво предположила призрачная женщина тогда, и мне даже удалось улыбнуться выбору её слов. - Точно, нужна, и я в процессе проработки. Если честно, у меня уже есть даже несколько идей. Возможно, не самых действенных, но опробовать стоит. Опустить руки на собственную жизнь я всегда успею. Почему бы не отложить это немного, м? - Вот это мой мальчик! – возликовала Альба, довольная моей попыткой пошутить, хлопая меня по плечу своей рукой, на пару мгновений почти утратившей всякий цвет и минимальную плотность. Взглянув на себя пристальнее, моя родственница прикинула что-то в голове, и, быстро попрощавшись с показательной бодростью, добавила напоследок: - Крепись, Курт. Благословение предков пребудет с тобой. И, вместе с последним взмахом руки, она слилась с предрассветным полумраком. Эффектный способ завершить беседу, ничего не скажешь. Я решил, что тоже научусь этому фокусу, когда-нибудь потом, когда стану бесплотным духом, появляющимся и исчезающим исключительно в зависимости от собственного повеления, а не с царственного разрешения партнёра, придирчиво сортирующего мою деятельность согласно его причудливым представлениям о приемлемости. До этого светлого момента, впрочем, было ещё далековато. Когда часа через полтора, с мягким мурчащим звуком из глубины горла, Себастьян проснулся, приоткрывая глянцевые от сонливости зелёные глаза, то встретил мой взгляд практически сходу. Я сидел на постели неподалёку, наблюдая, как он спит, и размышляя. Поглядев на меня какое-то время в ответ, тоже что-то обдумывая уже спросонья, Себастьян всё-таки решил нарушить тишину. - Доброе утро, – с балансирующей на границе с сомнением улыбчивостью произнёс он. – Солнце едва встало, ангелам уже не спится? - По крайней мере, они остались в кровати, хотя могли бы уйти в кухни, заметь. – Указал я резонно. Смайт хмыкнул не без удовольствия, признавая правомочность приведённого факта, и приподнялся на локтях, словно так мог присмотреться ко мне внимательнее: - Да, действительно. И, с учётом ещё и вчерашнего образцового поведения, знаешь, я начинаю всерьёз беспокоиться. Ты слишком уж послушный. Задумал что-то? - Если бы это являлось правдой, с моей стороны было бы нелогично признаваться в этом, не находишь? – в той же манере отозвался я, и мой голос лишь слегка подвёл меня в конце фразы. Длинные предложения всё ещё давались трудновато, но я делал-таки внушительные успехи, этого не отнять. Может, доктор Райт даже имела шанс получить шикарные премиальные за её героические усилия, направленные на мою поправку. - В самом деле, нелогично, – негромко рассмеялся Себастьян, явно наслаждаясь нашим разговором, дефицит коих в последнее время ощущался им достаточно болезненно. – Знаешь, если твой гипотетический подрывной план – наличие которого ты не обязан подтверждать или опровергать, безусловно – не включает в себя очередную попытку удрать от меня, я нисколько не возражаю, раз уж тебя это развлечёт. Допустим, «развлечением» я охарактеризовал бы любые свои намерения в последнюю очередь, но сам лёгкий, принимающий тон Себастьяна был мне на руку. - Нет, ‘удрать’ я больше и не мечтаю, тут ты постарался. – Напомнил я, на что Смайт отозвался лишь смешком, который я пропустил мимо ушей. – Но всегда есть вероятность, что тебе самому захочется от меня отделаться. Так или иначе. Этого-то я ещё не пробовал. А ведь неплохие шансы, что сработает, если проявить терпение, не правда ли? У людей часто так и бывает. В конце концов, assiduum mirabile non est [2], и в этом духе. Может, мне изначально, вместо неуклюжих попыток сопротивления, только разжигающих твой дух противоречия, нужно было просто дать тебе вдоволь наиграться в отношения, и ты бы потерял интерес и первым меня бросил. Признаться, с самого начала мои размышления ввергли Себастьяна в натуральный шок, ей-богу, минуты на две так. Затем, он расхохотался уже во весь голос, переворачиваясь на спину и буквально покатываясь, словно моя дурашливая наивность была самой очаровательной вещью на свете, лишая его сил своей забавностью. Я терпеливо переждал, пока парень отсмеётся, что заняло порядочное время. - Окей, окей, всё, ладно, – едва не икая, выговорил Смайт, когда на силу выровнял дыхание. – Господь всеблагой, Ангел, ты поразителен! ‘Захочу отделаться от тебя’, потрясающе. Ты, ох боже, ты всерьёз в это веришь хоть на секунду? - Всё меняется в этой жизни, – выдал я философски. – Сегодня можно любить человека до дрожи в коленках, назавтра можно спать и видеть, как душишь его проводом от фена. Не зарекайся ни от чего в ослеплении сиюминутных чувств, они могут пройти, и что тогда? Тщательно поддерживая каменное выражение лица, Себастьян сделал вид, что обстоятельно обдумывает мои рассуждения, однако, не выдержав долго, снова зафыркал в искреннем смехе. Я молча смотрел на него, пока он повторно успокаивался, виновато маша одной рукой в мою сторону. По его мнению, вероятно, я явно был в ударе сегодня. - Прости, Ангелочек, прости, это не так что я над тобой смеюсь, – оправдался парень. – Просто ты говоришь действительно смехотворные вещи, я не могу… Уф, ну надо же! я даже спорить с тобой сейчас не буду, так нелепа сама тема! Окончательно утихнув, Смайт приподнялся на перинах и сел напротив меня; несмотря на остаточную улыбку, в его глазах уже была ставшая ненавистной мне серьёзность, когда он заговорил: - Если тебе от этого легче, можешь верить в эту чушь, будто всё меняется, и настанет день, когда я посмотрю на тебя иначе. Я не стану разубеждать тебя в этом заблуждении, ведь какой прок в словах, которым ты намеренно предпочтёшь не поверить? К тому же, ты и без того, надо полагать, наслышан, что я люблю тебя. Это я повторяю особенно часто. Ведь люблю. И, невзирая ни на какие перемены, я буду доказывать это на ежедневной основе всеми возможными способами, даже если ты не находишь их приемлемыми по той или иной причине. Ты знаешь, что ради тебя, я готов сражаться с любым. В каком-то смысле, даже с тобой, когда необходимо. – Доверительно добавил он, чуть тише, но без какой-то напускной торжественности, просто констатируя то, что имелось. Не больше и не меньше. – Ты того стоишь, Курт. За нас, я буду бороться до победного конца, имей в виду. - Я никогда тебя об этом не просил, – печальным шёпотом напомнил я. - Так и незачем было просить, – кивнул Себастьян незамысловато, прежде чем заключить меня в объятия. Памятуя о давешнем нашем соглашении и не вполне уверенный, что его действие себя исчерпало, я не высвободился; однако, не мог не попробовать хоть как-то защититься: - Вчера, я… делал, как ты велел. Ты не мог бы теперь какое-то время … меня не трогать? - Невыполнимое требование, – пробурчал Смайт, лишь стискивая меня крепче. – А я придерживался его так долго, я был более чем просто всепонимающим, и в благодарность за все мои жертвы? ты, дважды не раздумывая, ушёл от меня к той девчонке. Пойми правильно, этому должен быть положен конец. Так что, нет, мой ангел. Мы, конечно, не будем слишком спешить, но и опять стоять на месте не станем тоже. Может такое быть, моё вчерашнее бесчувственное состояние имело больше плюсов, чем я отдавал ему должное. Потому что, оставайся я таким же, паника и неприятие, что я испытал после слов Себастьяна, не накрыли бы меня так вымораживающе беспросветно. Будущее и так всегда пугало, даже в стандартных житейских условиях, а уж когда вам ещё и сулили подобные вот перспективы… Тему он, слава всему, не стал развивать прямо в тот же момент, а просто подержал меня в своих руках ещё немного, бездействуя, и отпустил. Я посидел, где оставили, секунд двадцать, чисто для приличия, чтобы побег не выглядел таковым, а затем скрылся в ванной, надеясь успокоиться там. Не удалось. Всё навевало до жути реалистичные воспоминания о состоявшемся там минувшей ночью купании. Постояв немного посреди комнаты, не в силах остановить взгляд на чём-то конкретном, я всё-таки не справился с порывом и метнулся к раковине, куда меня выполоскало, преимущественно, желчью, потому как желудку не особо было с чем расставаться, делая рвотные позывы лишь более болезненными. Если Себастьян всерьёз планировал в скорейшие сроки возобновлять нашу сексуальную жизнь, мне, рассуждая рационально, надлежало начать питаться лучше и относиться к организму бережнее. Потому что, сдавалось мне, тошнить меня теперь будет регулярно. Достаточно придя в себя, несколько раз вычистив зубы, чтобы только избавиться от вездесущего кислого привкуса, упорно не оставляющего язык, и переодевшись из пижамы в домашнюю одежду, я присоединился в семейной столовой к Себастьяну, который, читая какие-то экономические новости на планшете, не приступал к завтраку в ожидании меня. Я старательно съел не меньше четверти порции, за чем Смайт почти в открытую следил со всё ширящейся улыбкой. Когда я допил всё своё молоко и, наконец, отодвинул от себя стакан и тарелки, Себастьян просиял, донельзя довольный: - Замечательно, Курт! Гляди, ты уже на пути к выздоровлению. С понедельника, Уилл начнёт сопровождать тебя в клинику, специалисты понаблюдают тебя, сделаем новые тесты. Будем искать до тех пор, пока не обнаружится, что тебя мучает. - А когда не удастся исправить меня? – вопросил я, не без преувеличенного любопытства. Смайт удивлённо повёл плечом, прежде чем отозваться уверено: - Выдумки. Конечно, удастся. - И всё-таки. Если я так и буду болеть, и болеть, и болеть. Постоянные нарушения сна, обмороки, проблемы с питанием, мигрени; что тогда? Как ты станешь уживаться со всем этим? Себастьян поглядел на меня с особенной выразительностью. - Это уже моя забота, Ангел. Как-нибудь уживусь. Но довольно теоретизировать на такую пессимистичную тему. Твоя задача – сосредоточиться на своём самочувствии и, как можно скорее, порадовать меня отменно налаженным здоровьем, договорились? Меня изводит мысль, что ты постоянно плохо себя чувствуешь. Хочу, чтобы ты был здоров и счастлив. - К слову об этом, – припомнив, сказал я, непреднамеренно заминая тему о собственном спорном состоянии. – Я слышал недавно, что Кэролайн очень нездоровилось. Ты не в курсе, не стало ли ей лучше? - Оу? – не особенно заинтересованно переспросил Смайт, и я терпеливо уточнил: - Кэролайн. Горничная. - Ах, конечно. – Покивал тот. – Надёжнее справиться обо всём у Эммы, но, я полагаю, девушка всё ещё на больничном. Большая, воистину большая жалость, – не слишком старательно сетующим тоном прокомментировал он чужое несчастье, и я даже не стал притворяться, будто верю его наскоро слепленному сочувствию. - Было бы бесконечно мило с твоей стороны интересоваться здоровьем окружающих тебя людей, не одного меня. Однако кто в силах выучить кошку лаять и стеречь дом, верно? Хорошо, если ты меня извинишь, я обращусь к Эмме за дополнительной информацией, – оповестил я, поднимаясь из-за стола. – Хорошего дня. Я наклонился, чтобы поцеловать Себастьяна в щёку на прощание, как делал иногда в последние дни, и тот не постеснялся воспользоваться этим, чтобы притянуть меня за талию, усаживая себе на колени с какой-то почти стратегически спланированной игривостью. - Вообще-то, сегодня суббота, – провозгласил он приподнято. Хотя моя поза была не самой удобной, я не нашёл в себе решимости как-либо двигаться, чтобы сидеть комфортнее; я лишь уставился на противоположную стену, чтобы не было необходимости смотреть на Себастьяна, чьё лицо было бессовестно близко. - И в субботу у тебя нет дел? – спросил я у стены неловко. Смайт возле моего уха тихонько рассмеялся, чмокнув меня в шею, прежде чем ответить весело: - Отчего же, есть, но ничего непременно требующего присутствия, так что я планировал сегодня поработать из кабинета. - Ага, – протянул я, уловив, к чему всё велось. – Ты хочешь, чтобы я побыл с тобой, пока ты работаешь. – Себастьян воодушевлённо кивнул. – Как надолго это затянется? - У тебя разве уже намечены другие планы, которым я препятствую? – полушутливо, но и слегка задето тоже, поинтересовался он. - Нет же, я просто… А, не имеет значения. Я посижу в твоём кабинете, сколько потребуется. - Славно, ты просто спаситель жизни, Ангел, мерси, – быстро поймал моё согласие Смайт, как если бы после хотя бы небольшого промедления я мог взять и пойти на попятные. Себастьян был занят всё утро, и к полудню я, физически уставший от книг и плеера, сходил с ума от скуки. Совершенно добивал меня однообразно ритмичный звук, что издавал один из небольших сувениров с затёртой гравировкой на боку, привезённый, должно быть, из очередной поездки в Азию. Я прежде нарочно не заострял внимания, потому как сам вид поделки навевал на меня малоприятные ощущения. Это была красиво декорированная конструкция с полой бамбуковой палочкой, куда садистски медленно капала вода, и в какой-то момент, когда равновесие нарушалось, бамбук кренился, и вся вода выливалась обратно. Раз за разом. Раз за разом. Раз за разом. Часами. Не знаю, чей изощрённый ум выдумал эту пытку, наделив значением какой-то мудрости и покоя. Себастьяна, кажется, она и вовсе не напрягала нисколько. Незадолго до его перерыва на ланч, я сделал вид, что, заскучав, заинтересовался злополучным восточным сувениром, только чтобы особенно неловким движением «случайно» сломать незамысловатое устройство, останавливая. Мне достало совести извиниться, хотя уж за это я себя точно виноватым не ощущал. И ведь не то чтобы её нельзя было легко починить, так? Смайт, что вполглаза наблюдал за моими трагично завершившимися взаимоотношениями с бамбуковым пыточным орудием, усмехнулся позабавлено: - Хм? А меня расслабляло. Я лишь пожал плечами на его замечание. Каждому своё, как известно. После, до самого обеда, продолжилась та же рутина, радующая одного лишь Смайта. Я слонялся по его кабинету, про себя представляя, что бы в этот самый момент делал, облагораживая сад. Оставалось надеяться, что в моё отсутствие у мистера Райана и его подручных хватит ума не загубить уже проделанную мною работу. Что-то подсказывало мне, что, не считая патологической лени, Брайан был толковым парнем и умел работать, однако, особенно это меня всё же не обнадёживало. Мне нравилось ухаживать за землёй самому. Мы уже заканчивали трапезничать в наиболее миролюбивой из возможных тишине, когда заглянул Хантер. Не разобраться уже, был ли Смайт поставлен в известность о намерении друга заехать к нам в этот день, но никаких возражений он не выразил, в любом случае, так что, Хантер остался, активно выражая радость возможности снова иметь удовольствие свидетельствовать звучание моего голоса. Себастьян соглашался так весомо, будто лично участвовал в восстановлении упомянутого звучания, но в этом не было ничего нового. - Молодчина, Кей-Ю-Ар-Ти! Ты скоро ещё и запоёшь опять, – мечтательно закончил свои излияния Хантер, глядя на меня с умиротворённой теплотой, и я поспешил кивнуть, перебивая его мысли о чрезмерно личном, что могли быть угаданы со стороны: - Скорее даже, чем ты думаешь. - В самом деле? – переcпросил Себастьян, всем видом выражая откровенное восхищение от бегло выдвинутой идеи. – В таком случае, я уже с нетерпением жду этого светлого момента. - МЫ ждём, – поправил Хантер значительно, прежде чем поглядеть на друга: – Я – поклонник таланта Курта не меньше твоего. Ты же далеко не единственный, Себ, кто может… - Прямо сейчас! – провозгласил я, почти не подумав даже, а просто чтобы прервать Хантера от произнесения того, что имело опасность вызвать нежелательные собственнические эмоции его товарища. Заявить Себастьяну, что у кого-то ещё были все права на то, чтобы восторженно упиваться моим пением? Хмм. Реакция могла быть крайне нелицеприятной, пусть и не моментальной. Поэтому я и влез, не оценив толком, смогу ли на данном этапе потянуть взятую на себя ответственность. Парни синхронно взглянули на меня с очевидным непониманием смысла моего восклицания, но я не стал вдаваться в объяснения. Из соображений предосторожности не переходя к тональности выше моей зоны полного комфорта в таком неподготовленном состоянии, я вывел первое, что пришло на ум, с компетентной аккуратностью, но не злоупотребляя громкостью и силой напряжения связок, глядя мимо них обоих, строго посередине: Are you ready, maybe? Are you willing to run? /// Ты готов, возможно, ты намереваешься бежать? Are you ready to let yourself drown? /// Ты готов позволить себе погрузиться? Мне потребовалось прерваться на пару дополнительных секунд, чего в обычное время я никогда бы себе не позволил во время даже упражнений, не говоря уж об исполнении, пусть и не имеющем серьёзного значения. Я несколько раз вдохнул, успокаивая себя тем, что больше никому вокруг, по крайней мере, уже не идёт в голову спорить друг с другом, делить моё внимание; для этого, ребята были слишком уж поглощены – не только, непосредственно, пением, но и самой моей готовностью запеть для них. Когда ощущение, будто грудная клетка перетянута жёсткими канатами, прошло, я продолжил оттуда, где остановился. Are you holding your breath? /// Задерживаешь ли ты дыхание? Are you ready or not? /// Ты готов или нет? Себастьян, словно загипнотизированный, глядел на меня, чуть приоткрыв рот. Моя импровизация увлекла его с головой, хотя я был всё ещё и вполовину не так силён и уверен в своих вокальных данных, как в лучшие времена. Но, по крайней мере, звучал чисто, и нисколько не сфальшивил на протяжении всех четырёх медленных строк, так что, решил продолжить, чтобы закрепить благотворный эффект в своих благоговейно замерших слушателях. Are you ready, maybe? Do you long to confess? /// Возможно, ты готов? Ждёшь, чтобы признаться? Do you feel that you’re already numb? /// Чувствуешь ли ты себя уже опустошённым? Are you sure of yourself? /// Сомневаешься ли ты в себе? Would you lie if you’re not? /// Стал бы изображать уверенность? You tire me out /// Ты утомляешь меня Don’t want to let that happen /// Хотя нам бы этого не хотелось A secret screams so loud /// Тайное непременно становится явным Why did you let that happen? /// Зачем ты довёл до такого? Потом, я повторно взял паузу – и гораздо большую, чем была, вроде бы, в оригинале, однако, проблема заключалась в том, что я не был уверен, что помню слова припева наверняка. Я прикинул быстро, можно ли избежать этого места вовсе, но подумалось отчего-то, что тогда всё течение песни потеряет завершённость, проскачи я. Посему, усмехнувшись со снисхождением к подобной забывчивости, я решил не прятаться от изъяна памяти, чем вызвал в ответ лишь сердечные улыбки присутствующих. Ooh, ooh La la la la, la la la You let me believe that you are someone else /// Ты позволил мне заблуждаться на твой счёт Себастьян покачивал головой в такт мелодии, Хантер и вовсе весь неприкрыто светился, словно не мог поверить, как это ему повезло находиться здесь и сейчас. Может, оттого я, как и опасался, сбился всё-таки на самой банальной ноте, что царапнула моё горло неприятно. So- /// Так что… Эта оплошность была в разы серьёзнее, чем обычная вылетевшая из головы строчка. Но, взяв себя в руки, я решил, в любом случае, подытожить: So let me believe that I am somewhere else /// Так дай же мне считать, будто я – в каком-то другом месте Тем закончив, я церемонно раскланялся перед своими спутниками, не заметив сразу, что, оказывается, это выступление было засвидетельствовано не только ими одними. За моей спиной раздалось энергичное хлопанье – это Хармони, что стояла среди ещё нескольких своих коллег, более скромных в проявлении одобрения, награждала моё пение бурной и громкой похвалой. Я едва успел послать прислуге благодарную улыбку перед тем, как Себастьян, взяв меня за руку, решительно потянул в другую сторону со словами: - Это было в миллион раз лучше, чем просто великолепно, но сомневаюсь, что коридоры – удачное место для пения, родной. - Что, акустика плоховата? – с простодушным, почти издевательски понимающим видом вклинился Хантер, следуя за нами. Он знал истинную причину поведения друга, которая с хитростью распространения звука в пространстве не имела ничего общего. Смайт гордо задрал нос и ни словом не откликнулся на его паясничество. В конечном итоге, мы – уже исключительно втроём – с максимальным комфортом обосновались в чайной. Беседа развивалась шатко, темам не удавалось прочно закрепиться. И только некоторое время наблюдений спустя, я осознал вдруг, почему: оба моих собеседника, очевидно, тщательно подбирали слова, чтобы ненароком не попасть по какому-то из множества моих больных мест. Нынче, этого добра водилось у меня в изобилии, и, вероятно, ребята считали, что в развлекательном дружеском разговоре их первостепенная задача – ходить на носочках вокруг моего подорванного душевного мира в смешных попытках залатать огромные течи там, используя лишь носовые платки, молитвы и собственный неугасимый энтузиазм. Думается, они опасались, что в противном случае, я снова замолчу, или вовсе рассыплюсь хрустальной крошкой, без перспективы восстановления. Однако постепенно, должен признать, работая в почти бесконтрольном, естественном из-за многолетнего опыта тандеме, обаятельное и ненавязчиво-элегантное чувство юмора Смайта и бесшабашная, нарочито-дурашливая смешливость Кларингтона сделали своё дело. Прокрались внутрь моей головы и, не нытьём так катанием, разогнали большую часть унылых мыслей. Посреди нашей встречи, я, против собственного даже ожидания, поймал себя на том, что слегка, но поразительно добровольно, улыбаюсь своей компании. Те, каким-то образом, дошли до разрозненных воспоминаний о «волшебных» школьных годах и, мастерски лавируя среди исподволь табуированных вопросов, ухитрялись дуэтом вести забавное повествование о совершенно прелестных историях их безобидных юношеских приключений. Дивно, но и такие, оказывается, существовали. Смайт почти не сводил с меня показательно расслабленного взора, за которым пряталась озабоченная внимательность (если бы я продемонстрировал хотя бы малейший признак дурного самочувствия или минимального неудобства, он тут же свернул бы этот неожиданный вечер воспоминаний, и закончилось бы всё навязанным постельным режимом и озадаченно хмурящимся Уиллом Шустером). Хантер часто громко смеялся самым заразительным образом, убедительно сверкал в мою сторону оживлёнными глазами, красочно жестикулировал, извлекая из своей памяти всё более и более аляповатые подробности былых «подвигов», заставляя вальяжно улыбающегося Себастьяна раз за разом вмешиваться с уточнениями и исправлениями. В какой-то момент, Смайт лукаво припомнил детскую закомплексованность Хантера по поводу роста. Судя по всему, будучи на добрый год младше, Хантер начал серьёзно вытягиваться только много позже своего лучшего друга, который всегда был хоть на пару миллиметров, но выше остальных детей его возраста, и использовал это преимущество в свою пользу. - Не моя вина, что не все к старшей школе становятся высоченными смотровыми башнями, как некоторые, – пробурчал Кларингтон, с лишь наполовину деланной ворчливостью, из чего я сделал незамысловатый вывод: рост – до сих пор «ахиллесова пята» самомнения парня, хотя реального повода уже не было. Себастьян продолжал вполсилы поддразнивать приятеля, и в итоге я вмешался, окинув Хантера ободряющим взглядом: - Брось париться из-за ерунды, глупыш, сейчас-то почти незаметно, что ты ниже. Серьёзно. – Хантер благодарно пробурчал что-то, довольный моим принятием его стороны. – При всём уважении, Себастьян у нас, – я коротко глянул в сторону ухмыляющегося объекта своего размышления, словно дополнительно в чём-то убеждался, – всё равно не смог бы замещать маяк, дай ему в вытянутую руку фонарь, как мой Финн, например. - Я и не претендовал, – весело пожал плечами Смайт. – У меня – идеальный для мужчины рост. 6 футов и 2 дюйма, спасибо большое, ни отнять, ни прибавить. - Вот, – кивнул я и, потянувшись через подлокотник, непритязательно похлопал сидящего неподалёку Хантера по плечу, – И в тебе же тоже, футов шесть, правильно? Даже не переживай на этот счёт. И хотя мой жест был, строго говоря, чисто символическим подкреплением произнесённого выражения поддержки, и я распрямился в своём креслице раньше, чем можно было успеть проговорить само слово «похлопал», но всё же. Это действие моё на какую-то долю секунды как будто вывело Хантера из равновесия (словно он выпустил саму нить разговора из фокуса внимания, или вроде того), но – слава всему на свете – это молниеносно ушло. Хантер чуть встрепенулся и заметил торопливо, с потешной ранимостью в голосе: - 6 футов и полдюйма, Курт! Себастьян прищурился насмешливо и как припечатал: - Лгунишка. Полдюйма, как же. Восемь сотых – самое большее, и то с натяжкой. - Кто давал тебе право умалять важность моих восьми сотых… - ‘С натяжкой’, – не без ухмылки повторил Смайт, вмешиваясь в возмущение друга, и Хантер лишь сильнее нахохлился от обиды, заканчивая свой гневный вопрос: - …моих восьми сотых с натяжкой, ты, пожарная каланча? - Эй, мальчики, мальчики! – призвал я к порядку, не давая Себастьяну открыть рот, чтобы надерзить. – Когда рост стал соревнованием? А если вам так это важно, утешайтесь тем, что я, в любом случае, ниже вас обоих. Мне-то это безразлично, так что смело можете самоутверждаться за мой счёт, вперёд. Моё и насмешливое, и, в общем-то, вполне серьёзное одновременно предложение обоими молодыми людьми было охарактеризовано как щедрое, и Хантер улыбчиво принялся в показательно лишённой всякой кокетливости манере полемизировать на тему моей неподражаемости, что Себастьян воспринимал с по-хозяйски расслабленным «я знаю, ладно?» видом. В целом, его настроение было настолько радужным, что позднее я даже решил, пользуясь случаем, рискнуть и поинтересовался, не было ли мне можно теперь снова покидать Мэнор. Хантер, чей взгляд пару раз метнулся между нами с Себастьяном в удивлении, быстро сориентировался и поспешил присоединиться, пока его друг всё ещё колебался относительно своего ответа: - Правда же, Себ, это отличная идея. Курту полезно проветриться время от времени. Если ты переживаешь за его здоровье или сохранность, или чего там ещё, я могу, в твоё отсутствие, лично взять на себя обязанности его зоркой и надёжной дуэньи. – Это заявление вызвало у Смайта громкое скептическое фырканье, которое нисколько не ослабило решимости Хантера, продолжившего с энтузиазмом: – Клянусь, всё будет хорошо. Я беру на себя всю ответственность. - Знаешь, из уст абсолютно безответственного парня это звучит не особенно убедительно, – хмыкнул Себастьян. Тут вклинился я: - Поэтому и хорошо, что я, напротив, ответственный. И мне ведь не надсмотрщик нужен, правильно я понимаю? Компаньон. Для этой роли Хантер подходит вполне. В случае чего, мы просто будем присматривать друг за другом. – Видя глубокое сомнение Смайта, что не торопилось покидать его, я попробовал снова. – Подумай об этом. Ты боишься отпускать меня из Мэнора одного, без учёта охраны, я имею в виду. И – воля твоя, притворимся, будто это подпадает под твою юрисдикцию, не разрешать мне уходить. Но это не может длиться вечно, рано или поздно тебе придётся смириться и позволить мне высунуть нос наружу. Я не настаиваю сейчас даже на самостоятельности – ты можешь сопровождать меня. Но, пока тебя не бывает рядом? Пожалуйста, будь рационален. Я не могу быть заперт в высокой башне под охраной цепного дракона и армии чупакабр в придачу всё время, что ты бываешь занят. - Что ты предлагаешь? – поинтересовался Смайт, без раздражения на мою настойчивость, но всё-таки ощутимо недовольный самим предметом разговора. Описанные мной вероятности ему явно не нравились. Присутствие Хантера при обсуждении же лишало его возможности использовать некоторые полезные приёмы ведения спора, сокращая количество привычных преимуществ. - Ты уже согласился отпустить меня на неделе с доктором Шустером, для посещения клиник. – Напомнил я, упирая на разумность уже принятых решений, и только после произнесения мне пришло в голову, что это, напротив, могло подвести Себастьяна к мысли об отнятии данного разрешения. Кто знает, вдруг, он мог ухитриться организовать мои обследования в пределах Смайт-Мэнора, лишив причины выбираться в город? Слава богам, моё беглое опасение не оправдалось; Себастьян лишь кивнул, и я продолжил по накатанной: - Если ты достаточно доверяешь своему врачу, чтобы положиться на него в вопросах моей безопасности, то разве нельзя доверить приглядывать за мной и лучшему другу, м? Мы с Хантером ладим, плюс к тому, он может пообещать, не знаю, писать тебе каждый час, сообщая, всё ли в порядке, или отсылать мои точные координаты, или что ещё успокоит твою подозрительность? - Я это могу, – подтвердил Хантер, округляя глаза. – Буду чувствовать себя при этом двинутым на своей работе офицером по досрочному освобождению, но сделаю, если ты сочтёшь необходимым. - Не стоит ударяться в крайности, – отозвался Себастьян, поджимая губы, как если бы описанная система считалась им крайне действенной, но теряла смысл, будучи предложенной самим объектом слежения. – Мне будет достаточно знать, куда вы направляетесь, и сколько ты планируешь отсутствовать дома. И чтобы ты ни при каких обстоятельствах не пересекал пределы города. Это выполнимо? - Пожалуй, – вздохнул я и, подумав, присовокупил: – Спасибо. Хантер одарил меня быстрым взглядом, словно ему было недоступно понимание причин моей благодарности в подобной ситуации, но я осознавал, что Себастьян был из тех зверей, которые нуждались в том, чтобы их гладили по шерсти – не только за хорошее поведение, но и за элементарное отсутствие плохого. Следовательно, поощрения заслуживала всякая «уступка». - Я вынужден, однако, настаивать, чтобы ты пока не злоупотреблял полученными свободами перемещения, – возвращая себе моё внимание, вкрадчиво проговорил Смайт, садясь в кресле прямее. Я воззрился на едва заметное увеличение напряжённости во всей его позе, зафиксировал нотки упрямства в тоне. В нашей динамике никаких прорывов не намечалось: ритм её был предельно прост – стоило мне спровоцировать хотя бы полшажка вперёд, как Себастьян тут же отбрасывал нас назад мощным прыжком, достойным олимпийской награды. - Ты не можешь говорить, что даёшь мне что-то, и тут же отнимать назад, – проворчал я, качая головой разочарованно. Себастьян откликнулся нисколько не извинительной улыбкой: - Не преувеличивай, любовь моя, я ничего ни у кого не отнимаю. Я только напоминаю тебе, что, в связи с опасностью внезапного ухудшения твоего состояния, мы должны соблюдать известную осторожность. Когда чувствуешь хоть малейшую слабость, любое проявление недомогания? лучше останься дома, в крайнем случае, спустись в сад, если нахождение в помещение наскучит. И пожалуйста, без исключений всегда держи телефон включенным. - Договорились, – вздохнул я, надеясь, что то, что я выторговал в этом разговоре, являлось победой, а не преддверием новых проблем. Себастьян потрепал меня по руке, уже переводя вдумчивый, остаточно тёплый взор на Хантера: - Ты вызвался отвечать за Ангела в ущерб собственному времени. Это благородно с твоей стороны. - Жертвы, на которые я иду ради друзей! – патетично провозгласил тот, прикрывая смешливо блестящие глаза. Смайт оставил реплику без комментария, лишь смотрел на Кларингтона ещё с полминуты неподвижным взглядом, который нельзя было бы классифицировать, как ‘препарирующий’, в силу отсутствия в нём должного напора и въедливости. Но ощущения всё равно навевало специфические. Затем, неуловимо как-то, атмосфера в мгновение стабилизировалась. На волне нашего соглашения о вылазках из Мэнора, Себастьян даже решил, не откладывая в долгий ящик, сводить меня нынче куда-нибудь, остановив выбор на посещении современной оперы (если я чувствовал себя готовым появиться в обществе), в новом здании, открытом лишь в прошлом году. Хантер, видимо, восприняв обсуждение свидания, как намёк, с несвойственной ему неохотной тактичностью пожелал нам хороших впечатлений и попрощался. Мне не хотелось оставаться со Смайтом наедине без спасительной компании Хантера, но я утешал себя тем, что это не продлится долго, и большую часть вечера мы планировали провести теперь в оперной ложе. Пусть она была более приватным местом, чем сидения в заполненном другими почитателями искусства зале, всё же – благословенно ‘публичным’. Я скрестил пальцы на удачу, чтобы сегодняшний день кончился хорошо. В некоторых аспектах, это даже сработало. Несмотря на то, что наибольшую опасность, по моему мнению, представляла близость Себастьяна, оказалось, я не учёл других вероятностей. Я чувствовал себя относительно неплохо, оказавшись вне Мэнора после столь длительного перерыва, и первый акт выступления, открывающего летний сезон, показался мне особенно восхитительным и интересным – настолько, что осталось практически незамеченным, что Себастьян был всё это время куда более захвачен моей персоной, нежели качеством исполнения певцов или сюжетом. Он провёл добрых две трети времени, глядя на меня, а не на сцену. Это оказалось весьма просто игнорировать, так как, кроме увлечённого рассматривания, Смайт ничего не предпринимал, уважая моё желание насладиться культурной программой вечера. Только во время небольшого антракта, я обратил взгляд на Себастьяна и спросил: - Почему ты так смотришь? Это нервирует. - И совершенно зря; просто здорово видеть тебя, в кои-то веки, проявляющим к чему-то интерес, – честно ответил тот. – В последнее время создавалось впечатление… Но теперь, кажется, ты снова оживаешь. Знаешь, я очень рад, – Себастьян кивнул какой-то своей мысли, и уголки его губ дрогнули в намёке на улыбку, хотя продолжил он по-прежнему серьёзным тоном: – Доктор Райт беседовала со мной о тебе, представь, практически подчистую разнесла мой мозг пугающими прогнозами, использовала грустные словечки вроде «нервное истощение», «ангедония», «депрессивные состояния», всё в таком плане. Ей почти удалось убедить меня, что ты никогда не восстановишься. Но вот он ты. И посмотри на себя! Курт. Ты, может, ещё не исцелился целиком, но ты определённо доказываешь, насколько доктор ошибалась относительно твоих душевных ресурсов. Ты сильнее любых её возможных диагнозов, мой ангел. Я вижу это, и просто не могу наглядеться. Если в этом Оперном доме и вершится какой-то высокий шедевр, то, могу заверить, это происходит прямо рядом со мной. - Ну, раз уж ты так говоришь. Кхм, – чувствуя себя неловко, отозвался я. – Положим, все твои восхваления верны. Разве это не доказывает только, как полезно почаще выпускать меня во внешний мир, размять крылья? - С твоим нахождением во внешнем мире вообще не было бы слишком уж больших проблем, родной, если бы так ясно не явила себя одна пренеприятная тенденция. – Усмехнулся Себастьян, поднимая подбородок в легко читаемом жесте непреклонности. – Тебе мало разминать крылья – ты вечно норовишь улететь. А мы же не хотим, чтобы подобное всё же случилось, верно? Это было бы непоправимой трагедией. Вот во избежание такой трагедии и приходится обозначать границы. - Готов поспорить, в твоей голове это даже звучит полностью целесообразно, ха? – чуть прищурившись, прикинул я; Себастьян хмыкнул, лишь позабавленный: - Стопроцентно, да. А ты уже способен произнести фразу, вроде этой, и не вложить туда и половины того скепсиса, что использовал всего пару недель назад. Вот это, Ангел. Это зовётся движением к лучшему. - Если тебе нужен кто-то, кто вечно соглашался бы с любым твоим словом, ты остановил выбор на неправильном парне, – указал я, и это вернуло меня к прежде отложенной до поры мысли. – Кстати о правильных. Всё хотел спросить насчёт Дастина. - А что насчёт него. – Беззаботно пожал плечами Смайт. Я подумал, как лучше сформулировать свой вопрос, но потому решил, что могу просто пойти напрямую. - Ты ведь спал с ним, Себастьян, я прав? - Опять твоя интуиция, хм? – пробурчал тот, перед тем, как поднять руки вверх и ответить самым скучающим тоном из доступных: – Ты прав, было дело, несколько раз на протяжении трёх или четырёх лет, я не запоминал. Потому что это никогда ничего не значило, ведь мы оба были разумными людьми, умеющими разделять работу и забаву; и всё закончилось по обоюдному согласию, ещё задолго до нашей с тобой встречи. Тебе не о чем переживать. - Никаких переживаний, – пообещал я, не обращая внимания на рожицу, состроенную Смайтом, и его короткую пантомиму, изображающую ранение в сердце. – Это я всё в интересах статистики, знаешь. Ты спал с Хантером. И с Дастином. Мне просто любопытно, есть ли в твоём близком окружении хотя бы кто-то, в чьей постели ты не побывал? - Ну, в таком случае, ты всегда можешь вычеркнуть Тину из списка, – подозрительно энергично предложил Себастьян. Аа-га. Я моргнул на него с недоверием: - Майк?.. - Один раз всего, ладно? – закатил глаза парень. – Это было в колледже, он просто экспериментировал, это же не запрещено законом! - Он экспериментировал, окей. Твоё оправдание? - А я был… – Себастьян, очевидно, всерьёз погрузился в раздумья, подыскивая подходящее слово, и я решил проявить снисходительность и подсказать: - …кобелём? - О, гляди-ка, второй акт вот-вот начнётся! – поразительно ярко возрадовался Смайт, практически вручную разворачивая меня в сторону сцены, и я не успел как-либо дать ему понять, что наш разговор не окончен. Пусть мне, по правде, не было большого дела до былых похождений Себастьяна Смайта, но того, судя по всему, обсуждение их со мной заставляло понервничать, так что я, можно сказать, планировал браться за это хотя бы из вредности, благо, что материала для бесед мой бой-френд успел за дикие годы скопить изрядного. …Свет погас, приглушённый шелест голосов в зале закономерно стих, посему я замолчал тоже, ожидая, когда исполнители займут свои места и действо продолжится. Вместо вступления оркестра, однако же, пять или шесть раз повторилась лишь однообразным навязчивым ритмом цепочка знакомых звуков: падение нескольких капель в бамбуковую полость, затем резкий щелчок удара теряющей равновесие трубки, затем всплеск выливающейся воды и клик, знаменующий возвращение в прежнее положение. Я не знал, что и думать здесь и сейчас, только нелепый лозунг «Береги свой покой» вертелся в голове. Всё смолкло вновь, и вдруг во тьме загорелся одинокий софит, направленный тонким лучом на одинокую фигурку на сцене, приводя меня в окончательное замешательство. Высвеченная миниатюрная молодая женщина в белой юбке до колен и вязаной кофточке в стиле традиционных университетских сестринских общин нисколько не выглядела частью постановки, чьё действие разворачивалось во Флоренции несколько веков назад. Я обвел изумлённым взглядом почти неразличимую толпу внизу, что нисколько не выказывала удивления нахождением непонятной женщины на сцене; Себастьян, после поворота в нашем разговоре не глядящий на меня как прежде открыто, а лишь время от времени косящийся, также не выражал никаких признаков того, что ситуация приобретала странный окрас. Это имело лишь одно объяснение: все вокруг продолжали спокойно смотреть и слушать оперу. Я же удостоился сомнительной чести лицезреть нечто, выходящее за пределы общей реальности. Моя собственная разновидность пресловутого actus dei явила себя в новой оригинальной интерпретации. Я хотел бы лишь, чтобы в преддверии её давалось какое-то предупреждение, по меньшей мере. В идеале же – приложенные анонсы и разъяснительные статьи, вот что сделало бы моё восприятие много продуктивнее. Женщина внизу, постояв какую-то минуту неподвижно, наконец, вздрогнула, приходя в движение. Она заправила за ухо прядку светлых волос, выбившуюся из конского хвостика; несколько раз покачала головой, то ли отказываясь от какой-то мысли, то ли просто устало. Приглядевшись внимательнее, я заметил следы острого недосыпа на её лице. Судя по всему, что-то крайне беспокоило её. Она подняла глаза, должно быть, выискивая взглядом меня; когда это ей удалось, я заметил слезинку, скатившуюся по её пухленькой щёчке. В этот же момент, раздалась трель звонка, напомнившего мелодию песенки Тейлор Свифт из ранних альбомов, и незнакомка достала откуда-то весьма дешёвую старенькую модель телефона. При виде цифр на дисплее, её глаза испуганно расширились, но она усиленно взяла себя в руки и приняла вызов. Я не мог уловить всего, что говорила женщина, и уж тем более не слышал, что отвечал её собеседник, но сообразил, что диалог в любом случае был неприятным и, более того, непродуктивным. Она словно пыталась отговорить кого-то от какой-то затеи, или выйти из игры самой, по крайней мере. Но её участие, очевидно, требовалось, и было уже подтверждено, и отказаться было невозможно. Блондинка несколько раз пробовала найти подходящий повод, и в конечном итоге, у звонящего, кажется, закончилось терпение, потому что он сказал что-то, что заставило женщину побледнеть сильнее и начать извиняться так, будто от этого зависела её жизнь. В какой-то момент, она повысила голос слишком сильно, будучи на эмоциях, и откуда-то из неосвещённого пространства сцены вдруг раздался слабый оклик: - Пенелопа? Молодая женщина перепугано напряглась, затем, прикрыв рот рукой, приглушённо извинилась перед собеседником и отключилась. - С кем ты разговариваешь, дорогая? – старательно громко вопросил прежний голос. – Твой брат уже пришёл домой? - Нет, мама, – отозвалась та, быстро вытирая слёзы и приводя себя в порядок. – Джуниор ведь предупредил, что задержится у одного из одноклассников сегодня, помнишь? Они работают над проектом, он рассказывал нам на днях за завтраком. Джуниор вернётся только к десяти. Я уже уйду на работу к тому моменту. В ходе своего объяснения, Пенелопа перемещалась по пустой сцене, преследуемая лучом. Когда она всё-таки остановилась с левой стороны, безо всякого предупреждения зажёгся какой-то более широкий диаметром прожектор с цветной линзой, и тогда совершенно новый – голубоватый – поток света осветил пространство, где женщина теперь стояла. Там же располагалась и невысокая конструкция одноместной кушетки, состоящей из двух половин, передняя из которых могла подниматься или опускаться по необходимости, позволяя занимающему её человеку принимать сидячее положение, используя механизм. На кровати лежала другая женщина, старше первой. Она выглядела пугающе маленькой и хрупкой. Судя по некоторым характерным чертам внешности, что ещё не истёрлись в результате недуга, она когда-то была хороша собой, и её дочь многое переняла от неё. - Мне всё-таки не по себе, что малыш будет разъезжать по городу на своём велосипеде в столь поздний час, Пенни, – посетовала больная, протягивая руку, и Пенелопа тут же подхватила её и сжала. – Ты уверена, что не сможешь заехать за Джуниором, когда он покончит с уроками, и отвезти его домой до того, как отправишься в больницу? - Тогда я опоздаю к началу смены, мам, – напомнила молодая женщина с сожалением. – Мелкий отлично доберётся сам, он будет в порядке, не переживай, мамуль. Я обещаю, что все вы будете в порядке. – Сказала она, теряясь где-то в собственных мыслях. Встряхнувшись, Пенелопа улыбнулась матери: – А сейчас, разве не время сделать тебе укол?.. Самое время? Не пора ли уже, нет? Курт? – её утомлённый взор снова метнулся ко мне, а губы уже не двигались. – Занавес опустился, Курт, эй. Ангел, очни-ись. - А? – я оторвал плывущий взгляд от сцены, вдруг освещённой и пустой, и попытался сконцентрироваться на Себастьяне, что легонько тряс меня за плечо. – Прости, я, эм, я отвлёкся. Что ты хотел? - Представление закончилось, исполнители откланялись, музыкантам отдали должное. Пять минут назад. – Обозначил парень, усмехаясь не без любопытства. – Я не смог сразу до тебя добудиться. Вечер был настолько захватывающим, да? - Вовсе я не спал, просто задумался! – опроверг я. – Всё было, напротив, очень занятным, я признателен, что мы пришли сюда сегодня. Можем мы, однако, упустить ту часть, где нам придётся остаться на закулисную вечеринку и циркулировать среди толпы пафосных интеллектуалов и их претенциозных поклонников? - И да, и нет, – отозвался Смайт. – Я – один из основателей этого места, помнишь? Это несколько обязывает, и нам нужно будет из вежливости показаться там, чтобы поздороваться с некоторыми людьми, раз уж мы уже здесь. Но это не займёт много времени, не волнуйся, мы тут же уедем, как только с делами будет покончено. - А им не будет достаточно – бьюсь об заклад, огромного – портрета Его Милости Себастьяна Смайта в холле, живое присутствие необходимо? Мне совершенно не хочется идти. – Я не лукавил: было действительно как-то неспокойно. Игнорируя вялую подколку о картине, Себастьян внимательно оглядел меня, явно пытаясь определить причины моей тревожности и их уровень серьёзности; в конце концов, он лишь улыбнулся и просительно потянул меня за руку: - Всего полчаса, мой ангел, окей? Не задержимся ни секундой дольше, обещаю. - Ох, окей. А кто-нибудь, кто интересен мне, будет на банкете? – с надеждой уточнил я, поднимаясь и покорно следуя за Себастьяном к сверкающей лестнице. – Хотя вряд ли… О, конечно же, тебе понадобится встретиться именно с самыми скучными особами здесь, а мне даже нельзя будет держаться в сторонке, потому что ты не упустишь возможности мной покрасоваться, так? - Читаешь мои мысли, украшение вечеринки, – весело согласился парень, оборачиваясь как раз вовремя, чтобы заметить, как я делаю недовольное лицо; Себастьян рассмеялся, подхватывая меня под локоть, вероятно, чтобы придать нам обоим немного ускорения, и уговаривающим тоном проговорил: – Тебе нет нужды принимать активное участие ни в одной беседе, которая тебя не заинтересует. Просто позволь людям находиться рядом, и будь при этом типичным блистательным собой. Это всё, что обычно требуется, чтобы все вокруг стали боготворить тебя. Я такое уже видел, разбираюсь, так что доверься мне в этом вопросе. - Так и быть. Останешься мне должен, – пробурчал я, и Себастьян, склонившись к моему уху, прошептал с многообещающей интонацией: - Ещё как, – прежде чем перед нами отворили двери в просторное фойе, оформленное не беднее, чем иные дворцовые залы. И портрет Смайта на самом виду – действительно был внушительных размеров, а то как же. Беседуя на однообразно бессмысленные темы с разодетыми людьми самого разного пола и возраста, мы постепенно продвигались по помещению; чем глубже в восточном направлении мы уходили, однако, тем сильнее меня кололо ощущение, что следовало мне всё же изобрести достойный повод и настоять на незамедлительном возвращении в Мэнор. Я не понимал, что могло так тревожить меня, пока, возле столика с закусками и душистыми винами в причудливых бокалах из разноцветного стекла, я не заметил странно знакомое лицо. Мне понадобилась минута, чтобы узнать среди изменений внешности человека, с которым прежде имел «удачу» даже состоять в отношениях. Броуди Уэстон, собственной персоной, стоял в компании нескольких человек, позволяя непринуждённо обнимать свою талию элегантному пожилому мужчине, которого я видел лишь вполоборота. В отличие от последней нашей встречи, Броуди выглядел шикарно. Он всегда был хорош собой – даже когда опустился ниже некуда, - но нынче, одетый по последней моде, с аккуратно выбритыми висками и закрывающей левую бровь стильной чёлкой, этот парень смахивал на профессиональную модель. Я, всё ещё ведомый ничего не подозревающим Себастьяном в направлении столика, успел лишь порадоваться в душе за Броуди, который благополучно выкарабкался, и за то, пожалуй, что собственные мои усилия почти год назад оказались затрачены не впустую; когда же я сообразил, что в присутствии Смайта предпочтительнее было бы избежать столкновения с бывшим парнем, тот уже заметил меня и, почти не отводя взгляда, быстро зашептал что-то в ухо своему кивающему спутнику. Моя попытка утянуть Себастьяна с уже проложенного им пути на данный момент стала заведомо провальной. Компаньон Броуди обернулся навстречу нам с улыбкой от уха до уха, и Себастьян улыбнулся тоже, сдержаннее, но не менее колоритно. - Так слухи не лгут, – прокомментировал он, демонстрируя удивление. – Старина Дэнни, в самом деле, оставил своё насиженное местечко в сияющем Мэрилэнде, чтобы почтить присутствием нашу скромную калифорнийскую землю. Должно быть, солнечные бури? - Будет тебе, дружище, я часто выезжаю, – возразил мужчина, цокнув языком. Остальные соприсутствующие, оставаясь пассивными наблюдателями, тихонько вежливо улыбались, прежде чем начать расформировывать группу; Себастьян же скептически хмыкнул, кивая: - Кто бы спорил, но это ведь всё по делам Управления, разве нет? Когда в последний раз ты вот так выбирался, как сегодня? Дэнни, Дэнни. И совершенно забыл о своих друзьях. - Что? Клевета! Иди-ка сюда, – высказался тот и, пожимая протянутую Себастьяном руку, притянул его в крепкое дружеское объятие, которое всегда лишь половина такового, технически. Смайт рассмеялся, хлопая старшего мужчину по спине, оба выглядели довольными приветствием. Покончив с чем, Себастьян сказал, отступая назад ко мне: - Ангел, твоему вниманию – Дэнни Хуэртас; ему кажется, будто он большая шишка в FDA [3], но не позволяй его заблуждениям обмануть и тебя – он просто добряк безо всяких амбиций и очаровательный увалень, чем и подкупает. Я вспомнил имя из газет, но ничего конкретного. Дэнни, воспринявший характеристику с поразительным благодушием, словно именно так сам себя и позиционировал, весело кивнул и тепло пожал мне руку, когда Себастьян продолжил: – Дэнни, это Курт Хаммел, мой ясный ангел, прекраснейшее существо. - Польщён знакомством, – заверил мужчина искренне. – Должен признаться, Курт, я кое-что слышал от общих знакомых, но зная нашего дорогого Себастьяна, мне до конца не верилось, что его столь длительные и серьёзные отношения могут быть правдой. Теперь, однако, я вижу, чем объясняется его преданность, в которой я прежде сомневался. - Тоже очень рад знакомству, – деликатно упуская из внимания поверхностный комплимент, проговорил я, что вызвало секундный промельк самодовольства в улыбке Себастьяна, тут же вернувшей себе прежнюю дружескую насмешку. - Раз уж Дэнни не спешит меня представлять, боюсь, мне придётся бестактно влезть и исправить это упущение самостоятельно, – прерывая следующую реплику Дэнни, заговорил Броуди своим красивым, звучным голосом, напоминая о себе. Я взглянул на него, не понимая сам, от чего предостерегаю его или о чём прошу; в любом случае, он лишь подмигнул мне и, уже преимущественно Себастьяну, закончил незамысловато: – Броуди Уэстон, ничей ангел, но существо тоже не лишённое своего шарма. Хотя, не знаю. Может, это всё загар. И когда он с самым задумчивым видом пожал плечами, я не смог сдержать улыбки. Броуди был точно таким же, когда мы познакомились: отличное чувство юмора, поразительная для нарциссической личности чуткость к настроениям окружающих, безграничное обаяние. Такие вот магнетические люди, вроде Уэстона и Смайта, и собирают вокруг себя десятки преданных сектантов, настолько привлекает сила их личности. Довольно скоро, правда, начали проявлять себя (а потом и стали конкретно преобладать) истерическая ревность и нездоровая подозрительность, но, как я понял затем, это было, большей частью, симптомом более большой беды, что происходила с парнем уже какое-то время, начавшись много раньше знакомства со мной. Мы оба осознали проблему – слава всему, мне не пришлось ни в чём его убеждать особенно долго; Броуди, с содействием с моей стороны, но достиг благословенного понимания, что зашёл слишком далеко. Находится на перепутье. Пришёл час, когда нужно было делать выбор: вверх или вниз, жизнь или смерть. Броуди хватило ума принять правильное решение, принять помощь, что я нашёл и предложил ему. И сейчас, передо мной стоял результат того выбора. Результат ещё не окончательный, конечно, ибо такие проблемы за год не решаются. Но тем не менее. Броуди снова стал Броуди. Что было просто чудесно. - Приве-е-ет! – не удержался я, с лёгкостью оставляя позади не ожидавшего подобного финта Себастьяна и прижимая старого знакомого к себе в коротком объятии. - Курти, хэй, – смеясь, отозвался тот, обнимая меня в ответ и бегло чмокая в скулу тёплыми сухими губами. – Давно не виделись, блестяшка. Рад тебя видеть! - А я рад, что ты в порядке, – шепнул я, а уже через секунду отстранился и, опомнившись, быстро занял своё прежнее место возле Себастьяна. Он смотрел на меня странно. Ах, конечно, как я мог забыть хоть на миг о нашей политике двойных стандартов: это Смайту можно обниматься с давними приятелями налево и направо. Мне же следовало со всем смирением запаковать себя в герметичный скафандр, во избежание любых столкновений с окружающими. Не дай бог, кто-то случайно коснётся меня хоть кончиком мизинца! Что вы. Смертный грех. Не зная, каким ещё способом продуктивнее умиротворить напрягшегося бой-френда, я взял его за руку, намеренно прижимаясь к его плечу, и попытался выглядеть как можно более… его? Без понятия, как это смотрелось со стороны в итоге, но судя по смягчившемуся лицу Себастьяна, вроде сработало. Он улыбнулся мне, пожимая мои пальцы, быстро поцеловал – в то же место, куда Броуди чуточку раньше, - и только затем направил внимание в другое русло. - Счастлив нашему знакомству, – бархатно обратился Смайт к Броуди, и парни обменялись рукопожатием. – Как я погляжу, Вы знаете Курта, …откуда, напомните? - Дела дней минувших, – беззаботно отмахнулся Броуди, сверкая улыбкой. – Сверкающая штучка только пару месяцев как осваивался в этом великолепном городе, но весьма успешно; я – делал всё, чтобы вылететь из колледжа. Ещё успешнее, надо сказать. Какое-то божество решило сыграть мне на руку, обстоятельства сложились идеально, мы встретились, и стали… - …друзьями, – закончил я, вмешиваясь. Нет, я понимал, что моя попытка выглядела жалкой. Но всё было лучше, чем открытое признание истинной природы наших отношений. Себастьян снова перевёл взгляд на меня; в его глазах явно читалась припудренная чем-то необъяснимым забава. Словно моё нелепое стремление сгладить острый угол, вызванный его присутствием, само по себе было умилительным развлечением. Всё равно, что смотреть за первыми безуспешными попытками прелестного малыша стоять на ножках, или в этом роде. Судя по смешливому фырканью Дэнни, вежливо прикрывшему рот кулаком и притворно кашляющему затем, мужчина был поставлен своим кавалером в известность о положении вещей, имевших место в прошлом, и теперь моё нежелание озвучивать правду при Себастьяне воспринималось им легкомысленно и весело. Он объяснял это какими-то моими смешными «тайными мотивами» и, очевидно, не брал в расчёт, что может быть какая-либо реальная опасность. Кто в адекватном уме брал бы, верно? По этой же причине, видимо, Дэнни добавил игриво: - Довольно близкими друзьями, как я слышал. - Практически неразлучными, – хихикнув, присоединился Броуди, снова подмигивая мне. Иногда, видите ли, люди по незнанию просто не способны вовремя дать вам спасти положение. Нет же. Иногда, они из кожи вон лезут, чтобы усугубить его. Чёрт. Чёрт! Мне не достало времени изобретать способ закрыть тему сколько-нибудь безболезненно для всех, потому что Себастьян растянул губы в самой своей чарующей улыбке, галантно склоняя голову, и проговорил: - Всё же редкая удача выпала мне сегодня, повстречать Дэнни с Вами. Ведь Вы себе не представляете, какое это удовольствие познакомиться с кем-то ещё из прошлой жизни Ангела, мистер Уэстон. - ‘Мистер Уэстон’? я тебя умоляю. Мы ведь почти ровесники. Просто ‘Броуди’, пожалуйста, – отмахнулся тот легко, но польщённый тоном обращения. Себастьян именно так действовал на людей. Ну, иногда он ещё стрелял по ним, но это уже частности, кому важно, да?.. - Договорились. Броуди. – Согласился Смайт, продолжив с той же подкупающей интонацией: – Могу я, однако, узнать продолжение истории? Как вышло, что ваши с Куртом пути разошлись? Он никогда не расскажет мне сам, а так интересно послушать. – Сделав кратчайшую паузу, Себастьян завершил идеально: – Если только это, конечно, не является чем-то слишком личным для тебя. В таком случае, я не стану лезть не в своё дело. «О, разумеется, милый. Ты-то не станешь. Как можно!» Броуди, впрочем, ловушки не заметил. Он лишь покраснел слегка, явно не гордясь тем, о чём предстояло упомянуть, но заговорил решительным голосом: - Нет, всё в порядке, я могу обрисовать для тебя картинку, если блестяшка предпочитает скрытничать. Дело в том, – уже обдуманнее, обстоятельнее подбирая слова, начал Броуди, – что где-то посреди нашей дружбы я вдруг сообразил, что только порчу ему жизнь. Я причинил ему немало неприятностей. У меня обострились, хм, проблемы со здоровьем, и я стал только… только обузой для всех, кто был мне дорог. Но Курт не бросил меня, он помог мне найти правильный путь к излечению, как и поступают настоящие друзья. - Воистину так, – согласился Себастьян поощрительно, когда Броуди замолчал на секунду, и Дэнни притянул его к себе поближе в знак поддержки. - Так я нашёл для себя новый старт, но с моей стороны было бы непростительно эгоистично утягивать и Курта за собой. Он всегда был… самым сияющим объектом в любом помещении, если ты понимаешь, о чём я. – На это, Смайт кивнул серьёзно, и Броуди улыбнулся ему одним уголком губ. – Вот поэтому, я должен был отпустить его. Буду откровенным, это признание меня тронуло. Ведь, мысленно возвращаясь к той ситуации, я обычно ощущал некий оттенок вины, сомнения. Сколько бы девочки ни убеждали меня, что я поступил правильно, когда, после переселения Броуди в реабилитационный центр и некоторого времени адаптации на первых порах, мы обсудили с ним ситуацию и решили расстаться, мне продолжало казаться, будто мне нужно было остаться. Хотя не знаю, был бы от меня толк? Во всяком случае, знание того, что Броуди не винит меня за уход из его жизни, более того, что он даже ставил тогда мои интересы выше собственных, – это, несомненно, согрело мне сердце. - Как бы там ни было, всё прошло неожиданно хорошо. – Повествовал Броуди, между тем. – Я весьма неплохо поправлялся. Я очень, очень, очень-очень-очень хотел поправиться. Я до сих пор над этим работаю, не покладая рук. Успел сменить место жительства несколько раз, потому что, как мне кажется, нуждался в чём-то новом. А пару недель назад, та-да-даам, я встретил вот этого замечательного джентльмена, – парень подался к Дэнни и, легонько развернув его лицо к себе, картинно чмокнул в губы. – И всё стало только лучше. Сейчас что-то рано загадывать наверняка, конечно, но прогнозы благоприятные! – оба они обменялись красноречивыми ухмылками. Боковым зрением я заметил, что Себастьян по наитию посмотрел в мою сторону, но у меня не возникло никакого желания ответить на его взгляд. Я лишь послал ему умиротворяющую улыбку, не отвлекаясь, на деле, от собеседников, и проговорил с неподдельным сопереживанием: - Боги, Броуди, как же это здорово, слушать, что у тебя всё наладилось! Я беспокоился за тебя. – Подумав секунду, я добавил хитро, снижая серьёзность признания: – Больше не буду. - Эй-эй, а тут я требую перестать! – тут же полушутливо возразил парень. – Меня глубоко огорчает мысль, что ты перестанешь думать обо мне теперь. Невосполнимая была бы потеря. Смогу ли я с такой жить? - Я почему-то более чем уверен, что Дэнни тебя утешит, – предположил я, и помянутый мужчина расхохотался, пока Броуди, напротив, театрально расстроено качал головой: - Но это разные вещи! Дэнни – лучше всех на свете и благороднее, он моя опора, знаешь, этакая неколебимая скала. Сверкающая штучка вроде тебя, с другой стороны… настоящие сверкающие штучки же встречаются всего раз в жизни, Курти! Лишиться такой – всё равно, что своими руками разбить самую яркую, неповторимую, восхитительную мечту. Вон, я уверен, Себастьян точно знает, что я пытаюсь сказать. Себастьян… Молчащий на протяжении последней составляющей разговора, всё ещё держащий мою руку и расслабленно поглаживающий при этом тыльную сторону моей ладони своим большим пальцем, отстранённо улыбающийся, с нечитаемыми мыслями. Этот Себастьян. Хо-хо. Можно было смело давать голову на отсечение – он знал. - Отчего всё-таки всем так нравится давать мне прозвища, никогда не постигну, – вздохнул я тихонько, больше для Себастьяна, чтобы он не чувствовал себя исключённым – не из беседы в общем, а, скорее, из конкретно моего фокуса. Два ответа, сардоническое «Ума не приложу, Ангел» и исполненное необидного поддразнивания «Таков твой удел, блестяшка», пришли одновременно. - Мы пробудем в городе ещё полторы недели, – вспомнив, огласил Броуди затем, и Дэнни покивал в подтверждение, явно следуя ранее предложенному его парнем, но не против собственной охоты: - Было бы мило, если бы у вас нашлось время встретиться ещё вчетвером. Как ты думаешь, Себастьян? На какой-то почти неуловимый миг ладонь, сжимающая мою, чуть дрогнула, едва заметно, прежде чем снова полностью расслабиться. Себастьян качнул головой: - Звучит, как очень хорошая идея. Я рад пообщаться с тобой, Дэнни, ты нечастый гость в наших краях. Более того, Броуди – просто очаровательный собеседник. Да и Ангелу, думаю, захочется ещё повидаться с давним другом. Я прав, любовь моя? Он был прав, но идея всё равно была далека от чего-либо хорошего. Прямо противоположна всему хорошему, если бы мне позволили высказаться откровенно. Пока я пытался придумать правдоподобный и вежливый повод отклонить предложение, Броуди, видимо, приняв моё молчание за присоединение к общему мнению, радостно заговорил: - Будет очень весело, Курти, почти как в старые добрые времена, только теперь… вместе с нашими ухажёрами, в довесок! Кто бы мог подумать, как карта в итоге ляжет, да? Так мы соберёмся в уютном месте, ты расскажешь мне, что с тобой приключилось за минувший год. Ты ведь выступаешь всё ещё, нет? То есть, я просто потерял возможность отслеживать твою деятельность. Поначалу-то, знаешь, Рори держался на связи со мной. Китти, Юник и остальные у тебя в клубе имели на меня зуб, потому что, хм, ну. Я вёл себя как последняя сволочь, особенно по отношению к тебе, прямо у них на глазах, да? – виновато припомнил Броуди, но тут же снова переключился на мажорные ноты: – Но вот Рори никогда не держал на меня зла! К тебе, конечно, он меня больше и на шаг не подпустил бы, пока я ‘окончательно не встану на путь исправления’, как он это называет, но в целом, он до сих пор очень хорошо ко мне относится. Как тебе такая рекомендация, ха?.. Мы вели переписку довольно долго, но, не знаю, где-то в конце марта я получил последний имэйл, и с тех пор – ни слова. Так что, я теперь без понятия, где ты работаешь. И мне нужны от тебя все последние новости… Я мог лишь моргать, не в силах вымолвить ни слова. Теперь, рука Себастьяна уже не дрожала; его пальцы крепко впились в мою ладонь, помогая мне выстоять. В какой-то степени, я был даже рад этому: болезненное ощущение не давало мне потерять концентрацию на реальности. Я мог остаться…собой, удержаться на плаву. Чисто инстинктивно, я сжал руку Смайта в ответ, и он потянул меня ещё ближе, хотя мы и так стояли вплотную. Мне понадобилось время, чтобы вернуть самообладание. Попрощавшись немного погодя, в разной степени и по разным причинам довольные этой встречей, мы разошлись, и, наконец, Себастьян сказал, что мы можем уйти. Аллилуйя. На коротком пути к автомобилю, он шутливо заметил, видимо, разряжая обстановку, по его мнению: - Кто-то мог бы упрекнуть тебя в непоследовательности, мой ангел. - По поводу? – подозрительно уточнил я, подыгрывая без души. Себастьян приобнял меня за плечи, разводя свободной рукой: - Гляди, дома ты устраиваешь марши протеста, настаивая на том, чтобы проводить время снаружи. – При нашем приближении, Сэм открыл для нас дверь авто, а Хозяин, не удостоив его и взглядом, продолжил своё рассуждение, помогая мне первому забраться в салон: – Но настойчиво требуешь вернуться в Мэнор, когда мы действительно выезжаем в свет. Отсюда вопрос. Где здесь логика, которую я упускаю? Оставшись преградой на пути Себастьяна внутрь, я поднял к нему лицо с самым честным выражением и невозмутимо отозвался: - Да, тут просвечивает некое противоречие, согласен; но этим дело не заканчивается. Ведь знаешь, что заметил я? – Смайт покачал головой, улыбаясь мне сверху вниз в ожидании, и я продолжил: – Гляди, с одной стороны, ты настаиваешь, что хочешь моего участия, какой-то тёплой реакции. С другой стороны, тут же устраиваешь на важные темы подобные неуместные юморески, на раз, – я щёлкнул пальцами, для пущего эффекта. – Отсюда вопрос. Как до дома будет добираться парень, которого не пустят в машину за умничанья? И здесь я пересел, как следует, захлопнул дверь в салон и сменил положение фиксаторов на регуляторе от пассажирского сектора. Не так чтобы я мог как-то реально запереться от Смайта, но важна была идея. Видимо, провинившийся по мелочи бой-френд умел понимать это. Отсмеявшись и вежливо подёргав рычаг ручки для начала, Себастьян скромно и просительно постучался в тонированное стекло окошка. - Эй, Ангел? Курт, сокровище, открой дверь, пожалуйста? Я был не прав. Я обещаю больше не высмеивать забавные вещи, что почему-то так значительны для тебя. Ну, не слишком много и часто, по крайней мере. Даю слово. Впусти меня? Сэм. Сэм, скажи ему. Сэм, понимая ситуацию и включаясь не без развлечения, влез на водительское сидение, откуда повернулся ко мне и, состроив самые жалобные щенячьи глазки, присоединился к сожалениям своего хозяина. Несмотря на многие факторы, это было действительно уморительно, потому что Сэм умел вызвать улыбку своими ужимками, так что скоро я уже смеялся, отмахиваясь от водителя и прося прекратить атаку. - Только на моих условиях, – довольно напомнил тот, и я, сдаваясь, всё-таки демонстративно сам убрал фиксатор и открыл дверь. Чем Себастьян незамедлительно воспользовался, проскальзывая в салон ко мне. - Нечестно играешь, Смайт. – Указал я, кивая в сторону невинно насвистывающего Сэма, заводящего двигатель. Себастьян пожал плечами: - Я просто своевременно и умело прибегаю к оружию, которое имею на руках, вот и всё. Это мой дар, если хочешь. – Это я не прокомментировал, и парень, развернувшись в мою сторону, заговорил снова. – Но, правда, родной. Ты был сам не свой, с самого антракта. Знаешь, если бы я знал тебя чуть хуже, я бы подумал, что тебя так выбила из колеи та ерунда насчёт Дастина. Но я тебя хорошо знаю. Так в чём дело? Я не мог сформулировать и передать ему точные причины, но, что же. Себастьян, по крайней мере, не имел иллюзий касательно того, будто способен заставить меня ревновать или убиваться по пустякам. Это было странное проявление реализма со стороны человека, который жил, навязывая миру сосуществование с его фантазиями и искажёнными представлениями. Интересное исключение. - Это трудно объяснить, – проговорил я, в конце концов. – Я радовался поездке, ты должен мне верить, до сих пор радуюсь. Было хорошо выбраться из Мэнора на целый вечер. И мне действительно понравилась опера: недурной сюжет, великолепное исполнение. Но у меня возникло… дурное предчувствие, если можно так выразиться. Поэтому я и захотел уехать. - Но из-за меня мы задержались, – будто гадая, подхватил Себастьян, – и встретили твоего дорогого друга Броуди. - Перестань говорить слово ‘друг’ таким тоном, – с лёгким раздражением попросил я. Ну сколько можно было, в самом-то деле. - Каким тоном? – чрезмерно легко переспросил Себастьян; без промедления, Сэм привычно потянулся за наушниками и быстро обособился от нас. Я же взглянул на своего сожителя с крайне доходчивым выражением: - Ты прекрасно знаешь. Со стороны почти не заметно, но в твоих устах звучит так, будто кто-то совершил какое-то страшное преступление, и теперь его нужно безотлагательно колесовать, предварительно оскопив. Так вот. Перестань использовать этот тон. Мне от него не по себе. - Прости, это не намеренно, и я буду стараться избегать подобного по возможности, – Себастьян коротко опустил голову, признавая вину лишь за то, что доставляет мне некие непонятные ему, но всё же нежелательные неудобства. Затем, он снова открыто взглянул на меня, перекрещивая руки на груди и усмехаясь. – Но Броуди Уэстон. Любопытный экземпляр, я нахожу. И ни на секунду не поверю, что вас связывала лишь нежная дружба. Чёрт, да он был бы кретином, окажись оно так! - Тебя послушать, каждый непременно должен быть от меня без ума, – фыркнул я. Себастьян промолчал выразительно. – Хочу сказать, почему ты не допускаешь мысли, что мы могли с ним просто близко общаться, дружить, чисто платонически? – Себастьян промолчал ещё выразительнее. – Жизнь не сводится только к влюблённости и страсти, Смайт, обнови свои источники. Люди ещё и духовное родство друг с другом испытывают! - О, я в курсе. – Парировал тот напористо. – Я сам привязан к тебе духовно. А помимо этого, ещё и романтически, и физически. Комплексно, видишь? Это, я полагаю, есть то, как ангелы влияют на простых смертных. Как ты влияешь на простых смертных. На меня. И, я больше чем уверен, на Броуди тоже. ‘Сверкающие штучки встречаются всего раз в жизни’, серьёзно? Он мог бы быть более очевидным, только если бы всё это время носил прядь твоих волос в кулоне… - Окей, хорошо, ты так хочешь знать, я тебе скажу: мы встречались тогда, ты доволен? Да, мы с Броуди недолго встречались, а потом расстались, и я начал всё заново, потому что жизнь, видимо, ничему меня не учит, и затем однажды я встретил тебя, и теперь я сижу с тобой в этой дурацкой машине, и оставь меня в покое! - Воу, Ангел, ш-ш-ш! Сколько эмоций по такому малозначительному поводу, – противно миролюбивым теперь тоном проговорил Себастьян, шутливо обмахивая меня рукой. Я вполсилы стукнул его по запястью, чтобы перестал паясничать. - Это оттого, что ты такой невыносимо доставучий. – Всё ещё сердито процедил я. – Почему ты никогда не можешь просто оставить что-то? Нет, ты будешь напирать, проводить бесконечные допросы, доставать и доставать меня. - Опять же, это было бы можно легко избежать, если бы ты сразу отвечал мне по-человечески, а не заставлял выуживать информацию, – предположил тот, и я нахмурился сильнее: - Это что же, значит, всё снова по моей вине, и ты не собираешься прекращать делать так?.. Себастьян лишь улыбнулся мне самой бесконфликтной, но нисколько не уступчивой улыбкой вместо толкового ответа, и я закономерно обиделся, упрямо промолчав почти весь остаток пути до Мэнора. Смайт, впрочем, не слишком меня дёргал, чтобы вытащить из состояния бойкота, он считал, что тот незначителен и закончится быстро – без его усилий. Парень просто достал телефон, на котором начал быстро набирать что-то, почти даже не глядя в экран, но легко пояснив мне, словно я уточнял: - Нужно узнать кое-что у ребят. – Что-то подсказало мне, что речь о ком-то из Соловьёв, и я невольно сглотнул несколько нервным движением, которого Себастьян не заметил, напевая приятный медленный мотив песни Texas и то и дело посматривая в мою сторону. Когда Сэм вырулил за ворота на дорожку к парадному входу, я поспешил выпрыгнуть из машины до того, как у него или, пуще того, Смайта будет возможность открыть мне дверь. Почему-то не хотелось этого допускать. Вместо этого, я первый отправился к дверям, и если бы не плавно прозвучавший оклик Себастьяна, я ушёл бы в дом, не озаботившись местонахождением спутника. Но Себастьян окликнул, и я заставил себя дождаться его. В это время, затормозили на отдалении две крупные машины сопровождения, и из одной из них, передавая какое-то распоряжение по гарнитуре в ухе, показался Дэйв. Подумав секунду, я усмехнулся еле заметно и, зная какую реакцию это вызовет, помахал ему рукой с самым ангельским видом. Мужчина, чуть опешив, уставился на меня, а его рука, словно выполняя собственную волю, начала подниматься вверх – бьюсь об заклад, для ответного жеста. Прежде чем это случилось, однако, Карофски пришёл в себя и, преувеличенно насупившись, быстро продемонстрировал мне средний палец. Смайт засвидетельствовал этот обмен любезностями, погрозил кулаком сконфуженному телохранителю, тут же притворившемуся крайне занятым, а затем с деланным вздохом попросил меня: - Перестань дразнить его, Ангел. Я знаю, что он тебе не по душе, но… - Ты ошибаешься, я ничего против него не имею, – прервал я, наслаждаясь выражением быстро промелькнувшего удивления на его лице. – Более того, это у нас, оказывается, так выражаются приятельские чувства. Каждый ведь демонстрирует привязанность, как умеет. Вот Карофски, скажем, постоянно бурчит на меня и ругается, а я, в свою очередь, довожу его до ручки. Уж так мы друг другу дороги. - Вот оно что, – с умеренной заинтересованностью прокомментировал Смайт. – Буду знать. Ллойд на входе уточнил, нужно ли отдать какие-нибудь распоряжения на кухни или иной прислуге, но Себастьян удостоил его лишь отмашкой руки в стиле «Вольно», и дворецкий тут же профессионально растворился где-то в оставляемых позади коридорах. Мы со Смайтом уже почти добрались до спальни, не отвлекаясь на какие-то дополнительные цели, поэтому я почти робко спросил, не собирается ли Себастьян дождаться результатов своей переписки с подручными. Если бы что-то, связанное с работой, отвлекло его сейчас, у меня был бы шанс лечь спать в одиночестве и мире, а потом, я притворялся бы спящим, даже если бы мне к горлу приставили нож. Но Себастьян ответил крайне учтивым тоном: - Нет, думаю, я тоже буду уже готовиться ко сну. Впрочем, я с большим интересом послушал бы, как ты рассказываешь мне сказку на ночь. Что-нибудь занимательное, о твоих отношениях с мистером Уэстоном. - Боги, ты никогда не уймёшься теперь, да? – застонал я в отчаянии, тормозя на пороге нашей комнаты. Себастьян мягко подтолкнул меня в спину внутрь и прикрыл дверь за нами. – Просто оставь его в покое! - Я его пока и не беспокоил, – заметил Смайт с многозначительной улыбкой, от которой мне хотелось пятиться и прятаться за ладонями. – Мне любопытно, однако, с чего всё-таки ты решил развести вокруг вашего общего прошлого такую секретность? - Да именно с того, что я знал, как ты отреагируешь. Себастьян сложил руки в карманы брюк и принял намеренно простодушный вид. - А как я реагирую? – спросил он, изумлённо глядя на меня по-детски чистыми глазами красивейшего цвета весенней листвы. Сражённый зрелищем всего на миллисекунду, я моргнул. - О-о-о, я бы поверил тебе, – кивнул я после паузы. – Ты очень, очень убедительный, Себастьян, бесспорно, и я обязательно тебе поверил бы. Но угадай, что я предпочту этому? Выпрыгнуть из этого окна прямо сейчас. Умереть я, конечно, не умру, но ущерб себе нанесу, скорее всего, немалый. И это будет куда более рациональным поступком, чем верить тебе, ты не считаешь? - Как-то больно радикально. Не могу согласиться с тобой, прости. – Улыбчиво отказался Себастьян, но, беря меня за руки, словно невзначай развернул нас так, чтобы стоять у меня на пути, как если бы всерьёз рассматривал вероятность осуществления упомянутого мной прыжка. Такими темпами, от меня и впрямь скоро начнут прятать острые предметы, имеющиеся в доме. Я фыркнул, но парень, почти рассеянно поцеловав меня в скулу (будто – подсознательно – то фамильярное прикосновение Броуди по-прежнему не давало ему покоя), заговорил, возвращаясь к ранней теме: - Так почему, напомни, вы двое тогда всё-таки разбежались? - Убейте меня на месте, – пробормотал я, а Себастьян продолжил, рассуждая: - Броуди называл это последствиями его таинственных ‘проблем со здоровьем’, что прозвучало странно. В его истории вообще осталось множество белых пятен. У меня есть одна догадка, конечно, но я предпочёл бы знать наверняка. Услышать от тебя. - Ну, этого не произойдёт, – отрезал я, безуспешно попытавшись отнять руки; пальцы Смайта чуть сильнее сжались вокруг моих, и пусть на этот раз в этом не было никаких положительных сторон, я всё же оставил это без внимания, сосредоточившись на главном: – Это его личное дело, не твоё. Е-г-о. Касается лишь Броуди и тех, кого он сам считает нужным посвятить в детали. Ты в их число, видимо, не попадаешь. - То есть, ты мне правды не расскажешь. – Спокойно как бы подытожил Смайт, не переставая улыбаться. Стараясь не терять собственного спокойствия, я как можно увереннее подтвердил: - С моей стороны было бы не этично и просто нечестно поступить, как ты просишь. - Хорошо. Анг… О, дай мне секунду, – услышав телефонную трель, Себастьян неохотно отпустил меня и отвлёкся на входящий звонок, не сводя с меня взгляда, как у него уже входило в традицию: не переставать смотреть на меня ни в каких обстоятельствах. Он внимательно выслушал собеседника, несколько раз кивнул с удовлетворённым видом и, в конце концов, коротко поблагодарив, отключился. - Итак, наш разлюбезный Броуди Уэстон, как я и подозревал, провёл полгода в реабилитационном центре для наркозависимых, куда его устроил ты. Ситуация проясняется, не правда ли? Я воззрился на Себастьяна, онемев на мгновение от подобного откровенного нахальства, а затем воскликнул, обвинительно и устало: - Как тебе не стыдно! Это конфиденциальная информация. Чёрт возьми. Ты должен прекратить лезть в закрытые документы других людей по одному лишь неуёмному любопытству, это мерзко и недостойно порядочного человека. - Ты не прав на мой счёт, ангел мой. – Рассудительно оспорил Смайт, как ни в чём не бывало. – Всё зависит от того, как я намерен воспользоваться полученной информацией. Вот если бы я планировал обратить её во вред твоему другу, тогда – да, разумеется, заслуживал бы всех нелестных слов, что ты адресовал мне. - Но ты не планируешь? – озабоченно уточнил я, когда Смайт не продолжил. Он поглядел на меня снова открытым взглядом человека, которому нечего скрывать: - Кем ты считаешь меня, Курт? - Боюсь, что Себастьяном Смайтом, – вздохнул я. Себастьян позволил ухмылке вернуться на лицо, и я кивнул: – Да, о чём я и говорю. - Будет тебе, любовь моя, я не настолько беспринципен и безжалостен, чтобы бросаться на людей лишь за то, что они знали тебя когда-то довольно близко. – Пожал плечами Себастьян и, после идеальной коротенькой паузы, как второстепенную мысль, не стоящую большого внимания, присовокупил: – А к слову, насколько именно близко, м? Конечно, подобного рода факты ни в одной официальной базе данных, должно быть, особенно-то не встретишь, - подумалось мне почти злорадно, но вслух я лишь размеренно и с достоинством покачал головой: - Джентльмены о таких вещах не говорят, помнишь? Себастьян чуть сощурился на миг, но затем рассмеялся и, похлопав меня по предплечью расслабленным жестом, отозвался: - Да брось, к чему снова секретность? Ты можешь смело рассказать мне. Видишь, я же совершенно адекватно ко всему отношусь, не крушу вещи в приступе ревности, не подсылаю к любителю сверкающих штучек ассасинов с удавками. Я – образцовый понимающий бой-френд, дай мне небольшой кредит доверия, а? Я ведь задал простой вопрос, только и всего. Ну да. Естественно. А ещё, солнце встаёт на западе. Никаких сомнений, всё так. - Ты не задаёшь простых вопросов, – напомнил я. Себастьян фыркнул несогласно, но позволил мне продолжить: – И я не считаю нужным отвечать на них, в любом случае. Ты сегодня уже достаточно поиздевался над приватностью частной жизни Броуди Уэстона. - Да что я такого сделал, – пробурчал Себастьян, подходя ближе и с полушутливой обидчивостью утыкаясь носом мне в шею над воротником рубашки. – А вообще, – так же негромко произнёс он, не отстраняясь ни на миллиметр, – твоё молчание на этот счёт – уже весьма красноречивый ответ. И ты его выгораживаешь. Будто он того стоит. Он, который наверняка был с тобой, и не дорожил этим даром, как ему следовало бы. - Смайт, услышь меня, пожалуйста. Давай оставим эту тему. - Но это касается ТЕБЯ, как я могу оставить, не разобравшись? – возмутился он. Я недоумённо склонил голову к правому плечу, воззрившись на парня со всем непониманием, какое смог воплотить: - И что тебе это даст?? - Я должен знать, – убеждённо ответил Себастьян. – Если этот человек притрагивался к тебе… - То? Велишь отрубить ему руки? – не выдержав обрушившегося молчания со стороны внезапно ушедшего в себя парня, потребовал я, прежде чем прикусить язык. Для кого-то подобные высказывания были обычными выразительными образами. Для Себастьяна такая фраза могла послужить неплохим идейным вдохновителем. Мне срочно нужно было перенаправить диалог в иное русло, а Смайт ведь прямо напрашивался на отповедь, так что, намеренно ровно и отрывисто, я выговорил: - Раз уж тебе так не терпится обсудить, кто с кем когда-то спал, я удружу тебе в этом. Ведь мне, знаешь ли, тоже несколько любопытно кое-что насчёт прошлого. Как, задаюсь я вопросом, ты ухитрился основать и развить свой бизнес до таких глобальных масштабов, если, как складывается впечатление, всё, чем ты занимался до меня, это лишь лишённый всякого подлинного смысла секс с каждым, кому достанет неосторожности лечь с тобой? - Что ты имеешь в виду? – с удивлением (и на этот раз, кажется, неподдельным) посмотрел на меня Себастьян, приотодвигаясь на полшага. - Старина Дэнни Хуэртас, – пропел я ядовито. – Думаешь, я не догадался? И он лишь дополнительный пункт в списке из тех твоих бывших единичных партнёров, кого я лично знаю. Страшно вообразить количество неизвестных мне мужчин. - Серьёзно, с твоей интуицией тебе бы в лотерее числа угадывать, – без настоящего юмора в голосе отшутился Смайт, дискомфортно переминаясь с ноги на ногу, прежде чем принять новую, нисколько не оборонительную, но стабильную позу. – Ангел, выслушай меня. Важно, чтобы ты уяснил, как оно есть. Дэнни незначителен. Когда мы с ним познакомились, я только начинал поднимать SSF на какой-никакой уровень, а он был всего лишь мелким чиновником среднего возраста, с апатичной женой и проблемным сынком. Дэнни тогда был на пике усталости и путаницы, что делало его уязвимым: он много лет жил чужой жизнью, прикрываясь своим хилым браком, как дырявым щитом, и у него ничего не получалось. Но я понял, что, придав ему ускорения в нужном направлении, можно получить добросовестного союзника, поэтому я решил натолкнуть его на мысль о выдвижении на повышение, помог ему материально, когда он затеял-таки кампанию перед выборами на новый пост. Всё шло удачно. Но мне было интересно и другое. Далеко не сердечным интересом. Я видел, помимо прочего, и его терзания, знаешь. Слабость. Он всю жизнь подозревал, кем он являлся, в чём на самом деле нуждался. И это явно была не его безразличная ко всему вокруг жёнушка. Так что, я соблазнил его. Это удалось быстро. И, ты прав, совершенно бессмысленно. Я переспал с ним раз, и больше даже не вспоминал об этом. Для Дэнни, однако, это многое значило. Он начал новую жизнь, наконец, приняв себя таким, каким всегда был. С тех пор мы приятельствуем. Такова история одного пункта из моего списка. Я лишь молю небеса, чтобы ты не осудил меня сегодня за ту роль, что я сыграл в своё время в жизни другого человека просто потому, что мне пришла в голову такая блажь. Я не нашёлся, как ответить на то, что услышал: меня разрывали довольно-таки противоречивые эмоции, строго структурировать которые было сложно. К тому же, оставалось не вполне ясным, отчего Смайт решил быть таким откровенным. Ведь, с учётом моей непосвящённости в вопрос, он мог подать этот прошлый эпизод как угодно, выставить себя в максимально положительном свете. Но он дал мне для размышлений именно эту версию. Правдивую, если спросите моё седьмое чувство. Так на что Смайт нацеливался, когда делился со мной? Хотя, опять же, это было и не самый большой проступок в его жизни. Стало быть, признание в этом передо мной не должно было быть чем-то судьбоносным. - Мои былые похождения – то, чего я не в силах отменить теперь, хотя, уверяю тебя, от всей души желал бы это сделать. – Продолжал Себастьян, наполняя задумчивую тишину. – Поверь, если бы я с самого начала знал, что жизнь приготовила мне тебя, родной мой, я жил бы совершенно иначе всё то время, что вело к тебе, и никогда не поглядел бы в сторону любого другого парня. Но я не знал. Более того, я и помыслить не мог, что окажусь способен чувствовать к кому-то любовь, особенно столь сильную. Я прежде не знал даже привязанностей, Курт, и тут вдруг ты! – он одарил меня тёплой и удивительно доверчивой улыбкой, прежде чем посерьёзнеть, возвращаясь к основной теме своей речи: - С ранней юности я воспринимал секс лишь как источник физического удовольствия. Или способ наиболее легко прийти к определённой цели. Или рычаг давления на личности, чьими чувствами мог таким образом манипулировать в свою пользу. Но всё это никогда не имело ни грамма действительного смысла – только привычная механика приятного процесса, не более того. Ничего общего с тем, что я испытывал, когда занимался любовью с тобой. Моей «личной жизни» попросту не существовало, пока ты не появился. Слушая слова Себастьяна, странно напоминавшие манеру некоей исповеди, я не мог не ощущать сочувствия, чёрт бы меня побрал. В конечном итоге, это не Солнышко, и не кто-либо ещё, кроме меня самого, делали всю работу, размягчая моё сердце ко всем подряд; даже к тем, кто совершенно того не заслуживал, рассуждая объективно. Я, почти против воли, живо разделял то чувство пустоты, что простиралось на протяжении многих лет духовной изоляции в определённых уголках перекуроченной души Себастьяна. И не мог оставаться сколько-нибудь равнодушным к этой беде, даже стараясь оставаться беспристрастным. Себастьян же вздохнул, расправляя плечи, и заговорил снова с каким-то новым чувством: - Когда Хантер впервые предложил пойти в одно местечко, что волею случая открыл для себя за пару месяцев до того, чтобы провести время в новой обстановке, к которой никто из моего окружения не привык, я, буду честным, не испытал никакого восторга от идеи. Это казалось бесполезной тратой времени. Глупостью. Что за впечатления я мог получить в той дешёвой скучной дыре? Но Хантер, ты его знаешь, он продолжал настаивать, раз за разом поднимал эту тему, и со временем я был готов согласиться на что угодно, лишь бы он уже заткнулся. – Здесь, я усмехнулся, не удержавшись, даже и зная, к чему шло повествование; Себастьян кивнул мне, понимающе улыбаясь моей реакции. – Я ничего от этого похода не ждал. С другой стороны… В какой-то степени, можно сказать, я был к этому не готов. Оказался полностью застигнут врасплох. Моментально. - Мы с друзьями смогли выбраться в тот вечер лишь ближе к закрытию, Хантер брюзжал, что мы пропустим всё самое интересное, я лишь смеялся над его нетерпением. – Припомнил Смайт, и я не мог не вспомнить тоже, как сам Кларингтон пересказывал мне события того вечера вместе с предысторией, с его собственной точки зрения. При наложении обеих услышанных на мою собственную версию – получалась прелюбопытная, достойная траурной минуты молчания штука. – Потом, когда темнота на крошечной сцене вдруг рассеялась, пришёл абсолютный свет. Это ты стоял там. Я увидел тебя, я тебя услышал, я был не в силах… Знаешь, как о таких моментах пишут в пафосных книгах? Всё изменилось навсегда, и уже никогда не станет прежним. И это, как ни банально, соответствует истине. В первую минуту, я был… шокирован настолько, что даже с мыслями собраться не умел. Это ведь совершенно мне не свойственно. А затем, ко мне снизошло понимание, простое и ясное, и для нас всё было решено. Ведь ты тоже меня увидел. Ты позволил мне не только найти тебя, но и сохранить. Ты разрешил мне полюбить тебя. Оказалось лишь делом времени, чтобы я назвал тебя своим. Мне жгло гортань – так хотелось возразить, - но нечем было. Ибо я отлично помнил то первое время. И нелепо было лгать об этом. Уж точно не Себастьяну, очевидцу и участнику. - Я не вижу никакой связи между собой нынешним и той жизнью, что вёл до тебя. Только ты имеешь значение, Ангел. Ты – целая вселенная. Ничего кроме тебя. Никого. На этом, Смайт смолк. Я дослушал его, так ни разу и не вмешавшись, несмотря на собственные эмоции, на мучительное желание прервать Себастьяна, возникавшее время от времени; желание оставить всё это невысказанным – не имеющим ко мне оправданного отношения. Но я сдержался и предоставил ему это право – лишить меня последней непричастности к его всепоглощающим чувствам. Мои переживания прямо сейчас не рассматривались даже мной, в связи с тем, что на кону, я осознал, стояло нечто более важное. Не много не мало, спасение жизни. Осторожно, будто выбирая незримую дорогу по тончайшему, грозящему вот-вот расколоться прямо под ногами льду, я заговорил, после некоторого колебания положив ладонь Себастьяну на плечо: - Я понимаю. Насколько это в моих силах – я тебя понимаю. И я нисколько не осуждаю твои прежние связи. Сгоряча я наговорил неприятных вещей, которых на самом деле не думаю. Ведь твой образ жизни до нашего знакомства меня не касается. Слышишь меня? Прошлое – в прошлом. Мы все имеем позади свою историю, я всегда так считал. И сейчас я прошу только, чтобы и ты отнёсся с пониманием к моей. В лице Себастьяна проявилась едва заметная тень неудовольствия, но я лишь подступил ближе, касаясь и другого его плеча, сглаживая эффект любых приносящих ему дискомфорт слов. А таких, я не мог не сознавать, должно было прозвучать немалое количество. - У меня тоже до тебя были мужчины; я ведь с самого начала не стал скрывать от тебя этот факт. И, раз уж мы сейчас честны друг с другом, мне хотелось бы надеяться на проявление ответного снисхождения с твоей стороны. Ты сказал, что не можешь отменить ошибок, совершённых когда-то в прошлом. Стало быть, я могу сделать нечто в этом роде за тебя. Я обещаю, что с этого момента мне нет дела, кто у тебя был раньше. Ты никогда не услышишь от меня ни слова упрёка или издёвки. - Ты слишком добр ко мне, мой ангел, – пробормотал Себастьян, вновь глядя на меня с тем же завороженным видом, что и когда я пел. Я качнул головой отрицательно: - Нет, я просто стараюсь сделать твою жизнь легче и лучше. Это то, что близкие люди делают друг для друга. Ты смог бы сделать такое же для меня, Себастьян? - Что угодно для тебя, – с готовностью отозвался тот, и я понял, что всё пока сделал правильно. Теперь настал подходящий момент для достижения конечной цели предпринятых мною нынче мер. - Тогда, пожалуйста, забудь о Броуди Уэстоне. Он был со мной давным-давно, но это уже всеми забыто и нисколько не существенно. Теперь, ты сам его видел. В нём нет никакой угрозы. Он проделал такую большую работу, сумел наладить свою жизнь после колоссальных трудностей. Он перебрался в Мэрилэнд, далеко отсюда, куда вернётся по окончанию отпуска. И он, очевидно, по уши влюблён в Дэнни, который полностью отвечает на его чувства. Так я заклинаю тебя, оставь, как есть. Оставь Броуди. Себастьян помолчал немного, зачем-то всматриваясь в мои глаза. - Ты просишь за него? – спросил он, наконец, и я, в некотором роде, ждал подобного: Смайт обязан был усложнить для меня задачу. Так что, без подозрительной торопливости или излишней эмоциональной вовлечённости, я ответил так, как казалось безопаснее всего: - Нет. Я прошу ради себя. Если ты распалишься, не послушаешься меня и сорвёшься на Броуди… Это ведь будет моей виной тоже. Моей очередной неискупимой виной. А моя чаша и без того переполнена. Как, ты полагаешь, мне продолжать жить со всем этим грузом на моей совести?.. Видишь? Ты сделаешь хуже, прежде всего, мне, если навредишь Броуди. Разве ты допустишь, чтобы я снова страдал? Пусть и в этот раз я провернул всё не самым безукоризненным образом – в конце концов, я никогда не был мастером манипуляций, - это всё же вышло ладнее и успешнее предыдущих моих топорных попыток влиять на Смайта. Моя мягкость явно возымела нужный эффект. Сомнения Себастьяна касательно контрдействий на появление на горизонте Броуди теперь явно укоренились в настоящую неуверенность; сердцем, Смайт действительно не желал принести мне боли, и – самое поразительное – был готов ради меня на всё, как и предполагала Тина. А я, согласно её же предречению, был способен, при должной ювелирной внимательности, умении и ловкости, влиять на его тёмные порывы. Отточив этот навык, я мог бы сделаться практически всемогущим. Главная беда была в том, что мне того совершенно не хотелось. Но, как показала практика, пока Смайт не отпустил меня по собственной воле, у меня не было возможности уйти. Так что, вероятно, мне следовало подумать, способен ли я своевременно и умело прибегать к оружию, которое сам имел на руках. Сколь бы неприятно не было участвовать в подобном, даже ради благих целей. Самые большие опасения на данный момент, во всяком случае, внушала мне мысль о подразумеваемом за мной незнании. Себастьян ведь был виртуозом в поисках лазеек. Он мог согласиться со мной, удержаться от импульсивных поступков и не натворить дел у меня на виду, в отличие от тех ‘просчётов’, что он допустил с “Irish cream”, Шугар или, скажем, Адамом. Тем не менее, Смайт по-прежнему имел ресурсы и сообразительность организовать решение своих проблем так, чтобы я, по идее, оставался в неведении, как в случаях с Юник и Дьюком. Ведь, если бы не сны и знамения, я никогда не узнал бы всей правды об их участях. И по смайтовой уникальной логике, подобный обходной маневр не был бы даже как таковым нарушением любых данных мне по этому поводу обещаний. Так или иначе, оставалось лишь уповать, что даже у Смайта достанет совести не опускаться до того, чтобы лукавить прямо передо мной таким фатальным образом. С него сталось бы, конечно, но мне всё же хотелось верить, что мои попытки влиять на него благотворно имеют шанс полноценно воздействовать на ситуацию. - Ты можешь пойти мне навстречу в этом? – тихо спросил я, подаваясь ближе к Себастьяну, чтобы он полностью ощущал меня рядом, стабильно и доступно, чтобы у него не появилось и тени сомнения, будто кто-то ещё беззастенчиво претендовал на меня. – Можешь дать Броуди Уэстону спокойно жить? Себастьян медленно кивнул раз и другой: - Пусть живёт, – после чего повторил с некоторой фанатичной убеждённостью в поверхностно рациональном тоне: – Это не из-за него. Для тебя. - Я очень это ценю, – выдохнул я с облегчением. В итоге, любой согласится, что подобное завершение переговоров в миллион раз краше, чем зловещее ‘Посмотрим’, что досталось мне прежде. Стопроцентных гарантий, правда, мне не давалось и сейчас. Но какую-то определённую надежность в словах Смайта обнаружить было реально. Как редкие песчинки золота, что при большом везении оставались после отсеивания тонн гальки и грязи. - Надеюсь, этот тип заслуживает твоего заступничества, – задумчиво заметил Себастьян. Я вскинул бровь, и он улыбнулся, поясняя: – Правда, любимый, ты так бесконечно великодушен, ко всем. А ведь вряд ли хоть кто-то из нас заслуживает твоей доброты. Уэстон, как я мог понять, и вовсе обходился с тобой… не лучшим образом. А ты всё равно так печёшься о его сохранности. - Как бы он себя не вёл со мной, он человек. – Настойчиво указал я. – К тому же, поначалу-то всё было мило, а потом началось – что? Всего-навсего вечные подозрения в неверности и бурная ревность, вымещаемая на каждом, кто приближался ко мне на полмили. Никого не напоминает? - Ума не приложу, о ком ты, – Смайт покачал головой, задирая подбородок в знак протеста проведённым мной параллелям, но затем снова широко улыбнулся мне. – Однако невзирая на враждебное отношение и беспочвенные обвинения, на наркотики и срывы, ты всё равно не отступился от него, не оставил, пока не удостоверился, что он оказался на верном пути. Ты даже, – Себастьян на секунду отвёл взгляд, явно припомнив что-то, рассказанное подручными, – взял на себя оплату его реабилитации, потому что Броуди, очевидно, был всего лишь жалким, вылетевшим с учёбы, накаченным таблетками нищебродом. - Не нужно такое о людях говорить, – сморщил я нос, но затем перешёл к куда более важной части его не то обвинений, не то восхвалений, а может, и того и другого разом. – Другу нужна была помощь, а у меня, отложенная на самый чёрный день, оставалась нетронутой сумма, что мама в своё время начала собирать мне на колледж, если я не получу стипендию. Я решил тогда, и сейчас своего мнения не изменю – этим деньгам не нашлось бы лучшего применения: Броуди ведь благополучно поправился и встал на ноги, в определённом роде, благодаря им. Значит, они были потрачены с огромнейшей пользой. Я этому несказанно рад. Себастьян всё смотрел на меня, выводя понятие «пристальность» на совершенно новый уровень. - Ты жил в малюсенькой каморке под зданием, и накопленные для тебя матерью деньги безвозмездно отдал наркоше, который обращался с тобой по-свински большую часть времени, что вы встречались. – Вывел он с необычной интонацией, и я лишь при подключении воображения сумел придать ей вопросительность, чтобы воспользоваться необходимостью дать какой-нибудь ответ, замаскировывая им неловкость, которую испытывал всё сильнее. - В целом, так и было. Но я же, хмм, я не вручил деньги Броуди на химию, которой он так увлёкся, или как-то ещё во вред. Я хотел быть полностью уверен, что из затеи выйдет толк, что он точно получит необходимую помощь в надёжном месте, а раз оплатить его лечение больше было некому, я счёл себя… обязанным?.. подходящим?.. прийти на выручку. Себастьян продолжал просто смотреть, больше не комментируя. Я не знал наверняка, что он такого во мне усматривал, но от его интенсивного взгляда мне становилось лишь ещё дискомфортнее. Нисколько не спасая положение на деле, но отчаянно стараясь, я продолжил, переходя на совсем уже неуклюжий лепет: - Серьёзно, любой на моём месте поступил бы именно так. Правда?.. Вот Шугар бы наверняка пошла на такое ради меня или кого-либо другого, попавшего в беду. Я уверен, ведь… Хочу сказать, когда в беде оказывается кто-то, кто не безразличен, даже чисто по-человечески, не обязательно по большой любви, то нужно делать всё, что в твоих силах, чтобы помочь, и не важно, как этот человек вёл себя с тобой, ты разве так не думаешь? Конечно же… – Кивнул я собственным словам; так и не получив ни слова отклика, я вконец смутился, и закончил, уже почти откровенно защищаясь: – Если бы ты попал в подобной величины неприятности, я бы отдал все заработанные деньги, вложил бы последние силы, чтобы ты поправился, и… Видимо, этот пример оказался решающим для остатков самообладания Себастьяна. Не успел я закончить сбивчивое предложение, как меня уже, снеся на пару шагов назад, уперев спиною в двери, целовали с такой ненасытностью, с таким всеохватным обожанием, словно я был воспрещённой ранее благостью. Почти святыней, своего рода. Если, конечно, возможно, без обвинений в кощунстве, поставить что угодно святое в один ряд с иными причинами сексуального желания. Но, судя по ощущениям, так оно и было, каким-то немыслимым образом. Определённо, подобное вожделение, как реакцию на завершение нашего разговора, я ожидал менее всего. Поэтому-то атаки – включающей чужие руки, намертво вцепившиеся в лацканы моего полурасстёгнутого пиджака и прижимающие меня как можно ближе, чужие губы, естественным образом накрывшие мои, всё то, что выглядело, должно быть, как настоящий захват пленных, - я не имел ни единого шанса избежать. Каким-то способом прервать начатый не мною процесс тоже не представлялось возможности: даже и того, на что хватало моей изобретательности, я не осмелился бы осуществить, ведь за моими судорожно зажмуренными веками явственно встал образ лишь недавно отвоёванного Броуди Уэстона. Но в моём зыбком представлении у этого красивого молодого мужчины были отчётливые следы удушения на шее. Видеть это с явственностью возможного пророчества было безгранично страшно. И целая галерея прочих ужасных картин (где присутствовал каждый, кого я видел сегодня, но теперь мерещился мне увечным, мёртвым и кем-то утраченным) проносилась перед моим взбудораженным внутренним взором. Остановить это шоу никак не выходило, пока мысли о сопротивлении роились в голове. И хотя это полностью лишало меня какого бы то ни было ответного желания, я заставил себя, собравшись, ответить на поцелуй. Ведь это был единственный выход. Единственный способ прекратить видеть новые изуродованные трупы всякий раз, когда удавалось отогнать видение предыдущего. [1] Вообще, там мужской вокал всегда преобладал. Однако (могу ошибаться, конечно, но всё-таки) насколько помню с уроков музыки, где-то в начале XX века участие певиц в китайской традиционной опере было-таки разрешено, так что женские партии, наконец, исполнялись непосредственно женщинами, йэй. [2] «Привычное не восхищает». [3] FDA (Food and Drug Administration) – американское Управление по контролю качества продуктов и лекарств, подчиняется Министерству здравоохранения и соцслужб США. Под своим началом имеет несколько филиалов, включая Центр биологических исследований, Центр исследований лекарственных препаратов, Центр по контролю продуктов питания и пищевых добавок, Центр по контролю табачной продукции, Центр по контролю косметической продукции и др. Головные штабы в Уайт-Оаке и Силвер-Спринг, округ Монтгомери, штат Мэрилэнд. *трек главы – “Put your arms around me” by Texas