Whoever I sang for (One) The Song of Changes

(Открыть глаза и смотреть)

У меня было подозрение, что я сплю. Тяжесть в груди наливалась, словно намеренно раздуваемая. К тому же, как следует сосредоточившись, я смутно-смутно помнил, как Шугар с некоторым трудом вроде бы растолкала меня на кухне испорченным Тиной утром того злополучного дня, когда мы должны были съезжать в никуда, и, наверное, Шугар же помогла мне перебраться в кровать. Где я, предположительно, моментально отключился снова под влиянием угнетающей вялости, мечтая о куче тёплых одеял и грелке в придачу. А следующее, что я знал: я уже здесь, в этой строго и со вкусом украшенной бархатом, бумагой и свечами зале. В руке я мял пригласительный билет, написанный знакомыми буквами языка, который я, тем не менее, не мог опознать, сколько не сосредотачивался. Непонятно откуда лилась навязчиво-медленная музыка. В помещении набралось много людей – женщин, разодетых в шелка, нарядных мужчин в разноцветных фраках, детей в костюмах сказочных персонажей. На всех лицах были маски, которые прямо на входе раздавал незаметный слуга, сверяющий имена гостей со списком приглашённых. Несколько пар уже неспешно кружились в танце; молоденькие девушки в белых масках с вызывающе огромными перьями образовали под большим окном кружок, в центре которого располагался сложенный веер, который поочередно раскручивала каждая из них. Та, на которую импровизированная стрелка указывала, рдея под одобрительные комментарии подруг, шла к одному из молодых людей, что чопорно разгуливали по комнате. Удушливо пахло розами. Я от всей души надеялся, что это всё-таки сон. - Эй, ты, – робко позвал меня женский голос. Я перевёл взор на девушку, что, храбрясь, дёргала меня за рукав. Судя по тому, как её оставленные в кругу товарки глядели на нас, я понял, что вижу перед собой новую избранницу веера. На девушке было пышное платье всех цветов радуги, а её светлые волосы были забраны в две симметричные шишечки по бокам головы. Её белая маска была оклеена стразами, немного неровной каймой, тем же материалом были выложены «брови», придавая живому взгляду девушки совершенно потешное выражение. - Потанцуешь со мной? – предложила она без предисловий. Я улыбнулся ей, но с сомнением покачал головой, не зная точно, на что именно рассчитывала незнакомка: - Не уверен, что заинтересован. Девушка улыбнулась шире, свойски отмахиваясь от моих слов. - Да ладно, я ведь не венчаться тебя зову, это всего лишь танец! Ты не пожалеешь, я – отличная танцовщица! – не без детской хвастливости добавила она, и я, рассмеявшись, сдался: - Уговорила, идём. И хотя сонно расползающаяся мелодия навевала хроническую зевоту, танцевать оказалось действительно потрясающе: моя партнёрша не блистала талантом или подготовкой, но в ней был завидный задор и воображение, которое позволяло ей выделывать такие движения, которые не пришли бы в голову и профессиональному хореографу. Девушка отплясывала так зажигательно, увлекая в это невероятное действо и меня, что в какой-то момент мы буквально налетели на другую парочку, которая чертила залу шагами по диагонали в знойном танго. Столкнувшись, мы вчетвером рассмеялись, с трудом переводя дыхание после танцев, и принялись весело извиняться друг перед другом. - Это наша вина, – закончил мужчина, вальяжно улыбаясь под маской тигра. – Мы были так увлечены друг другом, что ничего вокруг не замечали. Правда, Терри-мишка? Его спутница с маской в форме полумесяца и в иссиня-чёрном платье со звёздами захихикала на его воркование и кокетливо чмокнула мужчину под подбородком. Я понял, что нам и впрямь лучше позволить этим двоим и дальше наслаждаться их уединением в толпе, и я тактично утянул свою партнёршу прочь. - Какая пара, да? – с добродушной завистью обратила она мне, когда мы отошли на порядочное расстояние и стали с нарочитой степенностью раскачиваться в такт заунывной музыки. – От них вдвоём просто искры летят, такая страсть даже после пяти лет брака. Кивая её словам, я снова обернулся посмотреть на предмет обсуждения, но Терри и её супруг, очевидно, переместились в танце в другую часть этой гигантской залы, потому что я больше их не видел. - …поверить, что истинная любовь и впрямь существует, – подытожила девушка рассуждение в тот момент, когда я вернул своё внимание ей. - Мне не везёт в любви. – Зачем-то признался я, морщась как от ноющего зуба. Моя собеседница тут же спросила с искренним участием, инстинктивно стискивая мою ладонь: - Что ж так? Я было открыл рот, чтобы откликнуться в соответствии с темой, но сразу же закрыл, потому что мои собственные мысли разбегались хаотично. Нахмурившись, я поглядел на девушку, которая всё ещё ожидала моего ответа, и сказал невпопад: - У тебя какая-то краска на маске. – Я дотронулся двумя пальцами до тёмных бардовых разводов, что не заприметил раньше – сверху на правом краю её маски. – Вот тут, у виска. - Упси! – девушка с лёгким и лишь самую капельку нервным смешком подалась назад, от моей руки. – Такая растяпа, даже не заметила, где и когда замаралась. Ладно, сбегаю в дамскую комнату, посмотрю, оттирается ли. А ты будь здесь. Клянусь богом, это самая весёлая поминальная служба, на какой я была. Развлекайся, Пирожок! - Перестань звать меня ‘Пирожком’, у меня имя есть! – обратил я вслед девушке с наносным недовольством, но она уже исчезла из виду вместе со своим забавным смехом. И только оставшись один среди причудливого маскарада, я осознал другие её слова. Не придя к какому-то выводу в своей переполненной сомнениями и туманом голове, я остановил какого-то случайно идущего мимо мужчину в классическом адвокатском наряде, с чёрной мантией и белым париком с буклями. - Простите, это, правда, такие поминки? – уточнил я, чувствуя себя по-дурацки. Мужчина обернулся, со вселенской тоской во взгляде, но при виде меня трусливо ссутулился и быстро засеменил прочь. - Поминки-поминки, – категорично откликнулся голос слева, принадлежащий более молодому мужчине, высокому, черноволосому и красивому, в расшитом золотом кафтане и при шпаге. – Посему, я бы рекомендовал, не раздумывая дважды, напиться. Как насчёт пропустить рюмочку со мной, приятель? Дурной тон пить без достойной компании, я всегда это говорил. Пожав плечами, я стеснительно опустил взгляд – словно мне было двенадцать, и я вдруг встретил своего кумира, уж такой эффект производил этот шикарный человек. Тем не менее, вместе мы проследовали к бару, где симпатичная блондинка в якобы греческой тоге обслуживала прочую франтоватую клиентуру. - По “кузнечику”, – без колебаний заказал мой новый спутник прежде, чем я успел сам что-то выбрать. Не то, чтобы у меня были особые претензии к его вкусу. - Может, лучше молочный коктейль? – усомнилась барменша, вскидывая бровь и глядя в мою сторону так, будто на мне была школьная форма или вроде того. - Мне уже девятнадцать! – возмутился я, защищаясь. Девушка сделала вид, что впечатлена до глубины души: - Уже девятнадцать? Мужи-и-ик! - Вам платят за отличную выпивку или за острый язычок? – игриво поинтересовался парень со шпагой, дипломатично перекрывая мою ответную язвительную реплику. – Не говоря уже о сногсшибательной внешности. За Вашу, мадмуазель, я бы и премии выдавал. Ежемесячно. Нет, что там! трижды в месяц. - Сбавь обороты, симпатяжка, – усмехнулась блондинка и поиграла в воздухе пальцами той руки, на которой носила обручальное кольцо. Неудавшийся поклонник округлил глаза и тут же трагически прижал ладони к груди, словно его сердце разбито навеки. Барменша, со смехом качая головой, взялась за заказ, ожидая который, парень опёрся о стойку и повернулся ко мне. Я снова смутился, но, судя по расслабленному виду незнакомца, он к такой реакции был привычен. - Итак, девятнадцать лет, – повторил он с деланной задумчивостью, – и уже замужем. Успел нагуляться-то? - Что? Не-ет, – помотал я головой, рассмеявшись. – Нет, я полностью свободен. - Разве? Но мне показалось… – в глазах парня мелькнуло откровенное изумление, прежде чем он словно открестился от него, улыбнувшись мне со всей ослепительностью. – Пардон, виноват. - Даже не стану интересоваться, с чего ты взял. - Как будто я рассказал бы, поинтересуйся ты! Мы же такой загадочный народ, – тот подмигнул мне, как если бы я должен был с полунамёка понять, что за тайна нас объединяет. Я просто улыбчиво отмолчался, и, наконец, перед нами оказались наши напитки. Когда оба мы опрокинули по стопке, парень уставился на меня так, словно перед его глазами встала какая-то приятная картинка. Проведя рукой по своей роскошной шевелюре цвета воронова крыла, он вздохнул и спросил вдруг: - Сам-то умеешь мешать коктейли? - Ох, я… – чуть сбившись, я скромно кивнул, и барменша неподалёку от нас выдала что-то вроде «Ха!», даже не отвлекаясь от работы с другим клиентом и не выражая никакой заинтересованности нашим разговором. – В меру своих возможностей. - Мой фаворит – “Flying grasshopper”, его можно приготовить при любом уровне мастерства. Самый элементарный состав, и ребёнок управится. – Усмехнулся брюнет с ностальгирующим выражением на лице. – Собственно, было дело, я как-то научил ребёнка его смешивать. Моего братишку. Знаешь, мальцу уже пятнадцать было, и друзей вроде – целая стая, а всё равно совсем ведь не умел пить. Боже, видел бы ты его в первый раз пьяным, после одного-единственного глотка развезло, незабываемое шоу! - А родители ваши к этому как отнеслись? – заинтересовался я. - Смеёшься? Да они бы с меня шкуру сняли, если бы узнали. – «Ужаснулся» парень. – У отца тогда были дела в Колумбусе, как всегда, они вместе с матерью часто уезжали, вот и в те выходные тоже. А я – до того осточертело – решил из кампуса смыться. И, само собой, провести время с мелким. Поддержать родственную связь. - Споив мальчика, – скептически подсказал я, и собеседник мой с шутливой горделивостью приосанился: - На что ещё нужны старшие братья? Мы учим надираться без похмелья, оригинально кадрить красоток и успешно прятать порно-журналы. Это наш священный долг. - Повезло, – всё ещё отсмеиваясь, заметил я. – Я какую-то часть жизни был единственным ребёнком в семье. - Сочувствую, друг! Выпивка за мой счёт. Разговор продолжился, но затем кто-то ещё вмешался, и наша компания у бара постепенно начала разрастаться. Видя, как возле моего безымянного знакомца собирается всё больше увлечённых собеседников, в центре толпы которых он выглядел на своём месте, ярко жестикулируя и обыденно флиртуя, я осторожно отсел, давая им больше места. Люди болтали и шумели, всем было по-настоящему весело, и я уже подумал, незамеченным, уйти, как вдруг прямо напротив меня оказался некто новый. На нём был ярко-алый фрак с замысловатыми застёжками, того же цвета брюки и обувь, и красная маска с примитивно изображёнными языками пламени, при взгляде на зелёные глаза за которой у меня на секунду перехватило дыхание. Затем стало чуть легче вести себя, как ни в чём не бывало. - Не против? – мужчина указал на свободный стул возле меня, и, поколебавшись немного, я согласно взмахнул кистью. Пользуясь приглашением, тот сел рядом, словно случайно касаясь коленом моего в процессе. Я немного отодвинулся. – Можно тебя угостить? - Пожалуй, мне уже хватит, – ответил я. – Но спасибо. - Тогда, возможно, ты подаришь мне танец? - По секрету, я уже пытался танцевать под эту жуткую музыку, – снова попытался вежливо отказаться я. – Надо заметить, это вызов для дерзких и энергичных. А я, признаться, порядком устал. К тому же, я ещё не попрощался с покойником… - О, это потерпит, – отмахнулся парень в красном, беря меня за руку и аккуратно увлекая за собой к центру. Видя мою неохоту и удивление, он улыбнулся мягче и сбавил напор. – Хочу сказать, позже ещё будет предостаточно времени для траура. И, поверь, я всем сердцем скорблю вместе с тобой. Но сейчас – пора танцевать. Мы не танцевали так давно. Эти его слова заставили меня нахмуриться расплывчато дискомфортному ощущению, что породили, но прочувствовать его я не успел, так как настойчивый мужчина продолжил с той же естественной интонацией: - И музыка вовсе не проблема, – он сверкнул улыбкой, и мелодия, как по волшебству, сменилась на более приятный для ушей вариант, приблизительно напоминающий “Good luck charm”, но неторопливее. Довольный моей впечатлённой реакцией, он крепче сжал мои пальцы. – Видишь? Мои желания имеют значение. - Это слова очень, очень избалованного ребёнка. – Заметил я, складывая руки ему на плечи. Хмыкнув, он обнял меня за талию, и мы начали движение. - Или очень, очень целеустремлённого и уверенного в своих силах мужчины? - Иногда это одно и то же. - Не спорю. Но что плохого в том, чтобы быть избалованным? Отбрось стереотипы, моя радость, и подумай об этом с моей точки зрения. Мы можем получить всё, чего только захотим. - А если мы хотим разного? – закономерно предположил я. Глаза за полыхающей маской не то недоверчиво, не то позабавлено сузились, но улыбки на лице не появилось. - Чушь, я в это не верю, – полностью серьёзно ответил он, отвлечённо прижимая меня ближе. Я почувствовал себя скованным и с извинительной улыбкой вывернулся из его рук, прерывая танец. - Прости. Боюсь, мне нужно идти, – сказал я. Парень сделал удивлённый вид, скрыв за ним огорчённый: - Что, часы разве уже пробили полночь? - Если бы. Девочка, с которой я живу… по плану она должна была поехать в Бэйвью [1], поговорить с владельцем одного из старых складов по поводу аренды, потому что… Я задумался, силясь припомнить причину, и постепенно в моей голове всплыло: потому, что в противном случае мы окажемся на улице. У нас осталось не так много альтернатив, мы согласны практически на любое жильё. Если бы я мог надеяться, что это поможет, то ночевал бы на ступенях Муниципалитета, чтобы кто-то обратил на мою ситуацию внимание и исправил несправедливость. Нас ведь загнали в угол, меня и Шугар. Шугар. Шугар… Парень в красном внимательно смотрел на меня, и я, тряхнув головой, чтобы мысли меньше путались, продолжил: - В общем, наверное, она уже вернулась, и смыла краску, и ждёт меня с вещами. - Я в этом сомневаюсь, – протянул мой собеседник. – Ты вполне можешь ещё задержаться, ничего страшного. И не забывай, я всецело разделяю твоё горе. - Д-да, окей, как угодно. Просто я должен найти её и узнать, получилось ли договориться… - Забудь, никуда она не поехала. – Опроверг тот, должно быть, начиная терять терпение. - Ты прав, я ведь…потерял сознание. – Медленно вспомнил я. – И температура была низкая. Она…не смогла оставить меня одного? – почему-то эта незамысловатая идея внушала мне настоящий ужас, как пишут в книгах – ‘что кровь стынет в жилах’. Парень моего страха совсем не разделял. Передёрнув плечами с нескрываемым равнодушием, он сказал: - Конечно же, не смогла. – Затем, он улыбнулся какой-то своей мысли, полностью переменившись, и добавил негромко. – А кто вообще в своём уме тебя оставил бы, ну? Игнорируя его, я заметался по залу: мне срочно нужно было уйти, найти Шугар, убедиться, что она в порядке, что она ушла, и никто до неё не добрался. Двери, за ручки которых я дёргал, обжигая ладони несуществующим жаром, не поддавались, и мне оставалось лишь продолжать свою хаотичную беготню, всё больше и больше отчаиваясь. Потому что для того, чтобы выпутаться из этого кошмара, мне всё ещё не хватало главного: у меня было подозрение, что я сплю, но – никакой твёрдой уверенности. Я цеплялся за недоказуемые, оторванные друг от друга догадки, но комплект совпадений и несоответствий, дразня, сбивал меня с толку. На моё поведение стали обращать внимание. Люди оборачивались и показывали пальцами, перешёптываясь, но ни один не мог подсказать, куда делся выход. Утомлённо опустившись на корточки, я привалился к стене и, закрыв глаза, слегка надавил пальцами на верхние веки. - Я сплю, – ничуть не убедительно произнёс я вслух. – Это должно быть сном. Я сплю. Всё, что нужно, это проснуться. Я смогу спрятать Шугар, если проснусь. - Почему она так тебя беспокоит, Ангел? – мягко вопросил парень, носящий огненную маску, опускаясь на колени напротив меня. Испуганно открыв глаза, я тревожно дёрнулся. - Как ты меня назвал? - Правильно – Ангелом. – Непринуждённо отозвался тот. – Ведь это ты, не так ли? Безупречный свет. Чистейшее чувство. Совершенная невинность. Я тебя узнал. Мне захотелось всеми правдами и неправдами отрицать любую свою причастность. Парень аккуратно взял меня за предплечья, вероятно, рассчитывая таким способом как-то подбодрить меня и расслабить, но добился, как у нас оно водилось, прямо противоположного эффекта. - Не знаю, как другие люди определяют любовь с первого взгляда, но я, как только тебя увидел, сразу безошибочно понял, что ты – мой. Мне просто нужно, пойми, мне смертельно требуется забрать тебя. И оставить себе. Ты же не возражаешь? Я отшатнулся и отполз на пару метров вдоль стены, не отрывая загипнотизированного взгляда от той безумной зелени за мудрёной красной маскировкой. Лишь усиливая общее напряжение, где-то за стеной раздался шум, перекрывший даже музыку и людские голоса. - Что происходит? – шёпотом спросил я, и парень, тоже не сводя с меня абсолютно невозмутимого взгляда, медленно растянул губы в многообещающе радостной улыбке: - А, не волнуйся. Это я иду за тобой. И что-то в его интонации и моей реакции беззвучно вспороло здешнюю реальность, как тонкую жесть консервным ножом. Я проснулся тихо и резко, на мощном вдохе, распахнув глаза в блеклые тона каркасной обстановки нашей спальни, совсем уже утратившей былую обжитость. Окна были плотно занавешены и со всей рачительностью практически не пропускали дневного света, придавая серости общей картине. У меня ушло добрых десять секунд, чтобы сориентироваться, где я, когда и насколько проснувшимся являюсь на текущий момент. Та ещё познавательная викторина с бескрайним запасом вопросов и ограниченным количеством правильных ответов. Система весьма в моём стиле, впрочем. Следующим же побуждением было моментальное желание найти Шугар, чтобы, поведав ей о моём странном кошмаре, с её помощью отделить зёрна от плевел: разобраться, что из увиденного представляло собой ‘оракульскую’ ценность, а что просто являлось символическим проявлением моих настоящих тревог и терзаний, в рамках классического психоанализа. Но порыву этому не дано было осуществиться; до меня несколько запоздало дошло, что те угрожающие смутные звуки являлись частичным пробуждающим фактором в силу того, что были реальны. Доносились из коридора, но так неотчётливо и вяло, словно бы зарождались за мили от меня, свободно разливаясь с холодным ветром. Кое-как отделываясь от противоестественной дремоты и болезненной тяжести в голове, я попытался присесть на постели, заставляя себя концентрироваться на том, что слышал, дабы осознать происходящее. Ничего не складывалось. Вплоть до того самого момента, когда, следуя тенденции повышения тонов враждебно звучащих голосов, моих ушей достиг исполненный негодования вскрик Шугар, более чем просто взволнованный или беззащитно-агрессивный. Девочке требовалась помощь, хотя, вероятнее всего, она считала, что именно я был тем, кто нуждался в ней больше всего. Внутренне подгоняя себя, я насилу поднялся, хотя слабость во всех мышцах была адски ощутимой, и на корне языка, распространяясь во рту, возник металлический привкус. В глазах всё расплывалось; первый же шаг едва не привёл меня к позорному падению лицом вниз, но, сгруппировавшись, я гораздо удачнее приземлился на четвереньки. Рой страшных картинок с навязчивым шумом в такт неспешного пульса, бьющегося в ушах, змеился перед моим взором; это заставило меня сделать новую упрямую попытку приподняться – поначалу провальную, - но, также на всех четырёх, я дополз до двери и, пихнув её дрожащей рукой, сумел-таки снова встать, опираясь о косяк. Мой бесполезно медленный, приводящий в тотальное отчаяние от беспомощности, переход занял уничтожающе много времени, а я ведь только-только сумел выбраться из комнаты, буквально приклеившись к стене, которая, казалось, тоже пульсировала вместе с моей сумасшедшей сонливой кровью, вибрировала с трубным гулом, меняла цвета и текстуру, то и дело норовя ускользнуть подальше от моего тела, позволяя упасть. «ШугарШугарШугарШугарШугар», вертелось у меня в голове безостановочно, громя мой череп изнутри, как некий эквивалент разрывной гранаты. «Шугар, родная, милая, хорошая, держись, Шугар, пожалуйста, только дождись меня, Шугар…» Я от всей души надеялся, что это всё-таки сон. Но, по закону этой проклятой Вселенной, мне ведь не могло повезти дважды, так? О нет, блядь, только не мне. Не мне. Следующее громкое, ранимое даже в собственном негодовании, восклицание Шугар раздалось как будто уже ближе, столь живо и узнаваемо, что на какой-то короткий миг где-то в стеснённой клети моих рёбер даже трепыхнулась надежда, что я успею – смогу вмешаться и как-то исправить самое страшное, как было с Дьюком прежде. Но всё тут же полетело к чертям – моя ступня неуклюже опустилась уже будто и не на пол, а в какое-то незримое болото, что-то дрогнуло в воздухе возле меня, я потерял равновесие, и стена предательски отказалась оставаться опорой, ни секундой долее. Я рухнул вниз, неизбежно и удивительно медленно, а отрывистый, не то скучающий, не то утомлённый, голос Себастьяна озвучил вслух – раздражённо и решительно: - Достаточно полемики, это пустая трата времени. Отойди! Я всё равно войду. - Только через мой труп! – запальчиво возразила Шугар, и я услышал мертвенно-ровный ответный смешок, без веселья или даже какой-то злой иронии – вообще искусственно-пустой. - Мило с твоей стороны предложить, звучит действительно соблазнительно, но, поверь, совсем не в твоих интересах. Я сказал, отойди. - Ни за что! Это явно стало последней каплей в чашу терпения Смайта, потому что сразу за этим – моё сердце замерло, но недостаточно, всегда недостаточно, - он тихо, но яростно прорычал: «Прочь с дороги, дрянь!», – и всё случилось. Никогда себе этого не прощу. Можно допустить, что когда-нибудь боль потери смягчится, станет исправно ныть время от времени, как старый боевой шрам, но критическое ощущение, что жизнь закончилась, отступит. Возможно также, я и смогу рано или поздно примириться с тем, что Шугар не стало – в конце концов, это то, что я обещал ей потом, спустя почти сутки после её смерти, а данное слово стоит держать. И может статься, придёт день, когда я сумею найти какой-то компромисс с собственным прошлым. Но вот прощение – это выше моих сил. Я ведь знаю – вина за эту трагедию (за всякую трагедию, боги, кого я обманываю?) лежит на мне. Даже если не целиком. ‘Я к нему не вернусь’. ‘Я не собираюсь больше позволять Себастьяну отнимать мою свободу’. ‘Добровольно я никогда снова не стану частью его безумия’. Мне приводилось решительно выдвигать смелые заявления подобного рода довольно часто, и иногда удавалось даже самому поверить в их обоснованность и в возможность реализации. Но правда всякий раз оборачивалась самой неприглядной стороной ко мне, когда очередной кровавой волной меня примывало к исходному берегу. Малоприятный парадокс: чем больше я дилетантски боролся с этим потоком, барахтаясь в вязкой субстанции, тем мутнее становились отравленные воды, тем более насыщенный алый оттенок они приобретали, тем меньше результатов приносило моё сопротивление, пока я выбивался из сил. Взглянем правде в глаза: я был нисколько не готов ко всему, что в мою жизнь привнёс Себастьян. Дело было даже не в моём достаточно юном возрасте или какой-то специфической душевной организации. Объективно рассуждая, каким бы богатым ни был мой опыт в общении с персонами, недостойными зваться людьми в моральном смысле этого слова, ни один из них всё-таки не был угрозой настолько внушительной, чтобы продемонстрировать действительную опасность безвыходных положений. Оттого, столкнувшись со Смайтом, я продолжал реагировать на его характер и действия с точки зрения нажитого опыта и общих допустимых представлений о мире и людях. Тогда как следовало, вероятно, встряхнуть изломанные, подавленные инстинкты и изменить подход в соответствии с потенциалом проблемы. Я не должен был доверяться, но открыть глаза и смотреть, смотреть вокруг внимательнее. Пока не стало поздно. Мне нет оправдания, ведь это заняло время – непростительно много времени – понять, с чем я имею дело в действительности, разобраться в столь невообразимо диких, неожиданных для рядового, по идее, случая обстоятельствах. Готов ручаться, что меньше всего, знакомясь в клубе с красивым парнем, который имеет безукоризненную репутацию, окружает вас вниманием и даже кормит блинчиками собственного приготовления, вы ждёте, что в какой-то момент (когда сработает некий непредсказуемый триггер) он возьмётся безнаказанно истреблять ваших близких. Ага, именно. Условно хорошо уже то, что подобный сценарий – не самое, так сказать, распространённое явление. Имею в виду: каковы шансы? Мироздание (склочное существо с изощрённым воображением и долгой памятью, обожающее несвоевременно награждать и неожиданно низвергать) имеет своеобразное чувство юмора, как у типичного многоопытного мизантропа, и, будучи незаменимым элементом грандиозной шутки, я оказался беспомощно лежащим в коридоре именно в тот момент, когда более всего необходимо было твёрдо стоять на ногах. Правый висок мгновенно пронзило невыразимой болью, как если бы кто-то с силой вогнал туда шило по самую рукоятку, а затем все ощущения разом схлынули, но мне до слёз не хотелось признавать, ЧТО это могло означать. - Шугар, – позвал я сипло, с трудом накладывая звуки на выдыхаемый воздух, но на зов мой старательно отозвался совсем другой человек. Я слепо оттолкнул чужие руки, проворно тянущиеся ко мне в порыве беспокойства и заботы. – Где она?.. Где Шугар? Приведи, приведи её, приведи её… - Боюсь, не получится, – мягким шёпотом, со слегка отдающей притворством пристыженностью, отказал Себастьян, несколько раз терпеливо отводя мои хаотично препятствующие нервные руки, а потом, со вздохом, просто завёл их мне за спину, неподвижно соединив в запястьях на уровне поясницы, и, устранив это сопротивление, крепко прижал к себе. – Извини меня, извини, пожалуйста, – торопясь, продолжил он как-то отсутствующе, больше с предвкушением неких грядущих благостей, нежели с искренним раскаянием. – Я не хотел этого делать, любимый, просто так вышло, нечаянно. Не сердись на меня, ладно? Я не нарочно, клянусь небом, Ангел, это всё она, она сама виновата. - Что ты наделал? – выговорил я, и слова не имели, по сути, ни семантического свойства, ни вопросительности даже. Пустота распространялась, как огонь, подпитываемый кислородом. - Абсолютно ничего, поверь, я лишь хотел увидеть тебя, а эта дурочка отказалась меня впустить. Какое право у неё было прятать тебя от меня? Она совершенно меня не слушала… Ей следовало прислушаться ко мне. Много она понимает, – с повседневной, почти добродушной с виду ворчливостью тихонько рассказал Себастьян, едва касаясь губами моего уха. – Я устал от этого бесполезного спора и решил войти, но она…просто встала на пути, вот я и попытался её отодвинуть, но всё вышло как-то бестолково. Это был несчастный случай. Она упала. Его последние слова прозвучали, как закономерное заключение, будто бы в единственном виде и ожидаемое в изложенной ситуации. С тем же успехом он мог рассказывать мне, как случайно разбил фарфоровую чашку из дорогого антикварного сервиза. Вроде бы и серьёзный проступок, но ничего смертельно важного или непоправимого. Простительная оплошность, а не кошмарное преступление. - Тогда мы должны помочь ей, Себастьян, – попросил я, отрицая необходимость отступиться от последних ускользающих надежд в пользу знания. – Отведи меня к ней, я прошу тебя. Давай позовём врачей, быстрее. Нужно спасти её, умоляю, позволь мне её спасти. - Полагаю, для этого уже поздно, – поделился наблюдением тот, утешительно гладя меня по волосам. – Когда так ударяешься головой, спасти может только чудо. Но это ничего, Ангел, не терзай себя. Всё будет хорошо, обещаю. Я всё исправлю. Ты вернёшься домой, отдохнёшь, придёшь в норму; скоро ты о ней даже не вспомнишь, правда? Чем, в сущности, эта нелепая девица так важна? – Смайт поцеловал меня под мочкой с ничуть не согревающей улыбкой, прежде чем уверить со всей ясностью: – Джефф и Трой позаботятся о теле. Тебе уже не стоит беспокоиться ни о чём. - Бредишь, – прошептал я, только сейчас умозрительно замечая, что меня душат слёзы, копящиеся колючим комом посреди горла. – Боже правый, это невозможно, ты бредишь, Себастьян, мне страшно. Оставь меня в покое, пожалуйста, сгинь, прекрати всё это, верни мне её… - Ты всегда придаешь слишком большое значение пустякам. Меня волнует другое, – усилившееся объятие помешало мне в намерении отстраниться. Себастьян, расстроено покачав головой, на этот раз наградил долгим поцелуем мой лоб. – Ты холодный, как ледышка. Совсем разболелся здесь, да? Вот, так и знал, что не следует тебя оставлять одного на попечение столь ненадёжных особ, как была эта твоя. Никому нельзя полностью доверить сокровище вроде тебя; это моё упущение, которое не повторится. Я с тебя больше глаз не спущу. Ты поправишься, обязательно. Теперь всё наладится, я это знаю. Я знаю. Мы больше никогда, никогда не расстанемся так надолго. Не позволю. - Ради всего на свете, замолчи. Пусти меня к ней, – надтреснуто, тяжело приказал я, двигая одеревенелыми плечами, но избавиться от Смайта, что, кажется обвил меня как какой-то ядовитый плющ в человеческой форме, было задачей не легче, чем выбраться из желудка питона. - Забудь о ней, это теперь в прошлом. – Внушительно проговорил парень, словно считал нужным дополнительно растолковать мне лишний раз. – Отныне, наконец, будем только ты и я. Без всех этих людишек, что вечно крутятся возле тебя. Ты и я. Мы с тобой – вот всё, что имеет действительное значение. Разве ты не видишь? - Да опомнись же ты. Ну что, что я должен видеть? что ты крушишь всё прекрасное в моей жизни, до чего можешь дотянуться? Мы не можем быть вместе и не должны. У нас нет ничего общего, Себастьян, очнись. И дальше всё будет становиться только хуже, и хуже, и хуже, и хуже. Твоя воля продолжать отказываться признавать это, погубив нас всех, но ты не сможешь по-настоящему включить и меня в этот процесс. Я всегда буду вовне, это неисправимо. Я – уже давно – совсем – не люблю – тебя. – Смайт откликнулся смешливым выказыванием своего недоверия, но я продолжил, всё также тихо и смятённо: - Больше того, я ни секунды тебя не любил, даже в самом начале. Ты нравился мне, чёрт возьми, ты мне так нравился, что даже стыдно; у тебя было моё расположение и уважение, но ты ведь сделал всё, чтобы уничтожить это, не так ли? Постарался на славу. Тебе всегда нужно больше, чем уже есть, всегда нужно что-то другое. Но знаешь что? Большего от меня ты не получишь. Потому что я никогда тебя не полюблю. Никогда не смогу даже просто посмотреть на тебя с симпатией снова. Не после всего, через что ты заставил нас пройти. Не после Рори и Арти, Юник и Дьюка, …и Ш-шугар. Ты можешь сделать меня одиноким и слабым, можешь отнять всё и запереть в своём доме, но моё сердце ты не получишь. Ты первым его отверг – каждым своим действием, каждым лживым словом, каждой новой смертью. После этого последовала пауза, которая сулила мне шанс на какую-то (пусть даже нежеланную или несущую дурные последствия) реакцию, но когда Себастьян заговорил, взвешенно и приязненно, я осознал с новой волной обречённости, что мне, видимо, не суждено в этой жизни достучаться до него. - Ты высказался, Ангел? Если ты закончил, то позволь мне сказать тебе вот что. Я всё понимаю. Тебе нездоровится, последние дни были напряжённые, ты устал. К тому же, нынешние обстоятельства – история с этой девочкой, опять-таки; конечно, ты выбит из колеи и расстроен. Поэтому я знаю, что на самом деле ты вовсе не имел в виду всего, что наговорил сейчас сгоряча, и не обижаюсь. Мы обсудим всё позже, когда ты поправишься и обдумаешь сегодняшний инцидент на свежую голову. А сейчас нам лучше отвезти тебя домой, согласен? – он, наконец, отпустил мои дрожащие запястья и, продолжая поддерживать меня одной рукой под спину, нежно опустил свободную ладонь на мою щёку, глядя мне в глаза с поразительной теплотой. – Тебе нужен покой и соответствующий уход. Уилл порекомендует правильное лечение. Всё пройдёт, и ты забудешь это место, как страшный сон. Страшный сон? Похоже на то. Хотя Себастьян даже не догадывался, насколько прав. Ох, если бы он действительно знал, о чём говорил. А то ведь вещал свою убедительную чушь, безразличный к моим требованиям и потребностям, как обычно. Ужасный, уверенный в собственной правоте, счастливый в своих заблуждениях человек. Он поднял меня на руки без каких-либо затруднений и куда-то понёс – меня морозило, и слёзы, казалось, являлись ледяной коркой прямо на изнанке моей кожи, сковывая мышцы, и я терял представления о том, что происходит и зачем. Однообразно-светлые тона больничных стен липли к моим глазам под веками, и множество приборов, отвечающих за поддержание жизни Дьюка, размеренно гудели и пищали, закладывая мои уши. Естественно. Я же тоже был безумен, как и Себастьян Смайт. Просто по-своему. В собственном оригинальном, фантасмагорическом роде. Где-то неподалёку ощущалось присутствие других людей, но я не мог бы поручиться, находились ли они в палате подле пациента в коме, или же в прихожей подле трупа в аккуратном озерке остывающей крови, разлившемся на старом паркете, ступать по которому мне больше не доведётся. Возлюбленная сестра моя, исчезающий силуэт, мёртвый ребёнок так и был пока оставлен на полу, печальный образец бесценной верности, ставшей жертвой несправедливого стечения обстоятельств. Я желал иметь силы воскрешать, кричать, поворачивать время вспять, обличать, всхлипывать, проклинать, умереть, но все резервы были опустошены на другие нужды, а новые запасы, к сожалению, не были ещё накоплены. В итоге ширящаяся с феноменальной скоростью пустота омыла меня, унося напряжённый голос Себастьяна, деловитый – Джеффа, чем-то всполошённый – Дэйва, и я лишился сознания. С тем, однако, чтобы буквально тут же обрести новое. Чужое. Ну прямо-таки супер-дупер-непредсказуемый сюрприз. Этому мне тоже почти девятнадцать лет, я рассеян и погружён в свои мысли, кутаясь в пальто (хотя снаружи не так уж и прохладно) и вяло жалея о том, что не курю – так хоть было бы, чем занять руки. Но моя задумчивость длится ровно до той минуты, пока я не слышу, как отодвигается стеклянная балконная дверь, и ко мне не выходит та, кого я жду. Я не смотрю на женщину намеренно. С одной стороны, мне незачем – я и так безошибочно знаю, какое выражение показного спокойствия и уверенности возведено на её красивом, продуманно размалёванном косметикой личике, скрывая её истинный страх и растерянность. С другой же, смотреть на неё мне никогда не доставляло радости. От одного её хорошенького, всегда такого самонадеянного вида меня воротит – это реакция, закрепившаяся ещё с первой нашей настоящей встречи три года назад. Воспринимать её нормально удаётся трудно. И дело не только в том, что всякий раз при мысли о ней в моей памяти всплывают пренебрежительные слова моей обычно такой изящной в выражениях maman. Та никогда не называла её по имени. В её скудных рассказах или вынужденных упоминаниях эта женщина всегда фигурировала исключительно как ‘его шлюха’. В сущности, с этим прозвищем особенно нельзя спорить. - Я получила твоё сообщение. Ты хотел меня видеть? – наконец, не выдерживает она молчания. Она храбрится, старательно говорит дружелюбно-небрежным тоном, как если бы десять дней назад она с перекошенным лицом не вопила от ужаса, пока я забивал до смерти человека прямо на её глазах. Даже теперь её голос подрагивает, хотя она тщится скрыть это. Я усмехаюсь. Но ничего не говорю, продолжая просто рассматривать город, раскинувшийся перед нами. Чем дольше я молчу, тем труднее ей сдерживать свои истинные чувства. - Послушай, – снова начинает она, заметно нервничая. – Я знаю, между нами никогда не было особенно, гм, тёплых отношений. Возможно, тебе даже могло показаться, что я намеренно отказывалась понимать тебя и принимать, но уверяю, это не так. Просто, мы ведь никогда не пробовали сблизиться, узнать друг друга, как следует. Мы всегда можем исправить наше, э-э-э, положение. В её заискивающих словах звучит такая смехотворно сильная надежда, что я не в силах противиться порыву, и спрашиваю нейтрально: - И зачем бы нам делать это? Её глаза расширяются при этом вопросе, и несколько секунд она бестолково открывает и закрывает рот, не умея подобрать слов. - Нам вовсе не обязательно продолжать воевать, – затем всё-таки находится она, делая несмелый шажок поближе ко мне. – Да теперь и причины этого раздора нет больше, разве не так? – Я всё-таки смотрю в её сторону после этого заявления, и она снова теряется, прежде чем торопливо продолжить. – Ой, нет, я не виню тебя, ты только не подумай, нет, нет, я не виню тебя! Я нисколько тебя не виню! Ни за что вообще! Я, поверь мне, я, я и полиции тоже сказала, что это был не ты! Я ничего им не рассказала, ничего, клянусь! Я всё сделала, как ты велел! - Рад это слышать, Тереза, – вежливо прерываю я её, пока она не впала в истерику. Она несколько раз хлопает своими длиннющими ресницами и постепенно снова берёт себя в руки. - Я всё сделала, как ты велел, – повторяет она ровнее. – Сказала детективу Райерсону и офицерам, что он сам просто собрал свои вещи и, должно быть, уехал. Что, вероятно, его исчезновение связано с его натянувшимся отношениям с теми опасными людьми из Дэйтона, которые сотрудничали с ним прежде. Или с теми, что из Цинциннати?.. Неважно, у него всюду было полно дружков, готовых вцепиться в глотку при первой же возможности. В любом случае, скорее всего, он уже не вернётся. Я даже сказала, что мы собирались развестись, но не успели. – На этих словах в её голосе слышится отзвук слёз, который я без труда игнорирую. Мне совсем, совсем не жаль эту жалкую женщину. – Ни у кого не возникло никаких сомнений. Это даже не классифицировали, как возможное убийство. Не здесь, по крайней мере. Ты не причём. Никому и в голову не придёт как-то связать произошедшее с тобой. Его поищут немного и забудут. У тебя нет причин желать зла и мне, дорогой. Правда? Ведь правда? Я выдерживаю порядочную паузу, во время которой у неё вся кровь отливает от лица, и даже румяна не могут скрыть бледность, а потом медленно киваю, кротко улыбнувшись: - Разумеется. Ты ведь не сделала мне ничего плохого, Тереза, не так ли? - Конечно, нет, мальчик мой, совершенно ничего! – сразу же подхватывает женщина, преодолевая расстояние между нами и хватая меня за руку. У меня возникает секундное впечатление, будто она собирается раболепно поцеловать какой-нибудь папский перстень, что мог бы быть на моих пальцах, но в последний момент благоразумно передумывает, не решившись. Тем не менее, моя улыбка явно подействовала на неё умиротворяющим образом. Недалёкие существа вроде неё всегда велись на этот трюк. - Тогда ты права – нам больше и впрямь нечего делить. Всё, что я планировал, я уже сделал. И ты замечательно исполнила свою роль. – Говорю я, отнимая у неё руку, и женщина каждое моё поощрительное слово сопровождает энергичным киванием. – Надеюсь, ты больше не будешь создавать проблем. Справишься с этой задачей? В лице его шлюхи проявляется новая растерянная задумчивость, словно она прикидывает какие-то шансы, а затем её обрисованные малиновой помадой губы растягиваются в просительной улыбке: - Но мне ведь можно остаться в прежних апартаментах, да? Я могла бы въехать назад, скажем, завтра же? Я совсем тебя не побеспокою, дорогуша, обещаю! Буду незаметной и тихой, как мышка! – предлагает она, и я, признаться, ожидал чего-то подобного. Она ведь не может просто без лишнего шума раствориться за горизонтом, как её просят. Нет, ей нужно испытать на прочность моё великодушие, нужно топтаться по тонкому льду моей снисходительности, пока трещины не станут гигантскими настолько, чтобы ей беспрепятственно провалиться в воду. Я даю ей жизнь, но, посмотрите-ка на неё, ей мало. Ей хочется ещё и былого комфорта и сохранения всех прошлых привилегий. В конце концов, что она умеет, кроме как с правильной регулярностью лежать под кем-то, чтобы получить желаемое? Несомненно, она захочет и дальше остаться на всём готовом здесь. Остаётся лишь выяснить, хватит ли ей ума не пытаться втягивать в её отработанную систему жизнеобеспечения меня. - Тереза, – начинаю я с предупреждением в интонации, но она, вероятно, расслабилась уже настолько, чтобы не видеть ничего дальше собственного носа. Её омерзительная улыбка приобретает оттенок расчётливой соблазнительности, и женщина снова завладевает моей рукой: - Мы теперь остались с тобой вдвоём, мы должны поддерживать друг друга. Семья ведь нужна именно для этого, разве нет? – меня переполняет отвращением, но я сохраняю молчание, ожидая решающего момента. Его шлюха встаёт на носочки, чтобы дотянуться до моего уха и зашептать: – Уверена, теперь мы сможем разрешить любые наши конфликты и недопонимание. Мы уживёмся, и всё будет просто замечательно. Ты сможешь убедиться, что я умею быть очень, очень полезной, – она уже почти мурлычет, нарочно приваливаясь своей полной грудью за тесным лифом эффектного платья к моему предплечью, а её рука скользит мне под пальто, к брюкам. – Мы найдём способ… - Как довести меня до рвоты? – громко и сухо уточняю я. Тереза вся замирает. – Если да, то у тебя неплохо получается. Хотя я предпочёл бы, чтобы ты не продолжала. Женщина глядит на меня огромными глазами, полными неверия и нарастающего страха, как загипнотизированная, пока я не проговариваю властно: - Убери. Свои. Лапы. Она повинуется мгновенно, но теперь её послушание не имеет значения. Она уже решила свою судьбу, хотя пока об этом даже не догадывается. Ничего. Скоро догадается. Я – нарочито неспешно – поправляю свою одежду, отряхиваю те места на рукаве, где она касалась меня, словно те запылились, откидываюсь поясницей на балконные поручни, ищу что-то во внутреннем кармане пальто. Всё это Тереза наблюдает с непередаваемым обмершим видом, словно в любой момент ждёт не то моего исчезновения прямо в воздухе, не то нападения с применением оружия. Наконец, я извлекаю из кармана сложенный вчетверо лист, вырванный из блокнота, оставленного в каждом номере этого отеля, и предлагаю его женщине. Та глядит на мою протянутую руку, словно та сама по себе таит какую-то опасность, вроде вживлённого в плоть смертельного оружия, но, поколебавшись немного, берёт листок и разворачивает дрожащими пальцами. Его шлюхе требуется две минуты, чтобы прочесть короткий текст, на кропотливое создание которого у меня ушла почти треть часа, и осознать его смысл. Её взгляд раз за разом бегает по строчкам, постоянно возвращаясь к началу. Потом, она поднимает на меня влажные глаза: - Боже… я не… что, что это? - Это записка, – услужливо подсказываю я, снова учтиво улыбаясь. – Прощальная. Твоя. Ты не узнала собственный подчерк? - Но… я… не понимаю. Я не понимаю! – её нестабильный от переживаний голос срывается на панический визг в конце фразы, и – с меня на сегодня достаточно сцен. Я проворно отнимаю из её несопротивляющейся хватки листок, а другой рукой, пока она не успела ничего сообразить, попытаться бороться или пятиться, перехватываю её за плечи, и всё, что приходится сделать потом, это применить нужное количество силы. Случившееся не занимает и полных десяти секунд, а затем я, выглядывая из-за перекладин перил, просто наблюдаю, как эта гадкая женщина, которую я презирал и ненавидел столько лет, падает вниз, о да, вниз, куда ей и дорога. Она даже не кричит – настолько силён шок. А вскоре шершавая, покрытая прозрачным инеем поверхность асфальтовой дорожки встречает её тело, и всё кончено, слава небесам. Облегчение и удовлетворение от мести оказалось настолько мизерным, а разочарование от собственного безразличия к убийству – столь мощным, что картинка чужого воспоминания, куда мне удалось пробраться, согласно какому-то непознанному замыслу, распалась, как осколки разбитого зеркала. Меня, изначального меня пропустило сквозь этот блестящий и бесконечно отражающий друг друга ворох острых стекляшек, не оставив ни единой царапины. Мимо мелькнуло, как некое окошко в пространстве, представление о том, какой переполох случился в Мэноре с нашим возвращением, но менее всего мне хотелось присутствовать там, посему, я продолжил свой путь никуда. Он длился, по моим ненадёжным понятиям, минуты три максимум, а затем я просто неуклюже грохнулся откуда-то сверху на плиточный пол, судя по ощущениям, намертво вбивая разнесчастный копчик в остальной позвоночник. Я полежал немного, переводя дух, но потом, шипя от боли, всё-таки принял сидячее положение и огляделся. Как выяснилось, я находился в отдалённо знакомом месте – на верхней площадке небольшого округлого фойе, где не было ни души. Встав, я опёрся о витые перила и взглянул вверх, на овальной формы светлое окно на самой вершине свода залы. Оттуда лился мягкий свет, и тишина вокруг казалась почти придуманной, пока, тряхнув головой, чтобы сосредоточиться, я не решил спуститься вниз. Лестница делала смягчённый виток вдоль стены, и у подножия её, подтверждая мои тайные чаяния, меня уже ждали. Не то, чтобы я не заметил появления этого сгустка тепла и неудержимого света, ведь, в конце концов, я это самое появление и спровоцировал. Тем не менее, я принял удивлённый вид, словно случилась некая приятная неожиданность. - Здравствуй, Солнышко, – останавливаясь на несколько ступеней выше, улыбнулся я, и в этой улыбке почти даже не было всей той усталости, что я ощущал тянущейся за мной, как шлейф. - Курт, – поприветствовал тот меня кивком и радостью в глазах. – А что ты здесь делаешь? Нет, погоди, даже не так, правильнее будет: а что мы здесь делаем? - А мы здесь, – отозвался я не без наносной высокомерности, – проводим независимое расследование. Что ж, я ведь обещал, что обязательно посмотрю то, что ты захочешь показать? – продолжил я уже серьёзнее и тише. – Так вот, я готов. Не знаю, насколько это теперь своевременно, но разве суть от этого меняется? В общем, если ты не занят, то не будешь ли ты так добр?.. – я неопределённо махнул рукой в сторону иных мест поблизости. - Разумеется, только… – в голосе Солнышка прозвучало колебание, словно нечто расплывчатое слегка выбивало его из колеи. – Ты в порядке? Имею в виду, ты кажешься… С тобой что-то не так. Больше, чем обычное ‘не так’, если ты понимаешь, о чём я. - У меня что вдруг, сердце с правой стороны, или в этом роде? – отшутился я, не особо надеясь на успех, в ответ на что, как водится, получил долгий выразительный взгляд обеспокоенных карих глаз и, сдаваясь, вздохнул. – Окей, ты хочешь знать, что не так? Случилось худшее из возможного. И лучше б нам это не обсуждать, не то я снова расплачусь, и… Я думал, однако, что ты знаешь, когда у меня что-то происходит. - Обычно да. Но тогда в торговом центре, меня вышвырнуло так бесцеремонно, и хорошенько протащило после, я словно… В общем, мне пришлось потратить немало времени, чтобы восстановиться. Я не исцеляюсь ментально так быстро, как ты. – Напомнил парень таким тоном, словно считал себя повинным в собственной слабости. – Так что, нет, я не в курсе последних событий. Что произошло? - Две новости, плохая и очень плохая. Начну с просто плохой. Я вернулся в Мэнор. Прости. – Добавил я, почти не думая. Солнечный мальчик медленно кивнул, усваивая информацию, и отмахнулся от моих извинений: - Не вини себя, это не принесёт тебе пользы. Ты должен держаться. Самоедство не способствует этому никоим образом. К тому же, как нетрудно догадаться, ты вернулся вряд ли по собственной воле. Я не понимаю только, какая вожжа попала Себастьяну под хвост? Всего пару дней назад он, так скажем, уважительно относился к твоему желанию пожить отдельно, даже если это ему не нравилось, он не предпринимал никаких активных действий. Что изменилось? - Тина вмешалась. – После короткого раздумья, ответил я, хмурясь. – Не уверен, но мне думается, что это была её инициатива. А Себастьян… он только и ждал, чтобы кто-то махнул перед ним клетчатым флажком, давая знак рвануть вперёд. Ему подошла бы любая причина. Тина, как настоящий друг, которым именует себя, дала ему одну такую. - Мне так жаль, Курт. Это было нечестно по отношению к тебе, – заметил Солнышко, а когда я промолчал, он закономерно задался вопросом: – Так, если это была ‘просто плохая’ новость, то боюсь представить, какая тогда ‘очень плохая’? Мне пришлось взять минуту на то, чтобы собраться и произнести это вслух; мой друг, к его чести, не торопил. - Это Шугар, она… Её вообще не должно было быть там, но я занемог, и она осталась, присматривала за мной, когда… – Я закрыл глаза, приказал себе мысленно считать, чтобы успокоиться, хоть немного. Солнышко терпеливо ждал, пока я продолжу, и в его чертах помимо беспокойства появилась настоящая боль сопереживания. Он, вероятно, уже догадался, к чему я веду. – Смайт приехал забрать меня назад. Она хотела как лучше, пыталась не пустить его в дом, но он просто, знаешь, он оттолкнул её, и Шугар упала. Разбила голову. Я даже, ох, я не успел, не мог, она истекла кровью, он позволил ей истечь кровью, Солнышко, хотя она ведь просто пыталась защитить меня, они обе пытались, будто я того стою, чтобы они… чтобы они… за меня… умирали. Так нельзя. Они должны были жить, понимаешь, должны были, Юник уехала бы в Нью-Йорк с Дьюком, чтобы начать новую, совместную жизнь, а Шугар, боже, моя Шугар, это я обязан был беречь её, проклятье, я ведь её брат, и люблю её так сильно, и я обещал Рори, что пригляжу за ней, но я лишь стал причиной… Я даже не сразу осознал, что в какой-то момент опустился вниз и сжал голову руками, спрятав лицо в коленях. Ещё позже я уловил, что меня невесомо окружило теплом, когда Солнышко опустился на ступени рядом, заключив мою съёжившуюся фигурку в утешительные объятия – наконец, искренние, действительно от всего сердца разделяющие мою скорбь. Разбитый, я привалился к парню, полыхающему золотом и душевной энергией, и зашептал: - Её не стало, и её тоже не стало, почему, почему так, почему я не могу сохранить никого в своей жизни?.. Всё кончено. Она больше не будет улыбаться моим колким замечаниям, не будет строить страшные рожицы детям, провозимым мимо в колясках, не будет дразнить меня из-за очередной «важной» ерунды. Никогда больше не будет танцевать. И всё из-за меня. Я лишил её всего этого. Мы никогда снова не будем смеяться или плакать вместе. Потому что её больше нет, как я смогу продолжать, зная это? Больно, Солнышко, так больно! - Знаю, мой хороший, я знаю, знаю, – тихонько приговаривал тот, гладя меня по плечу, и трепещущее тепло расходилось от его руки наэлектролизованной рябью вокруг нас. Солнышко дал мне выплакать свои слёзы, выскулить своё отчаяние; он и не советовал крепиться в лишениях, и не обещал легкомысленно, что всё наладится – думаю, он понимал, что по-настоящему эта боль так никуда и не уйдёт, сколько бы времени ни прошло. А давать пустые надежды без каких-либо гарантий было совершенно не в его характере. Но он был рядом со мной в этот трудный момент. Он был прямо подле меня, не подавляя авторитарностью и не душа собственными чувствами, цементирующими намертво; он слушал мои слова и охватывал моё тело, согревая и легко, без этих неподъёмных невидимых пут, что всегда ощущались в объятиях Себастьяна. Здесь и сейчас, несмотря на безысходную горечь потери, я всё равно отчего-то ощущал себя на своём месте. Вот, где нам положено было быть с Солнышком: близко-близко, вплавляясь в тепло друг друга, не посягая на нетронутость глубинной личности другого. Это было мелодрамотически печально, но до странности красиво – то, что я почувствовал, со всей внезапностью мгновенного открытия, над которым без устали трудишься десятилетиями. И именно это же чувство дало мне силу собраться с духом и, пусть не сразу, но успокоиться. Немного неуклюже отстранившись, я как-то сипловато рассмеялся: - О, ну вот. Позорище. Я в очередной раз бессовестно использую тебя, как службу поддержки для потенциальных самоубийц. Как ты меня только терпишь? - Эй, не смей даже думать, будто чем-то там портишь мне жизнь. – Быстро пристрожил меня парень, тоже пока оставаясь сидящим на ступени. – Можешь мне не верить, конечно, но ты, Курт, единственное светлое пятно в ней уже долгое, долгое время. Так что не нужно извиняться за слёзы, они естественны с учётом…несчастья. И ты можешь быть самим собой и реагировать так, как легче, в моём присутствии. Всё нормально. Я никогда не осужу тебя. - Спасибо, – я растроганно шмыгнул носом, спрашивая себя, чем заслуживаю столь фантастических друзей? Юник и Китти, помнится, не могли терпеть даже намёка на мокрые глаза, тем не менее, неизменно старались помочь всеми силами и перерубить любую грусть на корню; они разными способами, но одинаково успешно, стремились взбодрить и утешить. Тогда как Шугар, в свою очередь, всегда давала мне возможность прорыдаться подальше от чужих глаз, относясь ко всему с интуитивной разумностью и обрамлённым смехом пониманием. А после протягивала свою руку и сопровождала на моём пути обратно во внешний мир, с королевским видом и высоко поднятой головой. Мы всегда были опорой друг для друга… «О мой бог, прекрати это сейчас же, Хаммел, пока снова весь не изошёл на воду! – решительно вмешался в этот нескончаемый парад воспоминаний и сожалений мой внутренний голос, угрюмый как никогда. – Хватит быть такой плаксой, держи себя в руках хоть немого – хотя бы потому, что Солнышко заслуживает лучшей участи, чем утонуть в твоих слезах». Всюду критики. - Ладно, а теперь, если… – мой голос хрупко оборвался прямо где-то на подходе, и я, прочистив горло, попробовал снова. – Если ты дашь мне пять минут на то, чтобы прозондировать пространство снаружи, то здесь мы сможем-таки, наконец, приступить. - Ты хочешь выглянуть? – удивлённо уточнил Солнышко, тем не менее, поощрительно похлопывая меня по руке. – Уверен, что сможешь, ну, вернуться ко мне? - Без проблем. – Я попытался вложить в зыбкую улыбку всю свою уверенность. Просто эта вылазка была необходима – не потому, что я жаждал прийти в себя, но затем, что надеялся найти в реальности кое-что, что больше ей не принадлежало. Мне почему-то думалось, что Шугар всё-таки не могла так сразу… не сейчас. Не насовсем. Я должен был увидеть её до. Попробовать стоило. – Подожди тут, я скоро. Закрыв глаза, я прислушался. Нужно было понять, что я могу услышать – откуда угодно. То, что я собирался сделать, слегка напоминало сложностью микрохирургическую операцию. Мне нужно было провернуть всё так тонко, чтобы балансировать разом в двух местах, не пребывая технически ни в одном из них (к тому же, была опасность не рассчитать силы «на вираже» и очнуться в Мэноре). А если бы где-то неподалёку обнаружилась искомая тень, я обязан был утянуть её за собой в нашу личную копию Далтона. Шугар было бы гораздо лучше в воспоминаниях Солнечного мальчика, нежели в обители её собственного убийцы. Поразительно, но в Сан-Франциско стояло лишь послеобеденное время, небо было ясным и пустым. Меня буквально протащило сквозь город, я даже вскользь задел тихую квартиру Хантера, едва не зацепился за детскую в доме Ченгов, но с успехом преодолел все препятствия, оглядываясь вокруг и не находя того, что искал. Скорее всего, предчувствие меня не обманывало. Шугар действительно была в Мэноре. Или, по крайней мере, на пути к нему, но через те места, мысли и сны, которые я не мог охватить без чрезмерных усилий, которые неизменно привели бы в итоге к столь нежеланному пробуждению. В спальне Смайта, я лежал, неподвижный и полуживой. Себастьяна не было возле моей постели, однако, он обнаружился в десятке шагов – он стоял в дверях комнаты, словно непредумышленно вытеснял кого-то прочь, и загораживал собой своего собеседника. Впрочем, персона эта угадывалась по рациональной интонации и дружелюбному, постоянно чем-то обеспокоенному голосу – доктор Шустер, вероятно, только что завершил свою работу и теперь пытался как можно тактичнее донести до своего молодого Хозяина какую-то рисковую мысль. - Что за ересь. – Прервал Смайт пространные попытки врача достучаться. – Вы временно не в себе или окончательно выжили из ума? - Нет же, сэр, я только желаю лучшего для своих пациентов, поймите. – С вымученным бесстрашием изложил Шустер свой принцип. Себастьян скептически сложил руки на груди. – Я просто, гм, поставил под сомнение, целесообразно ли удерживать Курта, если… - Уилл, – прозвучало настойчиво и угрожающе, заставив доктора резко закрыть рот на середине фразы с характерным клацаньем зубов. – Ваше мнение по данному вопросу не приветствуется, так как Вы ничего не смыслите в наших с Куртом отношениях. Я советовал бы Вам ограничиться темами Вашей профессиональной компетенции, и подумать дважды, прежде чем снова высказываться о моей личной жизни. - Да, – отозвался Шустер без промедления. – Да, конечно. Себастьян вдохнул, удовлетворённый результатом беседы, но доктор, как оказалось, ещё не закончил. - Я полагаюсь на Ваши суждения, мой мальчик, Вы ведь наверняка знаете, что делаете. – Продолжил Уилл, звуча максимально миролюбиво, но не льстиво. – И если Курт не возражает… Его слова перебил тихий смех Смайта, не то позабавленный, не то тоскливый. - Сэр? – нервничая, вопросил доктор. - В сложившихся условиях, практически не имеет значения, возражает Курт или не возражает. – Пояснил Себастьян немного погодя. – Так сталось, что это чудеснейшее создание не способно трезво оценивать реалии своей жизни. Так что это я – тот, кто принимает решения. И это я забочусь о том, чтобы Ангел был счастлив, даже если он по тем или иным соображениям не придерживается пока сходного мнения. Понимаете, Уилл? Мы с ним созданы друг для друга. От меня лишь требуется как можно чаще напоминать ему об этом. - Но позвольте, ведь если двое действительно созданы друг для друга, разве не естественно, что оба осознают это и без напоминаний? – осторожно поинтересовался доктор Шустер, по-своему даже восхищая своей ограниченной смелостью, которая, впрочем, его собеседника мало впечатлила, так как отозвался тот с почти неприкрытой враждебностью: - Прекратите нести чепуху. Как я уже сказал, я не нуждаюсь в Ваших консультациях по вопросам моих взаимоотношений с Куртом. Это никого не касается. - Мои искренние извинения, Себастьян. - А если я ещё раз услышу из Ваших уст глупости, наподобие той, что Вы озвучили ранее о вероятной необходимости моего разрыва с ним, я позабочусь о том, чтобы из Ваших уст, в принципе, ничего больше слышно не было. Вам ясно? Чувствуя себя почти загипнотизированным этой, как всегда, безупречно вывернутой наизнанку логикой чистых заблуждений, коей Себастьян опытно оперировал безо всяких затруднений, я понял, что Шугар мне пока не достичь, сколь велико бы ни было желание. Она не была нашего с Солнышком вида, её нельзя было просто позвать: нужно было либо выискать её во вселенски бесконечном числе возможных вариантов месторасположения, либо же дожидаться её добровольного появления, когда её душа найдёт свою дорогу к моей. Оба способа, к сожалению, требовали слишком много времени, которым я не располагал, если собирался сдержать своё слово о возвращении. Разочарованный неудачей и угнетённый порцией блистательного смайтовского бреда, я с некоторым трудом проделал обратный путь. Солнышко обнаружился на прежнем месте, только подавшийся корпусом ближе ко мне и глядящий на меня во все глаза. Я моргнул. Он тоже. Мы ещё несколько секунд смотрели друг на друга с неловко близкого расстояния, прежде чем парень отодвинулся, опираясь спиной о стену и чинно складывая руки на коленях. - На что ты смотрел? Только что. – Всё-таки не утерпев, поинтересовался я. Солнышко разве что не заалел, как светило на закате. Ого как. - Это всего лишь… Я видел в своей жизни парочку феноменальных вещей, но ты… Ты бьёшь все рекорды, знаешь? Трудно отвести взгляд, – честно ответил парень после небольшой паузы. – Не обижайся за мой… м, моё любопытство. Надо отдать должное, не каждый день становишься свидетелем того, как человек погружается в транс не из сознания, а из обморока. - Импровизируем по незнанию. Крушим стереотипы. Семейный бизнес [2], – вздохнул я с деланной обыденностью в тоне. Солнышко хихикнул, прежде чем посерьёзнеть – лишь самую чуть, словно боясь, что если мы перестанем улыбаться, это хрупкое спокойствие обрушится на наши бедовые головы под весом всего ужасного, что было пережито. - Так, что там, снаружи? - Ничего хорошего. Я рассчитывал перехватить Шугар, если, конечно, она уже не перешла за ту пресловутую черту. Но если она и осталась в нашем мире, то, видимо, ещё не нашла способа выйти на контакт. Она найдёт, со временем, обязательно найдёт. Я верю в эту девочку, – со всей теплотой улыбнулся я. Солнышко кивнул в поддержку этой мысли, и я продолжил менее воодушевлённо: – В общем, никакой Шугар, зато вот, Себастьян Смайт в наличии. Ну, это я на случай, если он кому-то нужен. - И…что он? – спросил парень со всей осторожностью человека, переходящего топкое болото. - О, всё как обычно: хлопочет и бдит, охраняет территорию, стращает людей, бьёт себя кулаком в грудь, доказывая собственную правоту и неоспоримое лидерство. – Перечислил я без интонации. – Никого вокруг не слушает. Но знаешь, если, не слушая меня, он хотя бы не забывает бессмысленно кивать и, образно выражаясь, улыбаться с сердечками в глазах, то, не слушая других, он рычит и кусается. Даже не знаю. Возможно, всё сводится к тому, что мне и впрямь следует, – я задумчиво помолчал, гадая, как корректнее выразить свою мысль, – как-то… как-то воспользоваться моим текущим… преимуществом ради, хм, всеобщего блага? - Курт… – недоверчиво, понимающе и почти испугано начал Солнышко с явным намерением разубедить, поэтому, предупреждая лишние споры, я рассмеялся, прерывая: - Уф, прозвучало, как претенциозная чушь, да? но мне верится, ты понял, что я имел в виду. Впрочем, забудь, ладно? Я и без того вывалил на тебя сегодня слишком много своих проблем. Давай уже просто двигаться дальше. К делу! – провозгласил я торжественно, поднимаясь, и мой друг автоматически повторил моё движение. Я приложил все усилия к тому, чтобы улыбка не покидала моего лица, когда я протянул Солнышку руку и попросил: – Веди. Тот помешкал всего секунду, принимая моё решение, затем тоже улыбнулся, распространяя игривые лучи, что солнечными зайчиками заиграли по всему помещению. - Тогда, нам стоит поторопиться, – сказал он с шутливой деловитостью, беря меня за руку. – Репетиция хора вот-вот начнётся. И мы побежали. Я почти не заострял внимания, какие коридоры сменяют холлы, в какую сторону мы поворачиваем; Солнышко безошибочно знал верное направление, и я доверял ему безоговорочно. Затем знакомые двери распахнулись передо мной в который раз, предваряя начало небольшого шоу. К сожалению, сердце моё не запело вместе с остальными: я не мог не смотреть на Соловьёв новыми глазами. Ох, потерянные мальчики [3], под предводительством неправильного Питера они были способны наворотить столько дел… Что, впрочем, и доказала история. Было до дрожи странно видеть их такими – задорными детьми, лёгконогими танцорами. Они купались в свете Солнышка и, рефлексируя, почти светились сами. Это могло бы перевернуть всё для меня с ног на голову (если бы только оно уже не было таковым). Вероятно, я поделился парой подобных тезисов вслух, так как всё движение в комнате привычным образом остановилось, и я застонал: - О-о-о, только не снова! Всего половина припева же осталась, чёрт!.. Мне уже начинает казаться, так или иначе, но я никогда не досмотрю до конца. - Стоп, стоп, стоп. – Медленно проговорил солист, не слушая мои жалобы. Серьёзность его тона можно было, наверное, нащупать при пальпации, уж такой внушительной она была. – Что ты сказал насчёт свечения? Это про меня? Я всё ещё создаю дефекты общей картинке? - Ну да, – неуверенно отозвался я, недоумевая, куда он клонит со своими расспросами. – Ты же Солнечный. В этом воспоминании, с самого начала…ты всегда светишься. А в чём проблема-то? Парень уставился на меня. - Я уже не должен… Зачем это мне? - Почём мне знать. Это ты сияешь, почище Человека-факела [4], у себя и спроси, зачем. - Во-первых, я с самого начала не планировал ‘сиять’ – мы были незнакомы, я делал жалкие попытки спрятать то, что могло бы помочь меня идентифицировать, думая, что так будет лучше, но именно ТВОЁ восприятие САМО выбрало мне итоговую маскировку. Нужно ли замечать, что я был несколько изумлён, если не сказать – польщён, когда узнал, что я был, как ты выражаешься, ‘Солнышком’ в твоих глазах! – эмоционально выдал он, сделав затем паузу, видимо, давая мне шанс как-то высказаться на эту тему, но я воздержался от любых комментариев. Тогда он продолжил: - И во-вторых, я уже давно перестал даже пытаться прятаться! Я имею в виду, ну сам подумай, Курт, в чём смысл? Ты меня видел и знаешь, мы, посмею заметить, что-то вроде друзья… разве нет? Так какого бы я стал так бесполезно путать тебя, нарочно светясь? - Допустим, всё так, как ты говоришь, – аккуратно согласился я, лихорадочно обдумывая услышанное. – Но тогда я тем больше не понимаю, почему я вижу тебя так, когда ты школьник? - Окей, рассуждай вместе со мной, – предложил Солнышко мягче, видя моё искреннее замешательство. – Когда мы здесь, в хоровой, когда мне ещё нет и шестнадцати, когда что-то важное для нас обоих вот-вот должно произойти. Что ты чувствуешь? - М-м-м… мне любопытно, что будет дальше и как это впишется в число остальных осколочных событий, – на ощупь двинулся я. – И мне немного жаль, потому что… я всегда испытываю сожаление, когда вижу тебя. Ведь ты никогда не бываешь полностью в одном мире со мной, мы вечно… будто соприкасаемся на долю секунды, и потом, потом ты ускользаешь. А ещё – я напуган. – Признать это оказалось отчего-то сложнее всего, ибо этот страх прятался глубже всех прочих чувств. – Я так адски напуган, что даже не знаю… появления чего именно в этой жизнерадостной сцене я так боюсь? Но есть такое правило – если что-то выглядит радостно и оптимистично, сразу за этим наступает что-то, что душит всё в зачатке. Потому что всё, что я вижу, ведь всегда так или иначе связано со смертью. Ты не замечал?.. Так и есть: я стою здесь перед тобой, и мне страшно. - Вот оно, Курт. – Солнышко одарил меня грустной улыбкой. – Мы нашли причину. Ты боишься. Вот и избегаешь смотреть на меня прямо. - Слушай, я знаю, что дальше мы оба попытаемся извиниться – ты за то, что якобы являешься причиной столь негативных эмоций для меня, я за то, что не могу набраться храбрости взглянуть на тебя, как следует, и в этом духе, а потом, разумеется, мы уверим друг друга, что никто ни в чём не виноват. – Выпалил я, а парень, согласно поджимая губы, пробормотал: «Ага, похоже на нас». – Так что, может, просто сэкономим наше общее время, и вместо всего этого ты просто посоветуешь мне, как я могу сделать тебя снова… обычным в моих глазах, хмм? - Заманчивое предложение, – улыбка, наконец, снова заиграла в глазах Солнышка, после моей торопливой речи. – Но загвоздка в том, что я как раз таки мало чем могу помочь. Ты видишь меня таким, Курт. Это твоё невообразимое восприятие искажает мой вид. Тебе и карты в руки. Ты можешь либо оставить всё как есть – и это полностью нормально, ты должен знать, я нисколько не задет, всё хорошо. - Либо?.. – склонив голову к плечу, с надеждой осведомился я. Парень хмыкнул: - Просто возьми и посмотри на меня, Курт. Какой я есть. Безо всяких метафор. Ты можешь меня увидеть. Так сделай это. Сначала я хотел возмутиться, что сказать ведь всегда проще, чем сделать. Но уже через мгновение я понял вдруг, что в его словах есть смысл. Я действительно мог (в сущности ведь, это пустяк – я был способен и на более заковыристые вещи); так что же меня, в таком случае, останавливало? «Я в своё время научился брать самые хитроумные ноты, которые не по плечу большинству даже профессиональных исполнителей, – подумалось мне. – А уж ‘просто взять и посмотреть’? Отлично! Вызов принят». Не знаю, чего я ждал, в итоге-то. Что свечение исчезнет со вспышкой радиации или разрастающимся кругом какого-нибудь киношного силового поля, что оно осыплется, как старая штукатурка, изойдёт на белые искры или разрастётся веточками молний? В любом случае, никакого зрелища не было. Свет, который в один момент был превалирующей частью всего в моём поле зрения, в какой-то момент элементарно прекратил являться таковым. И вот я уже отчётливо видел смуглую кожу, тёмную ткань школьной формы, цельный образ. Солнышко всё ещё был живым воплощением всего тепла в Солнечной системе, но выглядел при этом… восхитительно реальным. Яркий, улыбчивый, любящий находиться в центре внимания, но великодушный и справедливый мальчик, всего на пару лет младше меня. Именно таким я запомнил его в нашу первую встречу среди теплиц. Практически таким же – за исключением нескольких штрихов во внешности и теней нескольких неактивных сейчас эмоций в южно-карих глазах – я встречал его взрослым и знающим. Это был именно тот человек, который пытался предупредить меня об опасности. Тот, в чьём сердце для меня, на самом деле, было место, неподдельно уютное и гостеприимное. - Приве-ет, – вырвалось у меня, словно мы лишь только что встретились снова. Мальчик широко улыбнулся мне, понимая, что всё получилось, и не задавая никаких проясняющих вопросов о процессе; отозвался он тоже без затей дружелюбным: - Привет! Какое-то время мы просто молча созерцали друг дружку, на этот раз безо всякой неловкости, и именно он, в конце концов, заговорил первым: - Стоит ли мне озвучивать вслух, что ты большой молодец и великолепно всё сделал, или ты и так в курсе? - Ну, я достаточно осведомлён о том, какой я толковый парень, но всегда приятно услышать от кого-то устное подтверждение. – Отшутился я, потому что, кто угодно ведь согласится, краснёть из-за обычной дружеской похвалы было глупо-глупо-глупо. - Ты всё смеёшься, а я ведь серьёзно говорю. Не только нынче. Учитывая, что тебя никто никогда ничему не учил и как мало ты, по сути, знаешь, ты владеешь своими силами очень даже замечательно. Ты уже смотришь в прошлое и будущее, синхронизируешься с настоящим, направляешь мёртвых, улавливаешь мелкие знаки, воспринимаешь информацию, ты блестяще…‘импровизируешь по незнанию’. – Продолжил Солнышко, словно поставив себе задачу таки довести меня до состояния очевидной пунцовости своими похвалами и восторгами. – Уверен, твои предки невероятно тобой гордятся! Хотя, – тут он взял небольшую неуверенную паузу, и я нервно усмехнулся: - Так и знал, что должно быть какое-то «хотя». И, признаться, я рад, что оно есть. А то какой-то я неправдоподобно идеальный вырисовывался. Прямо маэстро-самородок. - Я лишь хотел сказать: «хотя тебе не помешало бы немного веры в себя». – Пожал плечами мой товарищ, игнорируя иронию. – Тогда ты стал бы доверять собственной интуиции. А это очень выручает, если ты позволишь говорить мне, как более старшему и опытному, и… Эй, ты мог бы хохотать чуть тише хотя бы из банальной вежливости. - Прости, фух, господи мой боже, …Солнц, честно, прости, я даже, ох ты ж, даже не знаю, что именно… – Всё ещё давясь от смеха, замахал я руками, хотя ясно было, что в действительности тот нисколько не обижается. Скорее, напротив: рад, что рассмешил. Насилу справившись с приступом хохота, я заставил себя говорить официальнее и ровнее, чтобы снова не сорваться. – Благодарю, что поделился своей мудростью, о многоопытный гуру. - Да, конечно, продолжай. – С показной стариковской ворчливостью отозвался тот, пряча улыбку. – Я же тут известный комик, почему бы и не… – его интонация снова лишила меня силы держаться, и Солнышко взмахнул в мою сторону запястьем, словно обращал на меня чьё-то ещё внимание, – да-а, вот именно это. Вперёд. Ей-богу, он нарочно меня провоцировал, зная, что без помощи ведра ледяной воды в лицо я уже не остановлюсь. В прежние времена, бывало, Юник тоже смешила меня, буквально выразиться, до катания по земле и истеричного икания, а Шугар лишь подливала масла в… «Остановись». Смех мой тоже прервался, и я как-то резко пришёл в себя, как если бы помянутую воду действительно вылили мне на голову. Солнышко заметил, что что-то изменилось безо всякого предупреждения, и, чтобы не тревожить его, я снова улыбнулся и заговорил зачем-то, отвлечённо заполняя внезапную тишину: - А вообще, сильнее всего меня поражает прогрессирующая в обратном направлении динамика наших отношений. Сперва ты пытался спасти мне жизнь, следом сделал мне предложение, после – поцеловал, а потом – даже назвал своё имя, правда, второе, но кто тут заостряет внимание на нюансах, уж точно никак не я, а-а. Теперь, мне интересно: что нас ждёт дальше? Неужели мы сблизимся настолько, что ты, наконец, …по-человечески представишься? – сделав огромные глаза и позёрски прикрыв рот ладонью, словно опасаясь, что кто-то ещё услышит секрет, громким шёпотом предположил я. Солнышко не моргнул и глазом на всё это представление. Вместо этого он одарил меня странным взглядом, и на лице его было совершенно непонятное выражение, когда он заметил, не то тоже будто по секрету, не то мимоходом: - Ты уже знаешь моё имя, Курт. И… ничего. Он просто, как ни в чём не бывало, вернулся на своё место среди Соловьёв, чтобы благополучно закончить номер. То есть, чёрт возьми, этот паршивец!.. Гр-р, слов нет. Занятно, у Солнышка с Хантером был общий учитель, который открыл им тонкости искусства, как довести до белого каления, бросив с самым естественным видом крошечную подначку, а затем дав задний ход? Потому что стиль был определённо схож. А ты потом хоть умри от любопытства, хоть строй предположения и мучайся до изжоги от отсутствия нормальных ответов. Дабы не терзаться до той поры, пока я не найду времени достаточно, чтобы перетряхнуть свои перепутанные воспоминания и сообразить, что Солнышко имел в виду, говоря о том, будто его первое имя мне уже известно, я сосредоточился на происходящем в комнате. Урезанная песня закончилась, вокруг солиста собралась почтительная толпа, я вслушивался в знакомые слова поощрения и мирного мальчишеского веселья, и постепенно я стал замечать. Двери, которые прежде открылись вроде бы для меня, но ведь…меня не было там. Они, должно быть, впускали кого-то ещё, нет? Кого-то, незамеченного в свете того, что взгляды всех ребят были устремлены на Соловьёв. Открытые двери, да. Они что-то значили, проклятье, двери всегда что-то значат. Если они не заперты… …тогда из-за них можно смотреть внутрь, без нужды действительно пересекать порог. О бог. О бог. Ооо бог! Догадка прошила меня всего, как удар по макушке, как хлопок по плечу, как тычок в бок, как подсечка под коленями и перелом обеих щиколоток одновременно. Заранее зная, что – кого – увижу, я медленно обернулся, взглянув за эти треклятые двери. О бог. Не скажу с точностью, почему ЕГО присутствие там в этот момент меня так потрясло. В конце концов, я ведь уже вывел закономерность, что все мои грёбанные видения связаны со смертью (а значит, по прямой ассоциации, отчасти и с ним), как давно знал и то, что Себастьян был Соловьём. Он им был. Та-дам. Логично было бы догадаться, что он должен появиться на их репетиции, даже если и с опозданием, как, допустим, это было чуть позже, всего какой-то год спустя, в то злополучное рождество… Впрочем, нет. Я нахмурился. Что-то было не настолько просто. Сам Себастьян – с напряжённо прямой спиной, словно к ней была привязана доска, с запылённой на локтях и коленях очевидно новенькой формой, со взглядом, в одно и то же время и затравленным, и вызывающим, с тоненькими пластырями на поверхностно рассечённой брови и с забинтованными костяшками пальцев юный Себастьян – складывал престранное впечатление. Словно в глубине души он не был уверен в том, стоит ли ему находиться здесь (а подобные сомнения были абсолютно неведомы Смайту, неплохо знакомому мне), словно он находился в некоей чужеродной, заранее враждебной среде, и чем больше волнения пребывание там у него вызывало, тем активнее он внутренне готовился давать отпор. А в необходимости в конечном итоге обороняться, судя по позе и выражению глаз, он нисколько не сомневался. Хм. Только минуты через две остальные мальчишки тоже начали замечать соприсутствие означенной мной персоны. Во взглядах большинства из этих ребят, то затихающих в выражении своего любопытства, то, напротив, начинающих шептаться меж собой, выражалось единое на всех слияние двух мощных чувств: откровенного интереса и не менее откровенного недоверия. Их реакция, в сущности, какой бы очеловеченной и смягчённой ни была, являлась всё тем же эквивалентом коллективного отклика, каким стая зверей встречает появление более крупного, а посему потенциально опасного, чужака. Этого одиночку нужно побаиваться с непривычки – мало ли что; его силу нужно опробовать – вдруг да выйдет, что внешность обманчива; нужно быть готовым смести его всей группой – на случай, если потерь от его присоединения окажется больше, чем выгоды. Законы дикой природы работают повсюду. Практически одним из последних, ‘чужака’ заметил и Солнышко, увлечённый каким-то разговором. Он обратил внимание на реакцию окружающих, проследил их характерные взоры, сходящиеся в одной точке, увидел Себастьяна. Правда, в этот раз сработал какой-то иной закон. Потому что Солнышко улыбнулся. Без претензии на глянцевость, обычная такая добрая улыбка, какую порой адресуешь талантливому музыканту на улице, что украшает твой день всего за пару монет, незнакомке, которой уступаешь место в общественном транспорте, одинокому путешественнику, на ломанном английском попросившему с помощью старой «мыльницы» сделать памятный снимок на фоне местной достопримечательности. Солнышко открыто улыбнулся Себастьяну, чьё лицо замерло – буквально застыло, как глина на воздухе. А затем, игнорируя отговоры и какие-то доводы нескольких ребят, что цеплялись за его локти, Солнышко так же спокойно и без каких-то тайных умыслов двинулся по направлению к обособленному пареньку. Он прошёл мимо меня, как мимо пустого места, и я понял, что сейчас он являлся столь же неотъемлемой частью эпизода собственной памяти, как другие Соловьи, как сама обстановка комнаты, как расположение теней на полу. Обхватив себя за локти, я сделал три болезненно глубоких вдоха и выдоха, прежде чем двинуться следом за Солнышком и встать поближе к обоим мальчикам. Находиться рядом с Себастьяном было, по меньшей мере, дискомфортно. А с учётом его здешнего возраста (Иисусе, пятнадцать лет…) и этого смехотворно-враждебного и ранимого одновременно вида, ещё и чудно, потому что… Без разницы. Нечего тут анализировать. Просто чудно. Солнышко собирался что-то сказать, но Себастьян опередил его, сужая глаза в индивидуальной своей манере и адресуясь сразу и, непосредственно, к подошедшему, и ко всем его сотоварищам, скрывая едва-едва слышные нотки волнения и неискренности в агрессивно-презрительном тоне: - Меня направили сюда, пообещав настоящий школьный хор. Но, я гляжу, у вас здесь просто кружок детской самодеятельности с попсовым уклоном. Мне это неинтересно. Я ухожу. О-о, я отлично знал этот приём. Если хочешь чего-то порядочно сильно, лучше сразу самому от этого отказаться, чем потом демонстрировать слабость привязанности или испытывать боль разочарования, так и не получив, или же позднее потеряв это. Посему, ты с гордым видом говоришь: «Фи, я выше этого», и поворачиваешься спиной так быстро, чтобы не дать себе шанса успеть передумать. Смайт, собственно, примерно так и сделал. Окинув последним (са-а-амую капельку сожалеющим и жадным) взглядом всю комнату, он вздёрнул подбородок, решительно развернулся на каблуках и зашагал прочь по коридору, не оборачиваясь. Если бы это был какой-то другой ребёнок, я бы испытал чувство жалости и, не буду лукавить, улыбчивого снисхождения, в душе надеясь, что рано или не особо поздно мальчик, так скажем, сменит гнев на милость, переосмыслит свои приоритеты и даст хору шанс, ведь там, должно быть, весело проводить время и есть, с кем разделить интересы. Но это не был ‘другой ребёнок’. Это был Себастьян, ради всего святого, и от того, что навалилось на мои плечи в связи со всей его личностью, нельзя было отказаться просто из-за его почти трогательной показной мальчишеской заносчивости. Или его нынешней поздней подростковой худобы. Или его ещё не выработанного умения толком скрывать подлинные эмоции, что оставляло его непривычно читаемым и уязвимым. Или из-за всё той же рассечённой брови… Я не имел права давать себе даже думать обо всём этом. Не говоря уже о том, чтобы позволять этим своим наблюдениям влиять на уже сложившиеся мои суждения. Чтоб его, нет. Не выйдет. Нет. Солнышко, подумав немного, закономерно направился следом за Себастьяном, и рой школьников, оставленный позади, сразу же невнятно зажужжал, обсуждая появление новенького, и его поведение, и сплетни, что ходили вокруг... Я остался стоять на том же месте, как вкопанный, и – на щелчок – всё разом затихло. Дети за моей спиной замерли на своих местах, я знал это, даже не оборачиваясь. Солнышко снова появился рядом, вероятно, удивлённый тем, что я не последовал за ним и его воспоминанием, и робко тронул меня за плечо, тихо позвав: - Курт? Я не ответил. - Курт, ты меня тревожишь. Что такое? Только не молчи. Пожалуйста, Курт? - Нет, – было первое, что я смог буквально вырвать из себя, чтобы заговорить. – Нет, ты меня слышишь? Не смей. Не поступай со мной так. - Что слу… - Я тебя не понимаю! – прервал я, надеясь прозвучать резко, но в итоге звуча лишь горько, растерянно и задето. – То ты убеждаешь меня, что мне нужно думать о себе, нужно бежать, куда глаза глядят, действовать в своих интересах и спасать свою душу. А то вдруг показываешь мне…это. Что я должен думать, какие выводы делать? Зачем это всё?? - Просто я считаю, что чтобы узнать историю, нужно увидеть её начало, и раз уж ты всерьёз увяз во всём этом, важно, чтобы ты осознавал всё целиком! – пояснил Солнышко убеждённо. – Я могу показать тебе то, что от Себастьяна ты никогда не узнаешь, я лишь хочу… - Ты не можешь делать меня свидетелем такого и думать, что это никак не отразится на моём отношении к… к… да ко всему, чёрт возьми! – переведя дыхание, я старательно взял под контроль громкость и интонацию, чтобы говорить спокойнее, как того заслуживал мой собеседник. – Знаешь, я полагал, что не существует человека, который лучше меня справлялся бы с запутыванием меня же, но выходит, что ты тоже прикладываешь к этому руку. Какими бы ни были твои побуждения, пока ты делаешь только хуже. - Это не входило в мои намерения, – упрямо мотнул головой Солнышко. – Послушай… Я не хотел его слушать. Не прямо сейчас, когда он сбивал меня с толку. Я не представлял, в какие игры он играл, но знал точно, что меня следовало вычеркнуть из его команды. Хотя бы на время. - Сомневаюсь, что выдержу сегодня ещё. Каким бы сильным я ни был по твоим словам, я всё ещё остаюсь человеком. Я устал. Прости, Солнышко, но мне нужно сделать тайм-аут. – Попросил я, давя пальцами на переносицу. Где-то в моей голове набухало новое облако боли. Мне подумалось малодушно, можно ли полностью отключиться, уже будучи в обмороке, и куда при этом попадают сознания, но я решил не экспериментировать до поры; так что, я просто пошёл – по тому же самому коридору, но в противоположном выбранному Себастьяном направлении. Потому что скорее в долбанном аду проложат лыжную трассу, чем я добровольно пойду за Смайтом, если у меня есть возможность этого не делать без угрозы чьей-то гибели. - Курт, постой! – позвал Солнышко расстроено. – Я не хочу давить, но ты ведь… ты же вернёшься? Ты ведь обещал посмотреть на всё, что я сочту необходимым показать, помнишь? «А ты говорил, что мы друзья», – подумал я подавленно, не оборачиваясь. Судя по звуку быстрых шагов, тоже больше огорчённый, нежели возмущённый Солнышко отставал от меня всего футов на пять. Да, он говорил, что он на моей стороне, но то, что он только что сделал, намеренно или нет, больше складывалось в пользу обратного. По крайней мере, мне в моей загнанности это представлялось именно так. Он показал мне Себастьяна – каким?.. Настоящим, ранимым, забавным мальчиком, не запачканным в чужой крови, но почти милым в своих попытках строить из себя колючего ёжика. Он показал мне ребёнка, которого я теперь стану видеть, когда буду смотреть на Себастьяна Смайта, что отнял у меня любимое дело, дом и друзей, что клялся мне в вечной любви, что готов был на любые крайности, лишь бы заставить меня остаться и подчиняться. - Я обязательно приду…позже, – расплывчато согласился я. – Когда переварю увиденное и…лучше подготовлюсь к остальному. – Мои ноги вдруг словно приросли к полу, а руки сжались в судорожные кулаки. За моей спиной остановился Солнышко, ожидая любого моего дальнейшего слова, любого движения. Но я оставался нем, погружённый в свои мысли. Ведь это был уже не вопрос выбора, а заранее предрешённый расклад: я СТАНУ видеть этого ребёнка, спасибо огромное. Больше того, даже против собственного желания, я стану жалеть этого Себастьяна. И я по цепочке стану задавать себе вопросы, которые человеку на моём месте задавать не следовало бы по разумным и рациональным причинам, и давать ответы, которые будут на руку ему, а не мне или моим близким. Так уж была устроена моя дурацкая голова. Я сопереживал, патологически проносил всё через себя безо всяких надёжных фильтров и сдерживающих барьеров. Я вечно сопереживал, всему и всем, и ему буду, потому что он ведь тоже простой смертный, тоже живой человек, которому больно-плохо-одиноко-грустно-обидно, который любит, боится, строит планы, ожидает чего-то. Даже если он психопат, и все эти чувства в его психике, каким-то чудом присутствуя, закручиваются при этом столь диковинным образом, что если бы я, скажем, придушил его подушкой ночью, каждый десятый житель Земли пожал бы мне руку в знак благодарности, а вот остальные, уверен, линчевали бы меня и канонизировали его. Как тебе такая история, м, Солнышко? Ведь, правда или нет, раза три даже у меня мелькала мысль: а вдруг. И если дважды она звучала примерно как – а вдруг все эти сумасшедшие люди правы, и моя задача – как-то примирить Себастьяна Смайта и Мир, - то один раз это было: а вдруг мне суждено избавить Себастьяна Смайта от Мира, а Мир – от Себастьяна Смайта? Не то, чтобы я думал об этом особенно серьёзно или детально. Я даже не знаю, чего больше воображаемый образ умершего от моей руки Себастьяна вызывал в моей душе – облегчения или всё-таки сокрушительного смятения. В конце концов, я не убийца. Не совру: иногда даже хотел бы быть, но нет. Как-то, видимо, не посчастливилось. Так чего все ждали от меня? Ведь я-то не хотел быть ни мстителем, забирающим жизни, ни буфером, смягчающим удары, я не желал ничего, что хоть как-то было связанно с Себастьяном, с любой его версией, каким бы он ни был, что бы с ним в жизни ни случилось. Не нужно, просто, пожалуйста, я очень прошу, не нужно показывать его мне таким, не делайте этого со мной. - Этим воспоминанием я вовсе не пытался влиять на тебя, смягчать или на что-то настраивать, упаси господь. – Словно читая мои мысли, мягко попытался Солнышко. – Курт, честное слово, я ничего такого не подразумевал. Это было совершенно ради других целей. - Возможно, – кивнул я, опуская плечи и подавляя желание бежать и искать себе тихое убежище, где можно скоротать ближайшую пару сотен лет, без единой мысли; пусть Смайт там, снаружи, довольствуется созерцанием моей пустой оболочки, сколько влезет. – Но одно цепляет другое. Все твои благие цели всё равно выглядели, как засада. А я отказываюсь думать об этом с такой позиции, потому что я доверяю тебе, я не хочу утратить это. - И ты можешь доверять мне, – мальчик обошёл меня, чтобы была возможность посмотреть мне в глаза и убедить в собственной искренности. - Я знаю, это было просто… слишком для меня сейчас. Ты сделал меня свидетелем того, что не сможет не аффектировать моё внутреннее мироощущение. Солнышко, милый, пойми меня правильно, – я приподнял уголки губ в кособокой усталой улыбке. – Я не имею права снова смягчать своё сердце для него. У ребёнка, каким ты его помнишь, могут быть тысячи причин быть тем, кем он станет. Но для меня есть кое-что важнее, оно должно и дальше оставаться важнее: то, что всего через одиннадцать лет и несколько часов назад он войдёт в дверь дома, где ему не рады, и убьёт моего лучшего друга всего лишь за то, что та оказалась препятствием на дороге к осуществлению его мечты. Он откинет её в сторону, как грязь, приставшую к ботинку, и не чувствуя ни капли жалости или раскаяния просто пойдёт дальше. Вот это – это должно быть основой. Это я должен знать, на это опираться. Тогда я смогу смотреть на Себастьяна и, возможно, ненавидеть его так, как он того заслуживает за её смерть. Но у меня ничего не выйдет, если я буду думать про причины, и мотивы, и беды, и желания, что жили в нём всю его жизнь, формировали его по чёрточке. Это неумолимо приведёт меня к сопереживанию, а ‘сочувствие дьяволу’ никогда не заканчивается хорошо, ты прекрасно это знаешь, так избавь меня от необходимости начинать. «Как если бы уже не погрузился в это, ха, ха и, ах да, ещё ха. О, маленький Курт, всегда такой наивный. Где найти спасение теперь?» - Мне жаль, что я снова довёл тебя до слёз, – проговорил Солнышко. – Я должен был понять, что для тебя эта ретроспектива будет тяжелее, чем для кого-то ещё. - Ну, ты же не нарочно пытался выбить у меня почву из-под ног, ты не ответственен за мою острую реакцию. – Отозвался я незамедлительно, растирая мокрые щёки ладонями. – Всё в порядке. То есть, всё хреново, конечно, но в каком-то смысле, между нами двумя, всё в порядке. - О, постой. Ты снова это делаешь, да? Ставишь себя на чьё-то место, пытаешься объяснить и выбелить всех вокруг, – усмехнулся в полсилы тот. Я пожал плечами: - Вроде того. - Тогда перестань. - Ты где-то видишь тумблер переключения? - Кроме шуток. Меня тебе не нужно выгораживать, раз уж я действительно виноват. - Но ты действительно не виноват, – тихонько рассмеялся я, удерживая руки от того, чтобы обхватить снова свою голову, которая болела лишь сильнее с каждой минутой. Ещё немного, я знал, и боль станет сильной настолько, чтобы разбудить меня. – Ты старался сделать, как лучше для нас обоих. Просто я не был достаточно подготовлен к этому конкретному воспоминанию, и растерялся. Ты извинишь мне, если мы разобьём сегодняшний сеанс на две части и перенесём продолжение на неопределённый срок? - Как тебе угодно. Я располагаю неисчислимым количеством времени, ты удивишься. – Вздохнув, согласился Солнышко. – Но я должен знать, что ты не забудешь обо мне. Что найдёшь меня. - Непременно. Просто сперва мне нужно будет справиться кое с чем, так? А ещё, я не отказался бы быть способным перевести дыхание хоть на секундочку. - Я тоже желал бы тебе именно этого, ох. До встречи? Мой тихий ответ оказался бесполезен – его встретила удивлённо-вопросительным взглядом Эмма Пиллсбери, коротающая время подле моей постели с книгой Ницше, и тут же поспешила довести до сведения своего воспитанника, что я пришёл в себя. Ближайшие полчаса пролетели бестолково: вернулся Себастьян с какой-то самодельной горячей едой и питьём, ради приготовления которых, должно быть, и оставлял меня под присмотром Эммы изначально, но никакие его старания не вызвали у меня интереса; за ним подтянулся с докучливыми вопросами и безвкусными каплями Уилл, который затем благополучно вывел экономку из спальни, и, наконец, настала тишина, не принёсшая, правда, никакого реального спокойствия. Себастьян всё-таки прервал своё молчаливое наблюдение меня с каким-то недоверчивым счастьем в глазах, и продолжил обстоятельный допрос, начатый доктором, пытаясь дознаться, что у меня до сих пор болит, как я себя чувствую, почему отказываюсь есть. Он сидел на краю постели с моей стороны, положив ладонь поверх покрывала у меня на груди над сердцем, и не оставлял в покое. Поняв в итоге, что сегодня ему от меня ничего не добиться, Себастьян сдался и, улыбнувшись, смиренно покачал головой, с явным намерением, однако, в скором временем продолжить свои хлопоты вокруг меня. - Где Шугар? – единственный раз подал я голос, когда сожитель мой уже укладывался рядом, отлучившись лишь в ванную комнату на три печально коротких минуты. - Ею занимаются, – пространно ответил он, в очередной раз попросту отмахиваясь от неё. Больше я не произнёс ни слова в тот вечер. Себастьян погасил ночник и обнял меня, зарываясь носом в мои волосы с довольным урчанием. - Боже, как мне всё-таки этого не хватало. – Пробормотал он, непонятно, к кому именно обращаясь. – Кто бы мог подумать, что прошло всего несколько дней, а твой запах уже начал выветриваться с подушек. Ничего не мог с этим поделать. Но теперь ты вернулся. Теперь всё снова правильно. О, да. Как бы на собственном носке не удавиться от такой правильности. Я сдержал утомлённый вздох и заставил себя думать о чём угодно, кроме. Кроме. - Как изумительно, что ты здесь, наконец, навсегда! – продолжался, меж тем, жизнерадостный шёпот. – А давай устроим праздник, м? Вот ты поправишься, и закатим настоящее торжество, отметим наше воссоединение. Мы же это заслужили, правда, Ангел?.. Эта пытка длилась ещё какое-то время, усугубляя мою головную боль, пока Себастьян, в конце концов, не уснул. Я не был столь же удачлив, однако, через пару часов я тоже просто выключился, оставаясь в сознании, но ничего не зная, не видя снов, не чувствуя боли, не расслабляясь ни на мгновение. На другое утро я пришёл в себя подавленным и квёлым, чутко уловив зачем-то, что прохладный вес, стабильно наваливающийся на меня с правой стороны, исчез. Себастьян встал рано, чтобы заняться какими-то неотложными делами, но сперва вновь попытался скормить мне что-то. После его провала и ухода на ту же вахту заступила Эмма, и я даже заставил себя проглотить несколько кусочков, сделать пару глотков жидкости и принять лекарства, не чувствуя вкуса, лишь бы от меня уже отстали. Это сработало, экономка с чувством исполненного долга забрала практически полный поднос и ушла, а я остался лежать, отстранённо думая о том, что, в общем-то, вставать-то мне особенно и незачем. Всё стремительно утрачивало всякий смысл. Пока небеса всё-таки не соизволили снизойти до меня. - Тук-тук? – тихонько произнесла Шугар, проскальзывая в спальню. С вящим неверием в глазах, я наблюдал, как она подходит, и мне было боязно даже пошевелиться, словно это могло развеять иллюзию её присутствия. - Шшшу…! – кое-как выдохнул я, когда она подошла так близко, что я мог бы до неё дотянуться. Это я, привстав, и попытался сделать, однако, получил лишь помутнение в глазах и упал обратно на перины. Так что, девушка сама бросилась ко мне. Мы вцепились друг в дружку, и я думал, я надеялся, что случится чудо, и мне всё же не придётся никогда больше её отпускать. - Так и думала, что найду тебя здесь, – прошептала Шугар, всхлипывая мне в шею. – Ух, я молила всех богов, чтобы тебя здесь не найти. - Прости, я знаю, что не должен был возвращаться. Мне нужно было как-то противостоять, мне нужно было пойти за тобой, я, я ведь…я так тебя подвёл, господи, милая, простишь ли ты меня когда-нибудь, я так тебя подвёл… - Чш-ш, это ничего. Это не ты. Не твоя вина. Кроме того, я сделала свой выбор. Я должна была хотя бы попытаться защитить тебя, – решительно заявила девушка, мотая головой. – И я сделала бы точно так же снова. Жаль лишь, что толку от меня было мало. - Тебе не стоило… - Стоило. Потому что речь шла о тебе. Ты стоишь и больших жертв, Пирожок. Я снова замер, прислушиваясь к чему-то внутри себя, к скребущемуся непознанному существу, что поселилось намедни в моей грудной клетке. А затем вдруг засмеялся. - Назови меня так ещё раз. - Что? – Шугар от удивления даже перестала плакать. Я повторил: - Назови меня ещё раз, как ты меня всегда называешь. - Ты же не любишь это прозвище. - Кто тебе сказал такую глупость? – деланно удивился я, и моя подруга тоже засмеялась, прежде чем трогательным, чуть поддразнивающим, но безгранично любящим тоном пропеть: - Яблочный пирожок, мой Пирожочек, Вкусная маленькая сдоба. - Вот это последнее было всё-таки лишним, – захлёбываясь смехом, выдавил я. - Но чистая правда ведь! – в который раз опротестовала мои отговорки Шугар, а затем, когда я ни словом не возразил, она чуть тише, но всё так же улыбчиво, протянула: - Чудны дела твои, Господи. Оказывается, мне нужно было всего-то умереть, чтобы мой брат, спустя столько лет неоправданного сопротивления, наконец, признал, что данное ему мной прозвище великолепно придумано и полностью соответствует истине! Я посмотрел в блестящие от слёз глаза моей девочки, стараясь заново хорошенько запомнить цвет радужки, до мельчайшего оттенка, запомнить весь спектр самых тёплых эмоций, что, не скрываясь, содержался там. Отводя несколько прядей за правое ухо Шугар, я почти боялся, что увижу там рану, однако, вместо неё там обнаружился лишь небольшой, с виду такой безобидный, шрам. Едва касаясь, я провёл по нему большим пальцем и прошептал: - Болит? - Нет, уже совсем нет, – отозвалась Шугар. Я мягко притянул её голову поближе и поцеловал в висок. Долгое время затем мы молча лежали, пока моя подруга не заговорила: - Я буду скучать по тебе. Могу я остаться, будучи такой, какая я сейчас? - Маловероятно, что это хорошая идея, как бы мне того ни хотелось. – Мягко ответил я, и Шугар грустно улыбнулась, словно готовилась к такому ответу. – Я видел нескольких…как ты, но которые не ушли, когда всё закончилось. Ни один из них не выглядел особенно счастливым. - Мы увидимся снова? - Должно быть, – кивнул я. – Я буду ждать с нетерпением. - Но не спеши слишком уж сильно, ладно? А то, тебе дай волю, ты расстараешься. – В голосе Шугар проявилось определённое подозрение. В принципе, весьма справедливое. – Догадываюсь, что ты можешь там себе думать. Но ты не должен. Ты жив. Значит, это не просто так, Пирожок. Не вздумай сам прекращать. Живи. - Ты не можешь всерьёз просить… - А вот проверь меня, – хмыкнула она горьковато, – и увидишь. Ещё как могу. Слушай, я знаю, что то, о чём я прошу, непросто. Скорее всего, это самая трудновыполнимая штука на земле, которая, к тому же, ещё и порядочно изматывает в процессе. Но даже если и так. Это возможно. Пусть мысль о твоей семье поддерживает тебя. А вместе с болью потери и чувством вины можно сосуществовать, как-то исхитрившись и приспособившись. Я по своему опыту знаю – я, благодаря тебе и папуле, жила с этим двадцать лет, с того самого дня, когда моя мать самоотверженно выменяла у каких-то высших сил мою жизнь за свою. Если подумать, быть может, вчера я просто вернула долг. - Ты никому ничего не должна, – возразил я, и девушка подхватила: - Как и ты. Так что, не терзайся, договорились? Одно дело – оплакать погибшего друга и нести память о нём до последнего вздоха. Совсем другое – превращать всю свою жизнь в преисподнюю из тоски и сожалений, мечтая лишь о наступлении собственного конца. Я не желаю, чтобы это случилось с тобой, ты слишком дорог мне. Не вздумай обрекать себя на такое. Хотя бы ради меня. Могу я рассчитывать на эту небольшую услугу, а? - Хитрюга. – Почти восхитился я, пока Шугар снова тихонько хихикала. – Мне тебя не переспорить, да? - Именно, – гордо ответила та. – Ай да я! - Как есть королева, – подтвердил я, отдавая должное. Отсмеявшись, Шугар немного поворочалась, удобнее устраиваясь рядом со мной, и потёрлась щекой о моё плечо, с минуту сохраняя тишину. На этот раз я был тем, кто её нарушил риторическим, по сути, вопросом. – И как я буду дальше без моей королевы? - Придётся как следует постараться, точно? – грустно усмехнулась она, а когда я отзеркалил эту усмешку, вдруг встрепенулась: – Помнишь, когда мы познакомились, да? Мы были точь-в-точь такими же странными и печальными детьми, как сейчас. И ты тогда тоже сомневался, сможешь ли ты продолжать, после смерти твоей мамы. - А ты сказала мне, что мы оба должны быть сильными, – подхватил я. – Потому что по-другому просто не выйдет. - И теперь я придерживаюсь того же мнения, милый. – Шугар прикрыла глаза на секунду, в знак подтверждения. – Просто в этот раз я не смогу быть рядом. Нынче я вынуждена оставить тебя одного, прости. Но ты ведь не кто-то там, ты Яблочный пирожок, ты будешь сильным за нас двоих. Хорошо? Поклянись мне. - Жизнью? – невесело пошутил я, и моя девочка деланно нахмурилась: - Да хоть пяткой. Можешь увиливать, сколько хватит отговорок, но я всё равно заставлю тебя пообещать мне это. Я теперь призрак, если ты не заметил, у меня полно свободного времени. Я буду преследовать тебя с этим, пока не получу твоё слово! - Ты очень грозное приведение, понял и запомнил, – засмеялся я, но Шугар продолжила просто с ожиданием глядеть на меня. – Ладно. Всё ради тебя, малышка. Я клянусь, что ничего с собой не сделаю. Я буду жить, и я постараюсь отныне приложить все свои силы к тому, чтобы держать Смайта как можно дальше от моих близких. От любых невинных людей, в принципе. Если только у меня получится. Хотя, видят боги, я не представляю, как это будет работать. - Всё это звучит очень безнадежно, – заметила девушка и попыталась аккуратно: – Но вдруг как-то выйдет прекратить это вообще? Не знаю, как-то призвать Маркиза к ответственности за всё, что он сделал? - Вряд ли это случится, – минорно отозвался я. – Кто встанет на мою сторону, когда ему всё сходило с рук годами? Нет, конечно, я буду пытаться, если появится шанс, но что-то мне верится с трудом, что оно всё к чему-то приведёт. - Положим, но что, если Хантеру удастся придумать твой побег? Мы ведь не можем знать, что у него вышло на данный момент. – В голосе Шугар прозвучала реальная надежда, которой я, признаться, не разделял. – Представь, если у Поросёночка действительно получится помочь тебе вырваться отсюда? - Ага, чтобы с ним в итоге случилось то же, что и с тобой? – я мотнул головой. – Знаешь, Хантер может и не ценить свою жизнь настолько, чтобы потрудиться быть осторожным в том, что касается меня, но мне эта его жизнь определённо небезразлична, чтобы раскидываться ею из-за эгоистичного желания сбежать от Смайта. Теперь, когда я потерял стольких друзей, я просто… я не могу продолжать вести этот счёт и дальше! Я не дам и Хантеру поставить себя под удар ради меня, нет, не в мою смену. - Не хочу бросать тебя здесь, – пожаловалась Шугар, оставив тему, где не могла влиять на мои решения, и снова прижалась ближе. – Я вот-вот увижу маму и Рори, а ты останешься тут один на один с этим чудовищем, это просто несправедливо… - Будет тебе, не переживай так, а то я вконец расстроюсь; ты же сама сказала, что у меня должно хватить сил, так что, верь в меня, – я улыбнулся и взъерошил её волосы на затылке, вызвав смешливое «Хэй!», но никаких серьёзных возражений. Затем Шугар поинтересовалась: - Как считаешь, когда мне будет уже пора… ну, знаешь. Туда? Должен быть какой-то сигнал, или я увижу свет, или как это действует вообще? - Ты не первая, кто спрашивает, – вздохнул я. – И не то, чтобы у меня с той поры появилось больше вразумительных ответов. Мне не догадались выдать инструкций, я не особо разбираюсь в том, как это действует. Просто есть что-то, что какое-то время задерживает тебя здесь, но когда оно разрешается, так или иначе, ты… двигаешься дальше. - Как-то слишком уж расплывчато, – недоверчиво охарактеризовала Шугар, и я хмыкнул: - Расскажи мне об этом. Ничего, все через это проходят, так ведь? Просто нужно сообразить, что тебе оставалось, когда ты… умерла. То, ради чего ты осталась. - Я должна это знать? – лёгкая паника вызванного к доске двоечника просквозила в интонации моей подруги, и я поправил её, надеясь успокоить: - Не ‘должна’ – ты уже это знаешь, милая, ты просто пока не знаешь, что знаешь. – Приподнявшись с меня и присев рядом, Шугар уставилась на меня самым красноречивым сам-то-понял-что-сказал взглядом из всех существующих. Я засмеялся, но затем тоже попытался принять сидячую позу (Шугар подсобила с этим, услужливо подложив мне под спину несколько подушек для поддержки). - Знаешь, когда я нахожусь в подобном затруднительном положении, – изложил я задумчиво, – Солнышко обычно помогает мне сориентироваться, правильно задав нужный вопрос. Тогда я отвечаю, потому что знаю, что ответить, и мы понимаем, что к чему. - А ‘Солнышко’ у нас – это?.. - Не суть. Важно то, что этот принцип может сработать в нашей ситуации! – быстро напомнил я, и хотя любопытство Шугар всё ещё было очевидно, она всё-таки позволила мне безнаказанно уйти с этим, не вдаваясь в детали, и вместо этого сосредоточиться на главном. Мы посидели немного друг напротив друга, перекрестив напряжённые взгляды, но, в конце концов, я осознал, что не могу придумать ничего умнее, чем элементарный вопрос: - Чего тебе хотелось в момент смерти? - Остановить его, – прошелестела Шугар, сходя с лица. – Спасти тебя. Увидеть папу и сказать, что я уже давно не злюсь на него за то, как он себя вёл. Увидеть тебя, обнять тебя ещё хоть разок. Сделать так, чтобы ты знал, что твоей вины в этом не было, что ты – самая лучшая выпечка с фруктовой начинкой на целом свете, и что я люблю тебя. Но больше всего мне хотелось быть точно уверенной, что ты… не пойдёшь за мной, но будешь жить дальше и, возможно, даже станешь снова счастливым когда-нибудь… В очередной проклятый раз чувствуя, как слёзы бегут по щекам, я развёл руки в стороны, и Шугар со всхлипом сразу же снова бросилась ко мне. - Не хочу прощаться с тобой, – прошептал я в её волосы. – Ненавижу Себастьяна. - Нет, это не так, – сочувственно вздохнула Шугар, прижимаясь ко мне ещё крепче. – Может, это было бы только честно, но…ты слишком ты для этого и совсем ведь на самом деле не чувствуешь к нему ненависти, разве я не права? Но знаешь, что, Пирожок? я очень-очень горжусь тобой и твоей добротой. - Ты так это говоришь, словно я вот-вот ещё и по воде пойду. – Засмеялся я, но девушка лишь чмокнула меня в щёку и заявила твёрже: - Серьёзно, Курт Хаммел. Горжусь тобой. - О, сдаётся, вы бы с Солнышком подружились. Собирались бы вечерами и обсуждали, какой я клёвый. - Да кто такой… Вопрос был прерван осторожным стуком в дверь. Это не мог быть Себастьян – тому бы и в голову не пришло ждать разрешения, перво-наперво, - к тому же, этот деликатный стук вряд ли принадлежал персонам, вроде Эммы, Хармони или, скажем, Дэйва, так что, переглянувшись с отпрянувшей Шугар, я решил, что большой беды не будет, и отозвался: - М, войдите? Дверь чуть приоткрылась, и, скажу как есть: вошёл Рори Фланаган, собственной персоной. Трудно сказать, кто оказался больше ошеломлён его появлением – я или моя подруга, но Рори выглядел больше смущённым и взволнованным самим фактом встречи, нежели дикой неожиданностью ситуации в целом. Хочу сказать, я был безумно рад видеть его, но кто бы просветил меня: разве Рори, в принципе, мог здесь находиться? Положено ли было нормальным людям после смерти разгуливать туда и обратно?.. - Привет! – начал он с деланной уверенностью. – Прошу прощения, если прерываю личный момент, но я должен был… - РОРИ!! – с этим превращающим барабанные перепонки в кровавое месиво трогательным вскриком Шугар кинулась к молодому мужчине и заключила его в объятия, снося назад на дверь. Поначалу явно застигнутый врасплох, затем Рори радостно обнял девушку в ответ. – Господи, Рори, так чудесно видеть тебя снова!! - И-и тебя, моя радость, – искренне ответил тот чуть дрожащим голосом. Ну вот, теперь уже я чувствовал себя так, словно ‘прерывал личный момент’, даже не вмешиваясь – просто одним своим присутствием в комнате. - Что ты вообще делаешь здесь? – спустя какое-то время спросила Шугар, немного подаваясь назад и глядя на бывшего начальника с новым изумлением. – Ты тоже волшебник, как Пирожок? - Кто, я? Не-нет, я просто… – Рори едва снова не сорвался на своё нервное бормотание, но затем всё-таки сумел взять себя в руки. – Меня бы здесь и не было бы, если бы не один любопытный случай. Вообразите, – обратился он уже к нам обоим, – меня нашла какая-то загадочная красивая леди с длиннющими волосами, и она попросила меня оказать ей услугу… встретить Шугар. То есть, это было не обязательно, но она сказала, что всё проходит в разы легче, если новеньких сопровождает кто-то близкий. Так что, я… Клио тоже хотела пойти, но леди объяснила ей, что её смерть случилась слишком давно, и вытащить её назад слишком сложно, зато со мной всё получится, придётся только нарушить пару правил, и… - Постой! Моя мама… ты знаешь мою маму?! – перебила Шугар, с каким-то совершенно иным родом обожания в голосе, нежели когда-либо раньше. Рори скромно кивнул: - Да, мы познакомились некоторое время назад и, гм, подружились? Признаться, я сам её нашёл, потому что… хотелось узнать её поближе, она ведь… Ну, понимаешь… - Вы двое вгоняете меня в краску, – пробормотал я без серьёзного недовольства, когда Шугар снова попыталась заобнимать Рори до смерти. Э. В смысле, до того, что там может дальше случиться с уже мёртвым парнем. - Ты просто страдаешь, что тебя никто не обнимает, вот и бурчишь. – Бросила мне Шугар жизнерадостно (о, ну вот снова; мне определённо нужен новый набор слов специально для описания поведения людей после смерти), и протянула в мою сторону одну руку, второй продолжая держаться за Рори. – Иди лучше к нам. Объявляю коллективные обнимашки! - Поддерживаю, – засмеялся Рори, который, в общем-то, по натуре своей был способен лишь соглашаться со всем, что предлагала одна конкретная барышня, хотя нельзя не признать, что, будучи моим другом, он был и просто рад увидеться со мной. Тоже рассмеявшись на столь великодушное предложение, я попытался встать, но у меня в последнее время отмечался особенно ярко выраженный конфликт интересов с гравитацией. Сколько бы я ни старался подняться и держаться, как положено, вертикально, меня тут же категорично притягивало обратно. Шугар и Рори, охнув в завидном синхроне, бросились ко мне, чтобы поддержать под руки, прежде чем я упаду на ковёр, и помогли мне благополучно вернуться на кровать. - Что с тобой, приятель? – обеспокоенно озадачился Фланаган, присаживаясь рядом и, безо всяких просьб об этом, не убирая руки с моей спины, чтобы я смог опереться на него. Шугар закономерно опустилась на кровать по другую сторону от меня. Восстановив дыхание, я чуть надсадно выговорил: - Дьюк в коме. Я всё ещё не привык к его состоянию. Надо как-то… научиться. - Ты у меня такими темпами сам скоро в кому впадёшь, – вздохнула Шугар, не то с укором, не то с опаской. – Как давно ты кушал? А нормально спал? Я хотел было сначала сослаться на то жалкое подобие трапезы, что было у меня ранее утром, а также на практически сутки в разной степени бессознательного состояния, но потом подумал, что это вряд ли та забота о себе, что имела в виду моя взволнованная подруга. - Так нельзя, Пирожок, – со всей своей возможной строгостью указала она, неудовлетворённая моим пристыженным молчанием. – Так ты нарушишь свою клятву в рекордные сроки, и если ты это сделаешь, если ты посмеешь взять и умереть из-за истощения, я… я… я тааак обижусь на тебя! - Безрадостная перспектива. Я бы на твоём месте не стал даже начинать пытаться умирать, дружище, – присоединился Рори, пряча смешинку в глазах, и Шугар закивала, благодарная за поддержку: - Вот-вот, Курт, послушай добрый совет! Я поглядел сперва на одного, затем на другую. Заговор. - И как это вы до сих пор не женаты, что за вселенское упущение? – проворчал я, и Шугар восприняла мои слова как безоговорочную смиренную капитуляцию, приговаривая что-то о разумном выборе, а Рори просто закусил губу и скромно промолчал. Затем, девушка встала напротив меня и, важно прочистив горло, заговорила: - А сейчас, как твоя старшая сестра и королева, повелеваю – отдыхай, – и, прежде чем я успел как-то возразить или указать на огрехи её плана, она легонько пихнула меня в грудь ладошками, а Рори позволил мне свободно упасть на кровать. Несомненно, заговор. - Шугар, серьёзно, не из вредности, но я ведь всё равно не усну. Я вообще с трудом представляю сейчас, как это – спать. Отдыхать. У меня не выйдет. – Старательно очищая голос от эмоций, проговорил я, уставившись в потолок. – Вы оба сейчас здесь, и подключив воображение, я могу убедить себя, что всё хорошо, и мы вместе, как раньше. Но это ложь. И всё проходит на раз. Я могу закрыть глаза, а когда открою, вас уже не будет рядом. Может, отчасти и поэтому, я не знаю, но мои глаза просто не закрываются. - Ох, милый, – грустно выдохнула Шугар, невесомо опускаясь на простыни подле меня. – Мне так жаль, что тут нет ничего, что я могла бы сделать, чтобы остаться с тобой. Меня больше нет. И когда ты проснёшься в следующий раз, мы с Рори станем просто…частью твоей памяти, частью твоей силы. Не больше. Но прямо сейчас – я буду с тобой, пока ты не уснёшь. Потому что ты должен поспать, и я собираюсь убедиться, что ты это сделаешь, – мягко улыбнулась девушка, смаргивая слёзы. Я кивнул, и она сложила голову на моё плечо. - Я, гм, я думаю, я подожду тебя за дверью, Шугар. – Откашлявшись, тактично предложил Рори. – И, м, Курт, удачи тебе. Держись, парень. - Ты сможешь меня простить? – продолжая глядеть исключительно наверх, спросил я вдруг, хотя именно это я так боялся сделать с самого момента появления Рори. - Простить тебя? – удивлённо переспросил тот. Я сглотнул, сжав руку Шугар, что покоилась у меня на груди. - Да. За то, что не смог… За то, что не уберёг её. - Тебя не за что прощать, Курт. – Решительно сказал Рори после паузы. – В этом мире есть вещи… Ты не можешь отпереть все двери, чтобы выпустить горящих людей. Ты не можешь поймать каждого, кто падает. И уж точно ты не можешь отвечать за чужое зло. Ты такая же жертва, как все мы. Возможно, даже большая. В любом случае… если тебе это действительно важно, то вот что: я тебя прощаю, за что бы ты ни винил себя передо мной. Так что просто… помоги тебе бог, мальчик. Помоги тебе бог. Затем мягко закрылась дверь, и мы с Шугар остались наедине. Должно быть, около получаса мы лежали так вместе, но я всё равно никак не мог погрузиться в сон – хотя и старался, потому что она просила. Возможно то, что я старался слишком сильно, в какой-то момент даже стало частью проблемы моего засыпания. Мои глаза оставались закрытыми, и дышал я нарочито ровно, надеясь, что подругу это обманет и, решив, что всё получилось, она почувствует себя свободной уйти туда, куда ей теперь положено. Но ничего не вышло. - Хочешь, споём что-нибудь? – предложила девушка тихо-тихо, и я, благодарный за это предложение, молча покивал. – Нашу обычную колыбе… - Нет! – торопливо отказался я, а затем заставил себя собраться и объяснил спокойнее: – Не нужно нашей колыбельной. Пусть она ассоциируется с нашим детством, с теми ночами, когда мы оба были… – «живы», так и не удалось закончить мне, но Шугар поняла. Деловито постучав пальчиками по моей груди в якобы задумчивом ритме, она с деланной бодростью подытожила: - Хорошо. На свете полно песен, которые не менее прекрасны. Нам просто нужна самая подходящая. Есть что-нибудь на примете? Подумав с минуту, я вдруг озарился идеей. Была одна ‘самая подходящая’ песня. When all our tears have reached the sea // Когда все наши слёзы достигнут моря , – начал я негромко, и Шугар навострила ушки. Part of you will live in me // Частичка тебя останется жить во мне Way down deep inside my heart // Глубоко-глубоко в моём сердце Я сделал вынужденную паузу, захваченный эмоциями, и тогда, выручая меня, вступила Шугар, уже узнавшая песню и, в меру своих возможностей, уловившая мелодию:

The days keep coming without fail // Дни исправно сменяют друг друга A new wind is gonna find your sail // Новые ветра наполнят твои паруса That’s where your journey starts // Вот тогда-то и начнётся твоё путешествие You’ll find better love // Ты обретёшь новую любовь Strong as it ever was // Сильную, как и прежде Deep as the river runs // Глубокую, как речной поток Warm as the morning sun // Тёплую, как утреннее солнце Please remember me // Пожалуйста, помни обо мне

«Я никогда тебя не забуду», подумал я, всё с той же тянущей тоской, но без убийственно надрывного отчаяния – его Шугар отвела от меня, своей добротой и заботой, и хотя я знал, что лишь ненадолго, но испытать даже временное облегчение было невероятным благом. Я чувствовал себя усталым и разбитым, но не одиноким. Расслабленным и неспешным, как моё сердцебиение, голосом я тихо присоединился к Шугар, иногда теряя строчку на завершении.

Just like the waves down by the shore // Сродни накатывающим прибрежным волнам We’re gonna keep on coming back for more // Мы тоже станем возвращаться за чем-то большим ‘Cause we don’t ever wanna stop // Ведь мы никогда не хотели останавливаться Out in this brave new world you seek // А там, в новом мире, который ты ищешь Over the valleys and the peaks // За долинами и горами And I can see you on the top // Я так и вижу тебя на вершине You’ll find better love // Ты обретёшь новую любовь Strong as it ever was // Сильную, как и прежде Deep as the river runs // Глубокую, как речной поток Warm as the morning sun // Тёплую, как утреннее солнце Please remember me // Пожалуйста, помни меня

Примерно к началу миддла я уже вяло отметил, что «отъезжаю». Голос Шугар менял тональность в соответствии с накалом этого момента в песне и её собственных чувств по поводу происходящего, но, культивируя мою сонливость, не переходил пределы громкости, которая чуть-чуть превышала шёпот.

You’ll find better love // Ты обретёшь новую любовь Strong as it ever was // Сильную, как и прежде Deep as the river runs // Глубокую, как речной поток Warm as the morning sun // Тёплую, как утреннее солнце Please remember me // Пожалуйста, помни обо мне You’ll find better love // Ты обретёшь новую любовь Strong as it ever was // Сильную, как и прежде Deep as– // Глубокую, как…

Её голос в повторяемом раз за разом припеве лился с обдуманной монотонностью, обволакивая меня тёплой, как прогретый пляжный песок, иллюзией безопасности и чего-то приятного, как запах маминых духов, и я проваливался в нечто мягкое, лишённое цветов и текстуры, и… Когда Шугар ушла, я уже не слышал. [1] Bayview – некогда промышленный крупный район на берегу залива Сан-Франциско. Последние десятилетия переориентировано застраивается и развивается в сторону нужд местных жителей и туристов [2] я же не должна всерьёз делать сноску о том, какой оригинальной фразой играет Курт, правда же? Хочу сказать… ну правда. Я и без того вечно делаю кучу сносок о том, что, наверняка, всем известно, но тут уж – совсем как-то по перебору будет :Ъ [3] Lost boys – отсылка на персонажей уже поминаемого прежде “Peter Pan” Дж. Барри [4] The Human Torch (a.k.a. Johnny Storm) – персонаж комикс-вселенной “Marvel”, созданный Стэном Ли и Джеком Кёрби в 60-х; входит в состав Фантастической 4ки, помимо менее значительных супергеройских коалиций (во-о-от об этом я и говорила – малополезные сноски о том, что всем известно, хотя бы при помощи гугла всемогущего) *заглавная песня главы – “Please Remember Me” by Tim McGraw (хотя более позднее исполнение Джона Барроумэна лично мне ближе и роднее, пусть они на беглый взгляд мало чем различаются; должно быть, дело в голосе)